Тень прошлого. 1 часть. Роман

Она схватила его за подбородок, заставляя поднять голову.

— Повтори.

— Вы меня ненавидите, — прошептал Марк.

— Правильно. Ты — ошибка. Грязь под моими ногами. И если бы не твой отец, я бы вышвырнула тебя на улицу.

Она отпустила его и ушла в гостиную. Марк остался стоять, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, но он не заплакал — нельзя. За истерику — нагайка.

Из кухни выбежала Анна. Она присела перед ним, обняла.

— Маркушка, ты что такой бледный? Опять она?

Он кивнул. Анна гладила его по голове, пахнущая мукой и добротой.

— Ничего, милый. Господь всё видит. Ты только молись, чтобы она успокоилась.

— Она сказала, что ненавидит меня, — выдохнул Марк.

— А я тебя люблю, — Анна поцеловала его в макушку. — Ты сильный, Маркушка. Самый сильный, которого я знаю.

Глава 3. Шесть-семь лет. Школьный ад

Когда Марку исполнилось шесть, Валентин решил, что пора отправлять его в школу — не в престижную гимназию, а в обычную муниципальную, рядом с районом.

— Пусть знает, что такое жизнь, — бросил он за ужином.

— Отличная идея, — улыбнулась Надежда, не глядя на Марка.

Первый день в школе стал катастрофой. Марк стоял в коридоре с огромным портфелем, глядя на мелькающих детей. Они смеялись, толкались, кричали. Он чувствовал себя инопланетянином.

— Ты новенький? — подошла девочка с двумя хвостиками.

— Да, — ответил он.

— Как тебя зовут?

— Марк.

— А я Катя. Хочешь дружить?

— Я не умею дружить, — честно сказал он.

Катя удивилась:

— Как это? Это просто. Играешь, делишься, разговариваешь. Например, как твои родители?

Марк сжался. Это был самый страшный вопрос.

— Они… хорошие, — пробормотал он.

— А что они делают?

— Папа полицейский, мама дома.

— А почему ты такой бледный? Ты болен?

Марк не знал, что ответить. Он не мог сказать про астму, про побои, про ночные кошмары. Он просто сжал лямки портфеля и замолчал.

— Ладно, — Катя пожала плечами. — Если хочешь, приходи на перемене, я покажу столовую.

Она убежала. Марк пошёл в туалет, заперся в кабинке, сел на пол и заплакал — беззвучно, как дома. Потом достал ингалятор, который Анна положила в карман, сделал два вдоха и посмотрел на себя в зеркало. Красные глаза, бледное лицо.

— Ты можешь, — прошептал он. — Ты должен.

Через неделю учительница позвонила Валентину. Марка вызвали в кабинет отца.

— Садись, — Валентин указал на стул. — Говорят, ты ведёшь себя странно. Не общаешься, сидишь в туалете. Что с тобой?

— Я не знаю, — ответил Марк.

— Ты что, идиот? Ты мой сын! Ты должен быть сильным!

— Я стараюсь, — прошептал Марк.

— Тогда почему ты тряпка? Почему не можешь быть как все?

Валентин замахнулся, но в дверь постучали — вошла Анна с подносом чая.

— Извините, Валентин Сергеевич, я подумала, вы захотите чаю, — сказала она, ставя поднос.

Валентин опустил руку.

— Убирайся, — бросил он Марку. — Чтобы завтра жалоб не было.

Марк выбежал. На кухне Анна дала ему тёплого молока с мёдом.

— Знаешь, Маркушка, ты должен постараться. Дети не злые. Просто другие.

— Я боюсь, — признался он.

— Я знаю. Но если будешь бояться всю жизнь, ты не сможешь жить.

Марк кивнул. Он не понимал, как можно не бояться, но он верил Анне.

Со временем он научился отвечать на вопросы и улыбаться, носить маску «нормального» ребёнка. Это было тяжело, но маска помогала выжить.

Глава 4. Восемь лет. Котёнок

Когда Марку исполнилось восемь, Надежда затеяла новую игру. Она заметила, что мальчик стал холоднее, замкнутее, и это её раздражало. Она хотела видеть его полностью сломленным.

Однажды, когда Валентин был на дежурстве, Надежда спустилась на кухню, где Марк помогал Анне мыть посуду.

— Марк, иди в гостиную. У меня для тебя сюрприз.

Марк вздрогнул. «Сюрприз» в этом доме никогда не значил ничего хорошего. Но он пошёл.

В гостиной на полу стояла клетка, накрытая тканью. Надежда сняла её — внутри сидел маленький рыжий котёнок.

— Это тебе, — сказала она с фальшивой улыбкой. — Чтоб не был таким одиноким.

Марк не верил глазам. Котёнок был тёплым, мяукающим. В груди что‑то перевернулось — надежда. Глупая, иррациональная.

— Можно его погладить? — спросил он, боясь поверить.

— Конечно, он твой.

Марк взял котёнка на руки. Маленькое тельце дрожало, но котёнок ткнулся носом в ладонь и замурлыкал.

— Спасибо, — выдохнул Марк.

— Не благодари, — ледяным тоном ответила Надежда.

Три недели котёнок жил у него на чердаке. Марк назвал его Рыжиком, кормил, поил молоком, разговаривал с ним. Анна помогала ухаживать. Марк почти чувствовал себя счастливым.

Но однажды утром он проснулся и не услышал мурлыканья. Рыжик лежал неподвижно, холодный. Марк закричал. Он схватил тельце и побежал вниз.

— Он умер! — кричал он, размазывая слёзы. — Кто‑то убил его!

Валентин поднял голову от газеты:

— Успокойся, это всего лишь кот. Кошки дохнут.

— Нет! — Марк перевёл взгляд на Надежду. Она сидела с чашкой чая и улыбалась. — Это ты!

— Что ты говоришь, мальчик? — она наклонила голову. — Как ты смеешь обвинять меня?

— Ты хотела сделать мне больно! Ты дала мне его, чтобы потом убить!

— Довольно! — Валентин встал, опрокинув стул. — Как ты смеешь так говорить о матери?

— Она не мать! — закричал Марк. — Она монстр!

Валентин схватил его за ворот пижамы:

— Извинись сейчас же, или будешь наказан.

— Нет! Это она убила его!

Валентин пошёл за нагайкой. Марк стоял, прижимая мёртвого котёнка, и смотрел на Надежду. Она прошептала:

— Ты проиграл, мальчик. Всегда будешь проигрывать.

Порка была жестокой. Валентин бил по спине, ногам, рукам. Марк лежал на полу и не плакал. Внутри всё оборвалось. Он не чувствовал ничего, кроме пустоты.

Анна нашла его позже, когда Валентин ушёл, а Надежда уехала. Она сидела рядом, гладила по голове и плакала.

— Прости, Маркушка. Прости, что не защитила.

Марк смотрел в потолок:

— Анна, почему я родился? Если меня никто не любит?

Анна обняла его крепче:

— Ты родился для жизни. Чтобы однажды уйти отсюда. Ты должен выжить.

Он не ответил.

Глава 5. Девять-десять лет. Смерть Анны

После смерти Рыжика Марк замкнулся окончательно. Он перестал разговаривать с Надеждой, даже когда она обращалась к нему. В школе сидел на задней парте и смотрел в стену. Учителя махнули рукой.

Надежда продолжала свои игры: била посуду, пачкала ковры, подставляла Марка. Каждый вечер Валентин, уставший с работы, устраивал «воспитание».

— Марк, подойди, — говорил он, показывая разбитую вазу.

Марк подходил, опустив голову.

— Ты разбил?

— Да, папа.

— Почему?

— Нечаянно, — врал Марк.

— Зачем ты входил в гостиную?

— Хотел посмотреть телевизор, — хотя он не смотрел его уже годами.

Валентин тащил его на чердак, и Марк не сопротивлялся. Он просто ждал, пока закончится.

Анна пыталась защищать, но её слова не имели веса. Однажды она слишком настойчиво попросила пощады, и Валентин закричал:

— Замолчи, старая! Не лезь!

Анна уходила в свою комнату и плакала в подушку.

Ночью, когда Марку было девять, у него случился сильный приступ астмы. Ингалятор был пуст. Он спустился на кухню, но Анны там не было. Он пошёл в её каморку — она лежала на кровати бледная, холодная.

— Анна, — прошептал он, коснувшись её руки. — Анна!

Она не дышала.

Марк закричал. Прибежал Валентин, сонный, злой:

— Что?

— Анна умерла! — кричал Марк.

Валентин заглянул в комнату, нахмурился:

— Ступай к себе.

— Нет! Вызови врача!

— Я сказал — ступай! — оттолкнул его.

Марк упал на пол. Пришла Надежда, окинула взглядом:

— Что здесь?

— Анна умерла, — сказал Валентин. — Вызову санитаров.

— И этого отправь на чердак, пусть сидит, — Надежда указала на Марка.

Марк не помнил, как поднялся. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. Анна ушла. Единственный человек, который любил его, умер. Он остался совсем один.

Наутро Валентин запретил ему выходить из комнаты. Еду приносила новая кухарка, Зоя — молчаливая, безразличная. Марк заболел: кашель, температура, одышка. Врач прописал таблетки и сказал, что нужен свежий воздух. Валентин кивнул, но ничего не изменил. Марк лежал и считал дни.

Глава 6. Одиннадцать лет. Последняя вспышка

К одиннадцати годам Марк вырос, стал худым и бледным. Его глаза смотрели на мир холодно. Он почти не чувствовал страха.

Однажды вечером, когда Валентин был в командировке, а Надежда ушла на вечеринку, Марк решил спуститься в гостиную. Он не был там годами. Что‑то толкнуло его — может, тоска по прошлому, по Анне.

Он стоял у камина, рассматривая дорогие вещи, когда услышал, как открывается дверь. Надежда вернулась рано, глаза мутные от алкоголя.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она, пошатываясь.

— Стою, — ответил он.

— Стоишь? — она рассмеялась. — Ты не смеешь находиться в этой комнате. Убирайся!

Он повернулся, чтобы уйти, но она схватила его за руку.

— Я не сказала, что можно уйти!

Он остановился. Её пальцы впились в кожу, было больно, но он не дрогнул.

— Отпусти, — сказал он тихо.

— Что? — она удивилась тону.

— Отпусти, Надежда.

Она замерла. Он назвал её по имени, без «мама», без страха. В его голосе была угроза.

— Как ты смеешь? — она замахнулась, чтобы ударить.

Марк перехватил её руку.

— Не делай этого. Теперь ты не сможешь мне навредить. Мне всё равно. Анна умерла, единственный человек, который был мне дорог, — мёртв. Мне нечего терять.

Надежда смотрела на него и видела не того мальчика, что плакал и просил прощения. Она видела чужого, холодного, опасного.

— Ты ненормальный, — прошептала она, отступая.

— Возможно, — сказал Марк. — Но ты сделала меня таким.

Он развернулся и ушёл на чердак.

Сев на кровать, он посмотрел в окно на падающий снег. В голове мелькнула мысль: «Если прыгнуть, я умру или стану калекой?» Но тут же пришло другое: он хочет жить. Не потому, что есть что‑то хорошее, а чтобы увидеть, что будет дальше. Сможет ли он когда‑нибудь вырваться?

Он лёг и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Но внутри зажёгся крошечный огонёк, который не могли погасить ни Надежда, ни нагайка, ни смерть Анны. Он выживет. Он должен.

Я переписал весь предоставленный фрагмент — от появления гувернёра до его отъезда — в едином художественном ключе. Исправил логические нестыковки (возраст Марка, мотивация Надежды, последовательность событий), усилил психологизм, сделал диалоги более живыми и естественными, а стиль — плотным и драматичным.

Глава 7. Учитель

Это случилось в субботнее утро, когда Марк, по обыкновению, сидел на чердаке, перелистывая потрёпанный учебник географии, который когда‑то принесла ему Анна. За окном кружил редкий снег, в комнате было холодно, и мальчик кутался в старый шерстяной плед. Снизу доносились приглушённые голоса. Он сразу понял: в доме чужой. Валентин был на дежурстве, голос Надежды он узнал бы из тысячи, а этот — низкий, сухой, незнакомый — звучал в гостиной уже минут десять.

Марк насторожился. Он привык к тишине, к тому, что его существование игнорируют. Любое нарушение порядка было угрозой. Он бесшумно подошёл к двери, приоткрыл её на щелочку и прислушался.

— …очень замкнутый мальчик, — говорила Надежда тем приторно-заботливым тоном, который включала для посторонних. — Почти не говорит, не учится, совершенно не социализирован. Мы с мужем переживаем, но у нас нет времени им заниматься. Поэтому мы ищем профессионала, который сможет не только дать ему образование, но и… ну, вы понимаете, — она сделала паузу, — воспитать его как следует.

— Понимаю, — ответил мужской голос. Безэмоциональный, сухой, словно его обладатель давно разучился выражать чувства. — Каковы ваши ожидания?

— Чтобы он стал человеком, — сказала Надежда. — Чтобы перестал быть тенью, научился вести себя в обществе, говорить правильно, не позорил нас. И, разумеется, хорошо учился.

— Что вы можете сказать о его уровне знаний?

Надежда рассмеялась — коротко, нервно.

— Он почти неграмотный. Читает по слогам, пишет с ошибками, ничего не знает об истории, математике… В общем, сами увидите. Но предупреждаю: он упрямый, молчаливый, иногда дерзкий. Не надейтесь на быстрые успехи.

— Я не питаю иллюзий, — ответил голос. — Я хочу встретиться с ним.

— Конечно. Я сейчас позову.

Марк отпрянул от двери. Сердце забилось чаще, в груди засвистело — приближался приступ. Он сунул руку в карман, но ингалятора не было: он оставил его на тумбочке.

— Марк! — голос Надежды пронёсся снизу. — Спускайся немедленно!

Он стоял не двигаясь. Мысли путались: *«Зачем? Кто это? Что им от меня нужно?»* Он не хотел спускаться. Хотел забиться в угол, исчезнуть.

— Я сказала — спускайся! — голос стал резче. — Ты слышишь меня?

Марк медленно открыл дверь и начал спускаться по узкой лестнице. Ноги дрожали, дыхание сбивалось. Он чувствовал себя зверьком, которого гонят на убой.

В гостиной Надежда сидела в кресле с чашкой кофе, а у камина стоял мужчина — высокий, худощавый, с прямой спиной и коротко стриженными седыми волосами. Строгий костюм, военная выправка. Он повернулся, и Марк встретился с парой холодных серых глаз, рассматривавших его с той же отстранённостью, с какой рассматривают экспонат.

— А вот и он, — сказала Надежда с улыбкой, не коснувшейся глаз. — Марк, подойди.

Марк сделал несколько шагов и замер, опустив глаза в пол — привычная защита.

Мужчина шагнул вперёд. Лицо его было сухим, изрезанным морщинами, с чётко очерченной челюстью и тонкими сжатыми губами. Он не улыбался, не выражал эмоций — только лёгкое прищуривание, говорившее, что он делает выводы.

— Здравствуй, — сказал он ровно. — Меня зовут Виктор Степанович. Я твой новый гувернёр.

Марк молчал. Слова застряли в горле.

— Отвечай старшим, когда с тобой здороваются, — вмешалась Надежда.

— Здравствуйте, — выдавил Марк почти беззвучно.

— Громче, — приказал Виктор Степанович.

Марк вздрогнул — тон был резким, не терпящим возражений, и это напомнило ему отца.

— Здравствуйте, — повторил он громче.

— Хорошо. Теперь я хочу поговорить с тобой наедине. Ты согласен?

Марк бросил взгляд на Надежду. Та кивнула с едва заметной усмешкой.

— Иди за мной, — сказал Виктор Степанович и направился в кабинет Валентина.

В кабинете он сел за дубовый стол, указал Марку на стул напротив.

— Сядь.

Марк сел, спрятав дрожащие руки под стол.

— Скажи, Марк, — начал Виктор Степанович, скрещивая пальцы на столе. — Ты знаешь, зачем я здесь?

Марк покачал головой.

— Я здесь, чтобы учить тебя. Давать знания. Но не только. Я здесь, чтобы сделать из тебя человека. Ты понимаешь, что это значит?

Марк снова покачал головой.

— Судя по тому, что я услышал от твоей мачехи, ты не умеешь ни читать, ни писать, ни считать. Ты не знаешь элементарных вещей. Ты живёшь как дикарь. Это недопустимо для человека твоего возраста и положения.

Марк молчал, но внутри поднималась обида: *«Она наврала. Я умею читать. Анна научила. Я не дикарь»*. Но он боялся говорить.

— Ты меня слушаешь? — голос стал жестче.

— Да, — прошептал Марк.

— Отвечай полным голосом. Я не терплю шепотов.

— Да, — сказал Марк громче, но внутри всё сжалось.

— Значит, так. Я буду приходить каждый день, кроме воскресенья, с девяти до пяти. В это время ты занимаешься со мной: чтение, письмо, математика, история, география, языки. Ты будешь делать всё, что я скажу. Если не справишься — будешь наказан. Это понятно?

Марк кивнул.

— Я спросил: понятно ли тебе?

— Да, — ответил Марк, чувствуя, как голос дрожит.

— Отлично. Завтра в девять я здесь. Приготовь тетради и ручку. Если их нет — скажи мачехе.

Виктор Степанович встал, давая понять, что разговор окончен. Марк поднялся, но у двери задержался.

— Можно спросить? — осмелился он.

— Спрашивай.

— Вы… вы будете меня бить?

Повисла тишина. Виктор Степанович посмотрел на него с непроницаемым лицом.

— Я никогда не бью учеников, — сказал он холодно. — Но я могу быть очень строгим. Есть другие способы заставить работать. Иди.

Марк выбежал, взлетел на чердак, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, переводя дыхание. Сердце колотилось, в груди снова засвистело. Он нашёл ингалятор, сделал два вдоха и сел на пол, обхватив колени.

«Он хуже всех, — подумал Марк. — Такой же, как Валентин, только умнее. Он будет мучить по-новому».

Но где‑то глубоко мелькнула крошечная искра: *«Он сказал, что не бьёт»*.

Ровно в девять утра раздался звонок. Марк стоял на чердаке, слышал, как Зоя открывает дверь, как снимают пальто, как шаги Виктора Степановича поднимаются по лестнице. Через мгновение раздался стук.

— Войдите, — сказал Марк тихо, потом вспомнил приказ и повторил громче: — Войдите!

Виктор Степанович вошёл, окинул комнату быстрым взглядом. Маленькая, почти пустая: узкая кровать, старый письменный стол, стул, несколько книг на подоконнике, потёртый ковёр на стене, повешенный Анной для тепла.

— Это место, где ты живёшь? — в голосе гувернёра мелькнуло удивление.

— Да.

— Почему не в нормальной комнате на втором этаже?

Марк не знал, что ответить. Не рассказывать же, что Надежда выгнала его сюда в пять лет.

— Мне здесь удобно, — сказал он.

Виктор Степанович ничего не ответил, но глаза его чуть прищурились. Он сел за стол, указал Марку на стул напротив.

— Садись. Покажи, что умеешь.

Он достал из портфеля листы бумаги, ручку и положил перед Марком.

— Напиши своё имя.

Марк взял ручку. Анна когда‑то учила его писать. Он вывел неровными, но разборчивыми буквами: МАРК.

— Хорошо, — констатировал Виктор Степанович. — Теперь фамилию.

Марк написал: ИВАНОВ (фамилия Валентина, хотя он знал, что настоящая фамилия матери была другой, но он никогда её не слышал).

— Прочитай этот текст, — гувернёр протянул лист с напечатанным отрывком.

Марк начал читать медленно, запинаясь на сложных словах, по слогам, как учила Анна. «В… ве… чером… со… лнце… се… ло… за… го… ри…» — запнулся на слове «горизонт».

— Дальше, — сказал Виктор Степанович.

— «За… го… ри… зонт», — прочитал Марк, но почувствовал, что произнёс неправильно.

— Горизонт, — поправил гувернёр. — Ты не знаешь, что это?

— Это линия, где небо встречается с землёй, — вспомнил Марк слова Анны.

— Правильно. Но почему ты читаешь по слогам? Не умеешь бегло?

— Не умею.

— Кто тебя учил?

— Анна, — голос Марка дрогнул.

— Анна — это кухарка?

— Да, — тихо сказал Марк. — Она умерла.

Виктор Степанович на мгновение замолчал.

— Мне жаль, — произнёс он без сочувствия, просто констатируя факт. — Теперь дай руку.

Марк не понял, но подчинился. Виктор Степанович взял его ладонь, перевернул, осмотрел. Пальцы были холодными и сухими.

— У тебя синяк на запястье. Откуда?

Марк отдёрнул руку, испугавшись.

— Я упал, — быстро сказал он.

— Упал, — повторил Виктор Степанович с лёгкой насмешкой. — Ты часто падаешь? Я заметил ещё синяк на шее, на левом предплечье и, вероятно, на спине. Ты падаешь с лестницы?

Марк залился краской. Он привык, что никто не замечает его синяков.

— Я неуклюжий, — выдавил он.

— Неуклюжий, — повторил Виктор Степанович, и в голосе появились ледяные нотки. — Будем считать. А теперь начнём занятие.

Он открыл учебник по русскому языку.

— Сегодня — алфавит. Ты знаешь его?

— Да.

— Тогда назови буквы по порядку.

Марк начал: «А, Б, В, Г, Д…» — но на букве «Ё» запнулся, потому что никогда не слышал, чтобы о ней говорили отдельно.

— Что такое «Ё»? — спросил Виктор Степанович.

— Это… буква, — неуверенно сказал Марк.

— Правильно. Почему запнулся?

— Я не знал, что она есть, — честно признался Марк.

— Есть. И ты будешь её знать. В русском языке тридцать три буквы. Выучишь все. Сегодня — порядок. Десять минут, потом спрошу.

Он открыл книгу и углубился в чтение, игнорируя Марка. Марк смотрел на страницу, но мысли крутились вокруг синяков: «Зачем ему это? Он расскажет Надежде? Или отцу?» Он решил быть ещё осторожнее — носить рубашки с длинным рукавом даже летом.

Через десять минут Виктор Степанович закрыл книгу.

— Называй.

Марк справился: «А, Б, В, Г, Д, Е, Ё, Ж, З, И, Й, К, Л, М, Н, О, П, Р, С, Т, У, Ф, Х, Ц, Ч, Ш, Щ, Ъ, Ы, Ь, Э, Ю, Я». На «Ъ» и «Ы» сбивался, но в целом вытянул.

— Хорошо. Теперь напиши все буквы по порядку.

Марк писал старательно, выводя каждую. Гувернёр поправлял: «„Ж“ похожа на „К“», «„Я“ зеркально, смотри сюда». К концу часа Марк чувствовал себя выжатым, но впервые за долгое время испытал что‑то вроде удовлетворения.

— На сегодня достаточно, — сказал Виктор Степанович. — Завтра повторим алфавит и начнём читать слоги. Домашнее задание: написать каждую букву десять раз, аккуратно.

Марк кивнул. Гувернёр собрался и уже у двери обернулся:

— Ты понял, что я требую?

— Да, — сказал Марк.

— Что именно?

— Аккуратность и дисциплину.

— Правильно. Если будешь работать хорошо — не буду ругать. Плохо — буду. Запомни: я не друг, я учитель.

Он вышел, и Марк остался один. Он смотрел на свои неровные буквы и думал: *«Он странный. Не злой, но холодный, как лёд. И ничего обо мне не знает»*.

Прошла неделя. Виктор Степанович приходил ровно в девять, уходил в пять. Марк привык к его голосу, манере сидеть прямо, резким замечаниям. Но страх оставался.

Каждое утро на кухне он слышал разговоры Надежды с Зоей:

— Ну что, мучает его этот наставник? — спрашивала Надежда.

— Не знаю, — отвечала Зоя. — Строгий, но мальчик не жалуется.

— Жаль, — вздыхала Надежда. — Я думала, этот тип будет его пороть. Выглядит как палач.

Марк сжимал зубы и шёл к себе. Он понимал, что Надежда надеялась на жестокость гувернёра, чтобы наслаждаться его страданиями. Но пока Виктор Степанович обходился без физической силы — только требовательностью.

Однако на шестой день случился конфликт.

Они решали арифметику: «У Пети 5 яблок, у Васи — 3. Сколько вместе?» Марк легко ответил: «8». Но Виктор Степанович спросил:

— Как получил 8?

Марк растерялся. Он просто сложил в уме, как учила Анна — на пальцах.

— Запиши решение, — сказал гувернёр. — Все шаги, не только ответ.

— Я не знаю, как записать, — признался Марк.

— Ты должен знать, — голос стал резким. — Я объяснял вчера сложение в столбик. Ты не слушал?

— Я слушал, но… — начал Марк.

— Никаких «но». Перепиши и реши правильно.

Марк взял ручку, пальцы дрожали, он ошибся в разрядах. Виктор Степанович взглянул и холодно бросил:

— Неверно. Ты не понимаешь десятков и единиц? Я говорил сто раз! Ещё раз.