После развода. Старая любовь не ржавеет

Глава 1

Марина

— Бокал просекко, Марина Николаевна? — администратор в белой форме склоняется с улыбкой.

Киваю: пусть будет.

Сегодня можно позволить и пузырьки, и лишние раздумья. Выпускные не каждый день бывают.

В зеркале дорогого салона — женщина сорока шести.

Волосы накручены мастером, из динамиков тихо льются саксофон и море английских слов, которые я всё равно не распознаю.

Пытаюсь сосредоточиться на прическе, но вместо этого вижу перед собой дочь — круглолицую трехлетку, которая с криком «Ещё!» каталась на карусели до полного головокружения.

Пять минут назад, кажется, я застегивала ей на спине школьный фартук и вкручивала в тугие косы белые банты, которые она ненавидела.

А сегодня моей дочери двадцать три, и она в красном платье уверенным шагом выйдет на сцену за дипломом.

Двадцать три года я пыталась быть и мамой, и папой, и швейцарским ножом на все случаи жизни.

После того как мой бывший муж марш-броском ушёл к юной восемнадцатилетней «любви до гроба», в доме стало непривычно пусто, а в холодильнике — неоправданно много молока.

Он растворился как файлик из облака: алименты — да, редкие СМС от банка — да.

Поздравление с днём рождения дочери — ни разу.

Помню так же словно пять минут назад, Катя тогда сказала: «Не буду ждать, если он не пришёл».

Упрямая, как я.

Но каждые её школьные линейки, каждая простуда, любой день защиты курсовой — я заполняла собой.

Разрывалась между поставщиками, чизкейками, кредитами и родительскими собраниями, где все приходили парами.

Сама шила ей выпускное платье в девятом — чистая органза, чтобы блестела на солнце; сама учила её водить машину; сама вытирала ей слезы, когда ей впервые разбили сердце.

Иногда, по ночам, слушая, как в квартире скрипит паркета меньше, чем должно, я всё равно представляла двоих — руки Бориса на плечах дочки, его смех где-то на кухне.

Пусть даже раз в год.

Пусть даже на двадцать минут.

— Потрясающая структура волос, — слышу над собой профессиональное одобрение, — Сделаем еще вот тут мягкую волну без лишней фиксации.

— Чтобы выглядело так, будто задумано, — улыбаюсь.

Задумано, да. Смех да и только.

Снова возвращаюсь в свои мысли, не могу осознать, как из малышки под столом выросла взрослая женщина.

Телефон гудит в сумке. Дмитрий:

«Завтра привезу рикотту и творог. Может, пломбир? У вас плечи устали держать мир, пора чем-то себя баловать».

Мой знакомый фермер со смущённой улыбкой и запахом свежего сена не был свидетелем моих войн и побед, но глядит так, будто всё знает заранее. Я непроизвольно улыбаюсь.

Хотя бы кто-то на горизонте не исчезает так же резко, как появляется.

Мастер фиксирует последний локон, подаёт зеркало: отражение одновременно чужое и знакомое.

Красная помада, блеск в глазах, отполированная уверенность — броня, под которой тихо дрожит вопрос: «А справилась ли я?»

Плащ, клатч, тонкая шпилька.

Просекко чуть кружит голову, но это приятнее, чем воспоминания о том, сколько ночей я разбирала взрослые Катины слёзы, сидя на полу её комнаты, потому что кровать уже занята её взрослыми решениями.

Сегодня я зайду в актовый зал, сяду в третий ряд и буду аплодировать громче всех.

Улыбаться, пока не сведёт скулы.

Потому что моя девочка получила всё, что могла получить.

Не от двоих родителей, а от одной, но сразу за двоих.

Двадцать три года — и я держу в кулаке непрошеное сожаление: что она растила себя без отца.

Но, чёрт возьми, какая она выросла!

За это можно поднять не один бокал.

Я делаю вдох. И выхожу из салона.

Университет, как всегда, встречает тяжёлым фасадом, равнодушным к переживаниям.

Гул голосов, хлопки каблуков по ступеням, букеты и шелест нарядных платьев — всё перемешалось в одной кипящей кастрюле под названием «выпускной».

Я иду по внутреннему двору от бедра, будто за мной тянется телекамера.

Впрочем, за мной действительно кто-то тянется — то ли фотограф, то ли жизнь, которой я больше не управляю.

Вижу её сразу.

Доченька стоит у колонны.

Боже, как у меня подкосились колени.

Сейчас бы сесть на ближайшую скамейку и поплакать.

Или хотя бы притвориться, что соскочил каблук.

— Мам! — Катя уже спешит ко мне, прижимается носом к щеке. — Ты такая красивая.

— Я старалась.

Мне безумно приятно, что она оценила.

— Вот, — она протягивает мне сумку, глаза блестят. — Подержи пока.

— Я так тобой горжусь, очень сильно, ты самая лучшая у меня, — шепчу я, потому что говорить громко — значит, голос дрогнет.

Катя смеётся.

Вот егоза, лишь бы над мамой пошутить.

Но я прикусываю губу, делаю глубокий вдох. Еще один и еще парочку.

— Мам, ты чего? — дочка прищуривается, — Опять хочешь плакать?

— Я уже внутренне рыдаю и строю глазки министру образования, — пытаюсь отшутиться, но чувствую, как по позвоночнику пробегает мурашки.

Позади на сцене что-то объявляют, музыка затихает, ведущий просит занять места.

Все рассаживаются: родители, преподаватели, студенты, а я — в третьем ряду, в платье с тонким ремнём, сжимая в руках клатч, сумку и себя.

Вспоминаю, как десять лет назад мы с Катей засыпали в одной кровати — я с усталостью, она с книжкой про Гарри Поттера.

Как однажды ночью она проснулась от кошмара и тихо спросила:

— Мам, а папа когда вернется в семью?

А я тогда сказала:

— Мы с тобой и есть семья. Этого достаточно.

И с тех пор старалась, чтобы было не просто «достаточно», а как минимум — хорошо.

А в идеале — счастливо.

Катя машет мне рукой со сцены.

И в следующее мгновенье у меня сердце останавливается.

Слышу знакомый голос.

Слышу до боли знакомую поступь.

Оборачиваюсь.

СТоит с белым букетов роз, все тот же, словно не изменился.

Затаиваю дыхание и несколько раз моргаю, в попытках понять, что это не сон..

– Привет, Марин, – ухмыляется он и протягивает мне цветы, – давно не виделись.

Глава 2

Марина

— Ты что здесь делаешь, Соколов?

Слова вырываются почти шёпотом.

Он всё тот же.

Даже пахнет так же — лёгкий аромат дорогого парфюма, который я, кажется, ненавидела, пока не начала скучать по нему.

Белая рубашка, прямая спина, и этот его дежурный прищур, будто он знает, что я растерялась.

Потому что да — растерялась.

— Приехал поздравить дочь, — отвечает спокойно, как будто и правда имеет на это право.

— А тебя кто-то ждал? — выпаливаю резче, чем хотела.

Он чуть склоняет голову, держит в руках букет роз, который я не забрала.

Мне хочется уйти.

Развернуться.

Сказать «Катя не будет рада» или просто проигнорировать.

Но ноги не двигаются.

Потому что я смотрю в его глаза.

В те самые голубые — бездонные, холодные, и вечно чуть насмешливые.

И что-то внутри меня замирает.

Как тогда.

Как много лет назад.

Проклятье.

— Ты… как ты узнал вообще? — спрашиваю тише. Голос дрожит.

— Я следил, — он говорит это почти с усмешкой, но не злобной, а… виновато?

— Прекрасно. Ну что ж, как трогательно. Только тебя здесь никто не ждал. Ни я. Ни она.

Сердце стучит где-то в районе солнечного сплетения.

А он всё стоит.

Как будто вернулся в один из тех дней, когда еще жил с нами, когда мог просто открыть дверь и сказать: "Я дома".

А теперь — вот так. Выпрыгнул из прошлого, из памяти.

Может, я уснула в кресле салона?

Просекко ударило в голову, и всё это снится?

Я оборачиваюсь.

Зал полон.

Камеры щелкают, кто-то машет флажком с логотипом университета.

Нет.

Это не сон.

Это Борис.

На выпускном нашей дочери.

С розами.

И с тем лицом, к которому я так долго привыкала не скучать.

— Марина… — он делает шаг ближе, и я машинально отступаю.

— Нет. Не здесь. Не сейчас. У Кати сегодня праздник. Мы не устроим из него драму, понял?

Он кивает.

А внутри… внутри у меня каша.

Я не злюсь.

Почему не злюсь?

Не могу сказать, что мне всё равно.

Потому что не всё равно.

Потому что боль, оказывается, не испаряется, а просто прячется глубже.

И когда надо — выплывает.

На белом фоне. На выпускном.

Я отворачиваюсь, чтобы не расплакаться.

Катя в этот момент уже на сцене, держит диплом.

А я в третий раз за день говорю себе: «Соберись, Соколова».

Иду в зал.

Он не идёт следом.

И слава богу.

Или — жаль? Пока трудно сказать.

Проходит минут тридцать, но я будто под водой.

Сижу, хлопаю в нужные моменты, улыбаюсь кому-то в два ряда от себя, держу в руках клатч и Катину сумку, и всё время думаю: это был сон. Ужасный, но такой реалистичный.

Это не может быть правдой.

Он не мог вот так — появиться из воздуха.

Но я оборачиваюсь — и он всё там же.

Стоит у стены, не прячется, не сбежал, не растворился. Впервые за десять лет.

Когда церемония заканчивается, родители начинают выдвигаться к выходу.

Я встаю медленно.

Катя появляется из-за колонны — сияющая, смеющаяся, с дипломом и охапкой цветов.

У неё глаза светятся, щеки пылают. Девочка моя любимая.

Она подбегает ко мне, берет сумку из рук, поправляет волосы.

— Мне показалось, или... — она запинается, смотрит в сторону, где только что стоял он, — или мне померещилось?

Я смотрю ей в глаза.

— Ты не ошиблась.

Катя замирает.

На её лице пробегает тень — не удивления, нет.

Раздражения.

Или растерянности.

— Ну, здравствуй, дорогая.

Я оборачиваюсь.

Он подошёл.

Вплотную.

Как будто просто опоздал к началу праздника.

— Ты так выросла, — произносит он.

Смотрит на Катю.

Ту самую, которую десять лет не поздравлял с днём рождения.

Не спрашивал, как дела.

Не знал, кем она хочет стать.

Смотрит, как будто имеет право.

Катя не отвечает.

Я делаю шаг вперёд, не зная, что скажу — но зная точно: молчать уже не получится.

Визуализация героев

Дорогие читатели! Рада приветствовать вас в книге.

Сейчас посмотрим на наших героев, а пока спешу напомнить!

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ добавлять книгу в библиотеку и ставить звездочку (Лайк)

Любая ваша поддержка бесценна! Спасибо!

Марина Николаевна Соколова

Борис Соколов - наш заблудший мужчина

Екатерина Соколова - дочь, скопившая обиду

И любовница Бориса - Лолита

Глава 3

Марина

— Что ты здесь делаешь, дядя?!

Катя выскакивает вперёд, как пуля.

Ни секунды на паузу, ни на вдох.

Лицо сменилось резко на злобное, не припомню, когда вообще ее такой видела.

Я даже не сразу понимаю, что сейчас произошло — как будто кто-то выстрелил в воздух на собственной свадьбе.

Борис слегка отшатывается, но сохраняет самообладание.

— Я твой отец, Катя.

— Извините, мужчина, — холодно шипит она, приподнимая бровь, — Вы, кажется, нас с кем-то спутали. Мы с мамой вообще никого не приглашали. Особенно отцов.

Я стою рядом как вкопанная.

Ни слова.

Ни звука.

Я просто опешила.

Перебивать дочь?

Ни за что.

Эта сцена принадлежит ей.

Она ждала её неосознанно десять лет и лишать ее такого удовольствия особенно эгоистично.

Боря делает полшага вперед, неловко протягивает букет. Как курица с яйцом, он с этими цветами, ей богу.

Розы в его руках вдруг кажутся неуместными.

Яркими. Почти вызывающими.

Как будто он пришёл не на выпускной, а пытается загладить свою измену коробкой «Рафаэлло».

— Я… хотел поздравить тебя. Это важный день. Я просто хотел быть рядом.

Судя по интонации – не врет.

— Поздравил? — Катя скрещивает руки на груди и смотрит исподлобья, — Посмотрел? Действительно важный день. Такое бывает раз в жизни. Только к тебе этот день не имеет никакого отношения, как собственно и я.

Она проводит рукой сверху вниз, почти театрально, но так, что от этого жеста становится холодно.

— Вот тебя я и запомню. На фоне колонны. С цветами, — она делает паузу и добавляет почти любезно: — За десять лет — отличный результат. Невероятный.

Боря опускает взгляд. Всего на секунду.

Рядом шумно — фейерверки из конфетти, кто-то смеётся, играет музыка, девушки в платьях фотографируются с преподавателями.

В воздухе — запах духов, жаркого вечера, начала новой жизни сотни выпускников. И чего-то наигранного в виде папаши, затерявшегося на долгие годы.

А нас как будто отмотали назад.

В дом, откуда он ушёл.

В тот вечер, когда Катя сидела в коридоре в пижаме с мишками, а я пыталась не плакать.

Она тогда не была такой смелой. Такой колючей.

Она была маленькой и ранимой.

Теперь она взрослая. Выросла сильная.

Без него.

— Катя… — он пытается что-то сказать, но она делает шаг назад.

— Не надо. Никаких «Кать». Я вас не знаю.

Я вижу, как у него дергается уголок рта.

Он хочет выглядеть достойно. Но у него не получается.

— Мы пойдем, — говорит дочка.

Берёт меня за руку.

Не спрашивает, просто ведёт.

Я иду за ней.

Виновата ли я в том, что не остановила её?

Нет.

Грущу ли я? Да.

Цветы ведь так и завянут, только если он не передарит их своей новой.

Он всё пропустил.

А теперь ему кажется, что можно просто войти обратно.

Мимо нас проносится группа студентов с воздушными шарами. Кто-то кричит: «Фото с родителями!»

Катя останавливается. Смотрит на меня.

— Мам, — произносит она тихо, — Только с тобой, ладно?

— Конечно. Только со мной.

Мы встаём на фоне колонны, как надо.

Я обнимаю её за плечи, а она прижимается ко мне.

И в этом прикосновении — всё: десять лет без него, ночи с температурой, сессии, утренние бутерброды, платье на выпускной, сшитое вручную. Всё, что было только между нами двумя.

Щёлк.

Вспышка.

Момент сохранён.

Я оглядываюсь.

Бориса уже нет.

Может, его и не было вовсе.

Только тень прошлого, которую Катя сегодня смогла стереть.

Глава 4

Марина

Недолго думая, мы с Катей выходим на площадь перед университетом.

Народу — море.

Пытаемся пробраться через толпы людей. Чуть не подскальзываюсь на последней ступеньке, но успеваю ухватиться за руку дочери. Она усмехается и показывает экран телефона.

– Уже вызвала, давай ты не будешь залетать в салон прямо с размаху?

Я улыбаюсь. И правда не хочется.

Сейчас жалею, что не приехала на машине.

По крайней мере, могла бы уехать быстро.

А теперь такси ещё не подъехало, и я проклинаю этот грёбаный бокал шампанского, от которого в голове легкий туман.

Не такой, чтобы шататься, но достаточный, чтобы не держать лицо идеально, как оно бы того хотелось.

— Мам, он идёт, – я ощущаю как она теперь сдавливает мою руку сильнее.

Черт.

Только этого не хватало. Мысленно все еще надеюсь, что это неправда.Но ошибаюсь. Оборачиваюсь и вижу бывшего мужа, который идет в нашу сторону.

Борис.

Он всё ещё здесь.

Легок на помине.

Вид виноватый, спина чуть сгорблена. Идет не торопясь, будто не хочет, но должен.

Что он хочет?

Говорить?

Плакать?

Извиняться?

И почему сейчас?

Почему именно сегодня?

У меня внутри все от его вида сжимается, я все еще не вижу смысла ни в одном действии, и если у него приключилась какая-то беда и он ищет у нас помощи.

Пусть знает - ничего он не получит от нас.

— Я просто хотел поговорить, — произносит он, подходя ближе.

Катя резко делает шаг вперёд.

Я не узнаю свою добрую и не конфликтную дочь. Она одергивает от меня руку.

— Дядя, мне вызвать полицию?

Он замирает прямо перед нами в двух метрах.

— Будете говорить в обезьяннике. А не отойдете сейчас — получите каблуком по ноге, ясно? – дочь не унимается и пользуется праивлом.

Лучшая защита - нападение.

Я осторожно касаюсь её руки. Снова.

— Катя… — только одно слово срывается с моих уст.

Она чувствует.

Замирает.

Не срывается.

Просто подходит чуть ближе ко мне, спиной ко всему миру.

А он… кивает.

— Понял.

Однако наоборот только подходит.

Смотрит на нас, больше не говоря ни слова.

Кидает в помойку букет белых роз и те с грохотом летят бутонами вниз.

Просто цирк.

А этот, главный клоун…

Не убегает. Не оправдывается. Просто уходит.

Как будто всё уже сказано.

Или — никогда не будет сказано.

Я смотрю ему вслед и не знаю, что чувствую внутри.

Жалость? Нет.

Злость? Уже прошла.

Пустоту? Возможно.

Может, мы слишком легко перекрыли ему кислород.

Не дали сказать.

А с другой стороны, он должен был сам всё сказать десять лет назад. Это явно не наша ошибка была, когда он ушел.

В чем виноваты девочка подросток и женщина, которые просто хотели счастливую семью?

Такси подъезжает.

Катя садится первой.

Я — следом.

Машина мягко трогается, кондиционер слегка гудит, холод идет по ногам, на радио играет что-то джазовое с саксофоном, вроде «лет ит би».

Я облокачиваюсь на теплое стекло и резко, словно я снова там, перед глазами всплывает воспоминание.

Боря заходит домой.

Раннее утро.

Я стою в дверном проеме нашей спальни, протираю глаза, завязываю черный шелковый халат.

— Доброе утр…

Но я не успеваю договорить.

Он говорит, глядя в сторону:

— У меня появилась другая. Я ухожу от тебя.

Сначала я даже не поняла, что он обращается ко мне.

Просто стояла в ступоре, как будто меня ударило током.

Помню тот холод, который пробежался по моей спине.

— Что? — единственное, что сорвалось с моих уст тогда.

Он вздыхает, тяжело, протяжно, но продолжает разбивать мое сердце.

— Я тебе изменил. С тобой мне скучно. Прости, Марина. Можешь… уехать по делам или куда ты там собиралась. Дай мне сутки. Я освобожу дом.

И всё.

Никаких скандалов.

Никаких сцен.

Никаких «застала в постели с любовницей».

Просто как справка об увольнении с должности любимой жены.

Холодно. Рационально. Почти вежливо.

А у меня внутри тогда разорвался мешок с болью.

Я стояла, оцепенев, и мне так хотелось броситься ему на шею. Обнять его, провести рукой по его щетине, заглянуть в небесные глаза, которых мне всегда было так мало рядом.

Я так хотела прокричать ему в лицо, сказать: «Ну хватит, не шути, это не так… Ты же говорил, что у нас все хорошо, что мы твои любимые девочки, скажи пожалуйста, что это шутка, просто скажи. Ты же только месяц назад признавался мне в любви. Почему? За что?

Но я ничего из этого не сказала. А он снова ничего из этого не произнес.

С того дня я поняла одно:

Все слова мужчин — это ложь.

Только вот кочка, машина медленно останавливается и я слышу голос дочери, возвращаясь в реальность.

— Пока, мам. И не грусти, — Катя наклоняется, целует меня в щёку,— Он того не достоин.

Я только киваю.

Машина остановилась возле её дома, хотя я-то просила сначала мой адрес.

Но она назвала свой первой, и я сразу поняла — ей нужно переварить всё на своей территории.

Без меня.

Понимаю.

— Не хочешь зайти ко мне на чай? — спрашиваю почти с надеждой, хотя и понимаю, что услышу в ответ.

— Мам, я обязательно приеду завтра, — отнекивается она мягко, — Меня сегодня уже ждут в гостях.

И после паузы добавляет, поджав губы:

— Давай не будем позволять этому… — снова пауза, — портить наш вечер. Он не входил в наши планы последние десять лет.

Я слабо улыбаюсь.

— Убедила. Давай завтра.

Такси трогается с места.

Я одна.

Картинки города размываются в отблесках.

Воздух в машине становится все холоднее, как и у меня внутри.

Сижу в расфокусе, не могу собрать мысли в кучу.

Какая-то пустота накрывает снова и снова.

Еще и эта дурацкая ностальгия.

— Так, успокойся, Маринка, ничего такого не произошло, — шепчу под нос, успокаивая сама себя, — Просто единоразовый эпизод.

Сама не заметила, как такси подъехало к дому.

Выхожу на автопилоте и поднимаюсь по лестнице к подъезду. Захожу в лифт.

То ли он гудит, то ли что-то внутри меня.

Открываю дверь в квартиру. Все на автомате.

Я привычно разуваюсь, ставлю обувь на коврик, сбрасываю платье прямо на пуфик в прихожей — на сегодня хватит.

На кухне я включаю свет, достаю лимон, насыпаю в чашку две ложки сахара.

Завариваю чай — терпкий, с кислинкой, такой, какой я люблю.

Сажусь перед телевизором.

Экран мигает заставкой, я даже ничего не включаю.

Просто сижу.

И думаю.

На душе — странно.

Вроде бы всё хорошо. Всё прошло. Катя — умница. Выпускной. Новый этап.

Но в голове — не тишина.

В голове — вопросы. И все о том же.

Что ему нужно?

Зачем он пришёл?

Почему именно сейчас?

Прошло столько лет.

Для него жизнь, наверное, шла своим чередом.

Для меня… ну, я тоже жила. Как могла.

Если честно, я даже чуть не вышла снова замуж.

Да-да. У меня был такой… кандидат.

Познакомились возле кофейни. Подкараулил, пролил на меня латте, извинялся, суетился. Даже салфетками размахивал, как флагом мира.

Потом — букеты, смс-ки, звонки по вечерам. Всё красиво. Всё, как будто по методичке.

Я расслабилась. Почти поверила. Хотела просто быть женщиной. Маленькой. Хрупкой. Той, которую оберегают и любят.

И вот как раз в тот момент, когда я уже почти решила: «Может, это и правда судьба?» — случился сюрприз.

Как-то возвращаюсь домой пораньше и слышу, как он болтает по телефону на кухне.

— Да ты чё! Сейчас быстренько женюсь на ней, отжарю, отожму бизнес — у нее там своя кондитерская, представляешь? Сейчас только в постель затащу, и она вообще вся моя будет. Я же самец, ты чё, братан!

Самец.

Именно так.

После этого в моей жизни не было мужчин.

Да я и не особо хотела.

История, может, и грустная, если смотреть со стороны.

А для меня — поучительная.

С тех пор я отношусь к мужчинам… скажем так, с интересом зоолога в террариуме.

Наблюдаю. Фиксирую. К рукам не прикасаюсь.

Особенно — к бывшим.

Особенно — к тем, кто уже предавал.

Сижу. Пью чай.

Сердце молчит. Или не хочет говорить.

И я его понимаю.

Глава 5

Марина

Спалось плохо.

Хотя плохо — это ещё мягко сказано.

Мне просто не спалось.

Я ворочалась, как бельё в барабане старой стиральной машины, то погружаясь в воспоминания, то в мысли, то в пустые обиды, которые вроде бы уже сто раз простила.

Или… хотя бы выбросила в мусорное ведро вместе с былыми иллюзиями.

Сквозь шторы пробивался рассветный свет, подушка то холодела, то душила, а в голове крутилось одно и то же: зачем он приходил? Что хотел сказать?

И почему я до сих пор не могу выбросить это из головы?

Встала рано.

Не из-за будильника — просто поняла, что дальше лежать смысла нет.

Пошла в ванную, умылась, смыла с себя всё лишнее — и заодно укладку из вчерашнего салона.

Этот лак, который вчера казался воздушным и лёгким, сегодня напоминал о себе липкими прядями, сбившимися во время сна и беспокойства.

Горячий душ немного взбодрил.

Сделала аккуратный макияж, без излишеств.

Тон — ровный, скулы — подтянутые, губы — нюд.

Надела белый пиджак. Тот самый. Парадный. С легкой линией плеч, сшитый на заказ, — он всегда придавал мне осанку победительницы.

Сегодня это было необходимо.

Спустилась к машине.

Села, включила зажигание.

Внутри — жара, как в парной, стекла запотели, будто и машина переняла мое не очень хорошее состояние.

Дорога, как всегда, — сплошные пробки, красный свет, треск радио и телефон, который не умолкает.

Били-били-били-били — как сигнал из дальнего космоса.

Я бросила взгляд на экран. Дмитрий.

Фермер не унимался. Писал с утра.

«Доброе утро, Марина Николаевна! Сегодня привезу сливки и малину. Вам что-нибудь ещё?»