Слеза Бога. Художественный фильм в прозе

Слеза Бога

Художественный фильм в прозе

Владислав Писанов

© Владислав Писанов, 2026

ISBN 978-5-0070-9154-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Владислав ПИСАНОВ

СЛЕЗА БОГА

ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ФИЛЬМ В ПРОЗЕ

«Далеко этот мальчик пойдёт».

Александр Пушкин о Лермонтове

«Если бы этот мальчик остался жив,

не нужны бы были ни я, ни Достоевский».

Лев Толстой о Лермонтове.

СЦЕНА 1. В станице Грозной

Обычная чеченская сакля, может, чуть больше остальных мазанок. Внутри — простое убранство: стол, несколько стульев, топчан за ширмой, на которую наброшен цветастый яркий плед.

На первом плане — двое мужчин. Из-за приоткрытой ширмы виден лежащий на топчане человек, он спит. Двое тихо беседуют.

— А, знаешь, как по-чеченски будет «человек»?

— И как?

— Адам.

— Серьёзно? А Ева — как?

— А женщина — не человек.

Собеседники расхохотались.

В комнате у открытого окна сидит солдат Пётр Султанов, лузгает арбузные семечки, сплёвывая наружу. Ранняя осень на Кавказе тепла, это вам не слякотный Петербург. Опытный офицер, разжалованный за дуэль в рядовые, он уже два года воюет в этих горах. Это он затеял «лингвистическую» беседу.

В глубине комнаты, на деревянном топчане лежит раненый. Он укрыт лоскутным одеялом. Заострившееся лицо с нервными чертами выражает страдание, в бессознании он временами тихо постанывает. Корнет Руфин Дорохов, командир летучего отряда казаков-пластунов, сын знаменитого генерала, героя 1812 года, был ранен вчера в стычке с отрядом Шамиля. Казаки вытащили командира из пекла.

За низким округлым столиком, сидя на ковровой подушке, примостился поручик Михаил Лермонтов. Он одет в длиннополый шелковый темно-зеленый халат с золотыми узорами, опоясан толстым шнурком с золотыми желудями на концах. Под халатом — зелёные же армейские брюки и белая рубаха.

Круглое лицо, припухлый нос, сосредоточенный взгляд на бумаги, которые он быстро заполняет какими-то строками.

Вокруг кружит толстая муха. Он пытается её отогнать гусиным пером, роняя на бумагу капли чернил.

— Миха гонит муху, — небрежно проронил Султанов.

Ответа не получил.

— Мишель стремится в Ля Рошель, — снова попытался подначить сосредоточенного на письме товарища скучающий Пётр.

Но снова — безответно.

— Зачем тебе этот татарский язык? — насмешливо задаёт он риторический вопрос, не оставляя попытки затеять разговор.- Лучше уж стихи пиши, они и дам привлекают, и денежное довольствие.

— Какое там довольствие…? — вдруг живо откликается Лермонтов, — слёзы это, а не деньги. А нашим дамам «денежное довольствие» ныне важнее поэтических охов и вздохов. Зато за «Смерть поэта», как ты знаешь, меня сюда сослали.

— Ой, как будто, это тебя урезонило! — снова засмеялся Султанов.

— Да, попробуй Терек урезонить…., — в тон ответил собеседник. И задумался.

Спокойное лицо поэта, украшенное щегольскими усиками, скрывает бурю эмоций: где-то там, в его голове рождаются строки:

«Терек воет, дик и злобен

Меж утёсистых громад.

Буре плач его подобен,

Слёзы брызгами летят…».

Муха прекращает жужжать, сев на белёную стену сакли.

Лермонтов быстро кладёт перо, хватает лежащий тут же пистолет.

Выстрел! — на стене остаётся только чёрное пятно, внутри которого виден оплавленный свинец.

— Браво! — символически, похлопав пальцами левой ладони о сжимающий семечки правый кулак, зааплодировал Султанов.

— Слушай, Мишель, при такой меткости, почему ты того французишку не прихлопнул? — снова спросил он.

— А, знаешь, хотелось! — бросил пистолет на стол Лермонтов. — Так хотелось за Пушкина отомстить, аж скулы свело!

— И, чего же ты в воздух пальнул, как в копеечку?

— Честно? Пожалел дурака-мальчишку. Да и…, — он задумался. — Представь: прибил бы я его, так теперь не с тобою бы сидел, а кандалами бы звенел. Я и без того у государя не в фаворе. Не хватало ещё, чтобы из-за меня новая война с французами разгорелась.

— Да, убил ты его, Мишель, убил, — раздался хриплый тихий голос с лежанки. — Ты его реноме растоптал, достоинство его расстрелял. Он ведь…, — Дорохов закашлялся, — он ведь пытался уверить всех, что Лермонтов промазал. Так весь Петербург его на смех поднял. Все знают твоё владение оружием.

— Эх, это ж я выстрелом разбудил тебя, прости, Руфин Иванович, — с досадой хлопнул себя по колену поручик. — А тебе лежать надо, силы беречь. Путь на лечение предстоит трудный, длинный.

— Бог даст, выправлюсь, — ответил Дорохов. — А тебе, Мишель, поручаю мою сотню возглавить. Генерал поддержит.

— Как же так, Руфин Иванович, я ж тут недавно совсем, есть более опытные воины под вашим началом.

— Сил нет у меня спорить. Прикажи всем десятникам собраться, — он закашлялся, потом кивнул Султанову: — А ты, Петя, проследи.

Примерно через час во дворе сакли собрались люди. Огромные бараньи шапки выглядели причудливо: скопление мягких скал. Со стороны казалось, что толпа диких горцев оживлённо гыркает о чём-то о своём, да только слова русские вылетают.

И вот все разом стихли, повернулись к двери сакли, в проёме которой показался Руфин Дорохов, опирающийся раскинутыми в стороны руками на Султанова и Лермонтова. Голова его, свесившаяся на грудь, медленно поднялась.

— Братцы, — прохрипел он тихо, — отбываю я рану заживлять. Слушайте, как меня вот этого молодца — Михаил Лермонтов, поручик. Человек храбрый, отчаянный, и умелый не хуже нашего. В летнем походе обоих нас чуть не изрубили татары. Спина к спине стояли, только его сабля и нежданная выручка спасли нас. Любите его.

— Верим тебе, Руфин Иванович, — вышел из толпы осанистый мужик в горской папахе, в бурке с серебряными газырями. — А проверить-то мы его можем, молодца этого?!

— Хм…, — усмехнулся раненый корнет, — традицию я отменить не могу. Попробуй, Григорий.

И тут же в воздухе раздался короткий свист. То казачья нагайка, взвившись над головой Лермонтова, подбросила в воздух его белую офицерскую фуражку, кончик уха сверху чуть закровил. Фуражка же, перевернувшись в полёте, снова упала на голову поручика. Толпа напряглась.

Лицо Михаила не дрогнуло, лишь стало чуть бледнее. Глаза, сузившись, сверкнули сталью.

Притихнув, люди внимательно вглядывались в него, пытаясь угадать реакции: струхнул ли новичок или выдержал наскок?

— Хорошо, — глянул Лермонтов в ухмыляющиеся лица. Поправил головной убор, кивнул десятнику с нагайкой: — А-ну, давай ещё….

Казак взмахнул рукой, но в этот момент раздался пистолетный выстрел. В поднятом казачьем кулаке осталась лишь рукоять нагайки. Хлыст упал в нескольких метрах в стороне.

Общество охнуло.

— Знатно! — воскликнул десятник. — Научи и нас, ваше высокобродие, так стрелять.

— Научу. А вы меня — так лихо нагайкой владеть.

В толпе прошелестел выдох одобрения. Новенький показал себя неплохо. Что-то будет далее….

— Ну, а кто у вас лучший в сабельном бое? — звонко выкрикнул молодой командир.

Из стоящих вкруг бойцов вышли двое. Один — молодой круглолицый чеченец Адам с лихо надвинутой на затылок тюбетейкой, другой — Степан, русский молодец с роскошными тёмно-русыми усами, но тоже в горском костюме.

Они переглянулись друг с другом, мысленно сверяясь: кто же из них лучше?

— А вы не журитесь, — понял их взгляды Лермонтов, — налетайте на меня смело оба два!

Те пожали плечами и, словно по команде, бросились на Михаила с обнажёнными саблями.

Клинки зазвенели не хрустальными бокалами, а калёной сталью, направленной силой умелых рук. Даже средь бела дня казалось, что от них летели снопы голубых искр. Двое наступали, стремясь всерьёз поразить вызвавшего их дуэлянта, тот, чуть отступая, парировал все удары. Бойцы, кто постарше, поопытнее понимающе кивали: они видели, что офицер отступает хитро, он не вкладывал силу в свои удары, лишь ловко отбивая клинки нападающих.

Всего несколько минут хватило, чтобы напор дороховцев заметно сник: силы бойцов стали иссякать. Тут-то, крутнувшись веретеном, новичок незаметным ударом выбил клинок из рук казака, сверкнув в воздухе, короткая сабля ткнулась остриём в землю. Этот кульбит чуть отвлёк внимание молодого чеченца и…, его оружие тоже оказалось на земле.

— У-у-у-у! — восхищённо пронеслось по толпе, кто-то присвиснул, кто-то гикнул.

Это был гул одобрения и восхищения.

Тут к стоящей толпе, поскрипывая рессорами, подъехала бричка. Товарищи бережно усадили туда раненого Дорохова.

— В юнкерской школе Михаил Лермонтов первым фехтовальщиком был! — Воскликнул он, чуть приподнявшись с сиденья. — Учитесь у него!

Все обратились к отъезжающему с прощальными взглядами, видно было, что «охотники Дорохова» с сожалением прощаются со своим командиром.

— Потешьтесь пока без меня, братцы! — обратился ещё раз раненый к своей команде. — Бог даст — свидимся!

— Трогай!

И бричка резво побежала по ухабистой горной дороге, поднимая облачка тёплой, согретой южным солнцем пыли.

— А что ж стоять, господа десятники, давайте-ка в саклю зайдём, знакомиться будем, — призвал Лермонтов и, резко повернувшись, первым вошёл в низкую дверь.

Казаки гуртом ввалились в комнату, расселись: кто на лежанку, кто просто так на пол. Притихли, ожидая, что скажет новый командир.

Михаил Лермонтов занял своё место у стола, оглядел собравшихся.

— По какому принципу формировались подразделения вашей сотни? — спросил он и уточнил: «Ваши десятки».

В первые мгновения ответом ему было невнятное мычание, потом тот сотник, которого Дорохов назвал Григорием, поднялся с лежанки, заговорил за всех:

— А никакого принципа не было, атаман, просто приходили люди, сами выбирали: в какой десятке службу нести. У кого там приятели были, родня, соседи-хуторяне или так по случайной записи. Руфин Иванович это одобрял, мол, по охоте-то свой за своего в бою лучше стоять будет.

— Понятно, — Лермонтов положил на стол свою белую фуражку. — Садись, Григорий.

И тут же, снова к нему обратился:

— Вот ты, Григорий Сычёв, нагайкой хорошо машешь, а, что ею можно в бою сделать? Или только для фокусов цирковых годна?

— Не обижай, господин офицер, казачью нагайку, ею можно и коня пришпорить, и часового снять, да и рубит кожу врага не хуже кинжального боя….

— Так! — прервал его Михаил Юрьевич. — Сразу давайте договоримся: никаких вашебродиев и господ офицеров, я к вам назначен, хотя и командиром, но как к равным пришёл. Теперь я такой же казак, как каждый из вас. Такой же охотник, как и вы. И учиться у вас премудростям казачьей войны хочу, и вас научить важному. Потому я для вас — атаман или просто Лермонтов. А сдружимся, так и Михаилом называть будете запросто.

— Вы все пришли в сотню своею охотой, вольно, желая доблестью своею и оружием послужить России-матушке, Государю-батюшке, — продолжил он. — Задача наша трудная: нарушать планы неприятеля, знать про него то, что он ещё сам про себя не знает, громить, не давать передыху. В этом деле вы с Руфином Ивановичем Дороховым славно поднаторели, и пороху нюхали, и железо звенящих клинков. Однако ж, его волею и с одобрения генерал-лейтенанта Голофеева, надобно нам с вами сделать перестановку.

— Что за перестановку?

— Чего там начальство чудит опять?

— Лучшее — враг хорошего.

Послышались одновременные нестройные реплики.

— Сейчас вы пойдёте к своим десяткам, поговорите с казаками. Неволить не надо, но и бабские «хочу-не хочу» принимать не буду. Короче, надо сформировать подразделения по профессиональным навыкам. Хороших стрелков — в одну десятку, наездников — в другую, пластуны — в третью, тех, кто может часового тихо снять — в четвёртую и так далее. Понятно?

— Что ж не понять?

— Обмозговать надо.

— Понятно.

— А, если всё могём?

— Ну, не знаю….

Этот гул голосов атаман Лермонтов слушать уже не стал.

Перекрывая общий шум, скомандовал:

— Разойтись! Сбор завтра на рассвете за селом, с южной стороны. Десятки должны быть в новом составе. Начнём с учений.

СЦЕНА 2. Неделю назад. Ставрополь

В ставке генерала А. В. Голофеева. Просторный кабинет на втором этаже крепкого каменного дома, распахнутые окна. Тонкие голубые занавески колышутся от ленивого ветерка.

Просторный стол, заваленный картами местности. Горные хребты Кавказа пересекают их, словно плохо зарубцевавшиеся шрамы.

За столом сидит дородный генерал в белом мундире, с золотыми эполетами, расшитыми галунами и в сверкающих солнцем аксельбантах на гайтанах, толстых витых жёлтых жгутах. Большая голова его с редкими светлыми волосами чуть втянута в плечи, отчего шею не видно и золотой в красной эмали крест Ордена Святого Владимира выглядывает прямо из-под подбородка. Небольшие усы «домиком» тщательно расчёсаны.

Он откладывает перо, аккуратно закрывает изящно инкрустированную чернильницу. Поднимает голову, зовёт громко:

— Михаил Юрьевич, голубчик, зайдите!

Тяжёлая дверь кабинета почти мгновенно распахивается, входит быстрой молодцеватой походкой Лермонтов. Он — в штатном офицерском мундире Тенгинского полка, на тёмно-зелёных плечах — позолоченные эполеты с красным суконным полем, на нём золотым шнурком выведена цифра 20. Эполеты без бахромы, но блестят по краю тремя коваными серебряными звездочками поручика.

— Слушаю вас, Аполлон Васильевич!

— И что же вам, дорогой вы мой офицер по особым поручениям, спокойно-то не живётся, — с некоторой досадой произнёс генерал-лейтенант. В его фразе нет вопросительной интонации, это — констатация неприятного факта.

— Вы же знаете, что находитесь под постоянным прицелом высших чинов, что Государь вами не доволен, — продолжает генерал Голофеев с той же отеческой интонацией. — И всё же позволяете себе непозволительные выходки.

Он тяжело вздохнул.

— Вольно вам было сочинить карикатуру и эпиграмму на генерал-адъютанта Граббе. Павел Христофорович — человек в чинах, вхож в самые высокие кабинеты, а вы его на потеху выставили, мрачным своим сарказмом ославили.

— Помилуйте, да что ж тут обидного!? — воскликнул Лермонтов, хитро улыбаясь. И тут же начал декламировать:

— Скромно прикрытый личиной смиренья,

Ты, государь мой, отменно умён:

В мире спокоен ты, в деле сраженья

Храбр и в совете, как бог просвещён.

— Да-да, это внешне безобино, если не знать ту злую поговорку, которая ходит в войсках: «Храбр, как Граббе и глуп, как Граббе». — Голофеев замолчал, поднял вопросительный взгляд на поручика.

— Ваша светлость, — прозвучал молодой звонкий голос, — коли уж я под прицелом, то научен отстреливаться. И генерал-адъютанту нет нужды на меня обижаться. Знаю я таких….

— Ну, каких таких!? Каких таких!!!?

— На ловлю счастья и чинов он послан нам по воле рока. Смеясь, он дерзко презирал земли чужой язык и нравы…, — продекламировал поэт своё же стихотворение. И добавил:

— Господин генерал, Апполон Васильевич, вы поглядите, что эта немчура творит! Тут вам и генерал Фези, и полковник Клюге фон Клюгенау, и подполковник Пулло, и граф Стенбок…. Они ж горские аулы сжигают дотла, убивают и женщин, и детей! Они тем самым славу русского оружия ничтожат. Горцы-то думают: русские их грабят и убивают….

— Что ж поделать, молодой человек, война-с, без смертей не бывает. А карательные экспедиции по приказу генерала Граббе вполне эффективны.

Голофеев чуть задумался, но продолжил:

— К тому же Павел Христофорович родился в России, герой Бородино, был адъютантом самого Барклая-де-Толли, награды имеет…

— Что же Шамиля не взял наш герой?! — горячась, перебил его Лермонтов. — При штурме Ахульго сколько русских солдат полегло!? А он их гнал и гнал в новые бои. Не русская в нём кровь. Нет в нём жалости к солдату. Меняет он кровь солдатскую на свои награды.

— Не хорошо это, молодой человек, испытанного вояку так конфузить! — возмутился генерал. — Тем более что вы под его началом не служили!

— Мой товарищ по юнкерскому училищу лейб-гвардии Кирасирского полка поручик Николай Мартынов служил, — парировал Лермонтов. — Он рассказывал, какая была пушечная стрельба по крепости Ахульго с нескольких батарей перекрестным огнем. Очевидцы рассказывали: матери своими руками убивали детей, чтобы не попали они в руки русских солдат; целые семейства погибали под развалинами. Были и такие случаи, что мюриды, изнемогая от ран и как бы отдавая свое оружие, наносили смерть тому, кто принимал его. А ночью горцы сделали смелую вылазку и сбили стоявшую на нижнем уступе роту Апшеронского полка. Генерал Граббе послал этой роте строгое приказание немедленно загладить свое позорное поведение и, во что бы ни стало, снова занять покинутое ею место, угрожая в противном случае расстрелять каждого десятого человека. Убийственное приказание было исполнено. Кровавое приказание.

В кабинете повисла тягостная тишина.

— Если будешь храбр, как Граббе

Превратишься в труп.

Генерал собачьей свадьбы,

И как Граббе глуп.

Генерал Россию граббит,

В ранах и хворобе.

Получи, Россия-мать,

Сыновей во гроббе, — вновь процитировал Лермонтов.

— Тоже — ваше? — хмуро поинтересовался Голофеев.

— Александр Пушкин по сходному поводу говорил: «От плохих стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаться, сил нет отказываться». Этот девиз поэта века переживёт.

— Горячитесь вы, юноша, не достоин генерал такой огульной оценки. Но, рассердить его вы сумели. Я получил приказание направить вас в самое пекло, в особую сотню корнета Дорохова, базирующуюся в станице Грозной. Все остальные указания получите от него.

— Так точно, господин генерал! Разрешите идти?

— Идите.

Поручик круто развернулся через левое плечо, сделал два уставных шага по направлению к двери, когда услышал за спиной:

— Постойте, Лермонтов.

Он остановился, как на параде развернулся к говорящему.

— Скажу вам ещё, что Граббе поддержал моё ходатайство о награждении вас за храбрость, проявленную в бою на реке Валерик. Но из Санкт-Петербурга пришёл отказ с пожеланием отправить вас в горячее дело. Так что, не на шутку рассердили вы царствующее семейство и моё вам дружеское пожелание: направьте все свои таланты во славу Царя и Отечества. Тут уж, либо грудь в крестах, либо голова в кустах.

— Так точно, ваша светлость!

— Ступайте.

Поручик вышел, дверь за ним затворилась.

В то же время открылась другая, почти незаметная дверь в соседнюю с кабинетом комнату.

Вошёл, позванивая шпорами и сверкая новым гусарским мундиром, полковник Лев Львович Альбранд. Один рукав его ментика был пуст, заткнут за жёлтый офицерский ремень. Но пышные чёрные усы топорщились воинственно. Их армейский задор скрашивала густая седина на висках. Он слышал весь разговор.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс он. Вздохнул.

— Я бы сказал — ох, уж эти поэты! — подхватил Голофеев. — Всё близко к сердцу принимают, а через это и неприятности на себя навлекают.

— Думаю, что и этот закончит, как Бестужев-Марлинский, — проворчал Альбранд, — Того тоже кинули в мясорубку…. Потом его изрубленное в бою тело несколько раз переходило из рук в руки, да так и осталось у чеченцев. Ни следа не нашли. Только перстень фамильный кто-то вроде бы видел на ярмарке. Тоже был высочайший указ — направить в горячее дело.

— Так Лермонтов этого несчастного Бестужева и копирует, татарский язык учит, эпиграммы пишет, это всё декабристские вольности.

— А слыхали, в солдатах байка ходит, что Шамиль, это и есть Александр Бестужев, перебежавший к горцам и принявший ислам….

Ответом был только тяжёлый вздох.

Они помолчали.

— Не мешкая, Аполлон Васильевич, я с обратной эстафетой к Государю отправляюсь, — продолжил полковник. — А вы уж потрудитесь ещё раз наставить господина Дорохова. В каждой депеше на ваше имя о делах на карте войны, пусть указывает и о поведении, и о мыслях, настроениях поручика Лермонтова. И, конечно, нельзя, чтобы Государь заподозрил нас в благоволении опальному поэту, очень уж он и семейство его злы на потомка шотландца Лермонта, переиначившего свою фамилию на русский лад. Лермонтов…. Кое-кто его с Пушкиным на одну ногу ставит. Но тот ведь плохо кончил.

— Так точно, Ваше сиятельство, — кивнул Голофееев. — А пойдёмте-ка лучше жаркого откушаем перед вашим отъездом, сегодня утром мой денщик прекрасной зайчатинки добыл. Там и вино есть прекрасное из султанских погребов.

СЦЕНА 3. Густая дубрава в горах

Сотня поручика Лермонтова расположилась в секрете. Вечереет.

Лермонтов, Султанов и трое десятников залегли на краю леса, внимательно осматривают в подзорные трубы подступы к реке и стены чеченской крепости Ярык-Аух.

— Река тут бурная, — поясняет дислокацию десятник Григорий Сычёв. — Переходить станем, или на конях…, они нас живо со стен постреляют.

— И везде она такая? — спрашивает Лермонтов.

— Там дальше, верстах в двух отсюда, чечены сделали запруду, получилось как бы озерцо, где они рыбу ловят. Там и мельничку водяную обустроили. Течение стало не сильное, но глубина в ущелье получилась — метра два, а-то и более.

— А что, если рыбачат, то и лодки там есть, и переправиться можно?

— Лодки-то есть, — вступил в разговор Султанов, — только больно уж приметная они цель, а у противника на стенах пушки. Да и, сколько лодок надо, чтобы боевой отряд переправить…? Дай Бог, где-нибудь в камышах одну припрятанную найти.

Он помолчал и добавил:

— Конечно, оттуда они нападения, скорее всего не ждут, но и часовые, и орудия наготове, это несомненно.

— Почему ж не ждут?

Бывалые воины заулыбались, кто-то хмыкнул.

— Так ведь горцы плавать не умеют, — спокойно пояснил за всех Сычёв. — Сами не умеют, думают, и другие не могут. У нас вон в сотне только те, кто на Волге вырос или у моря мало-мало плавают, а остальные, как топоры.

— А мы и не будем плавать, — принял внутреннее решение командир. — Соберите-ка мне группу крепких пластунов, человек пять, что смогут тихо часовых снять и двое-трое взрывников. А сейчас возвращаемся, детали вылазки расскажу, обсудим.