Моя любовь, моё проклятье

Ремира аж мутило от брезгливости. И вместе с тем ощущал, как внутри клубилось непривычное чувство – стыдное, томительное волнение, отчего горячая кровь сразу приливала к щекам. Хоть снова ныряй в Байкал.

Ни на обед, ни на ужин Ремир не ходил, а после отбоя снова подрался с пацанами из своей комнаты. На этот раз к нему задирался не длинный, а другой. Плотный, коренастый Витёк. Да даже и не задирался, а просто прокомментировал сцену за завтраком:

– Эй, смуглый, ты, конечно, отмочил сегодня номер. Мы аж прифигели. Ну ты тоже нашёл, к кому подкатывать! К Польке! На неё пацаны и покруче слюни пускают, и ты вдруг такой шустрый выискался: «Давай встречаться». Ещё и прямо при Назаре!

Ремир молчал. Неприятно было всё это слушать и вспоминать. А Назаром, догадался он, Витёк назвал того блондина.

– Скажи спасибо, что Назар не ввалил тебе, а то мог бы.

– Неизвестно ещё, кто кому ввалил бы, - буркнул Ремир, и все трое захохотали.

– Ты совсем больной? – просмеявшись, продолжил Витёк. – Кто ты, и кто Назар. Чего ты вообще к ней полез, если она с Назаром чпокается? Нафиг ты ей сдался, малолетка? К тому же у Назара бабок – куры не клюют…

Злость, что с утра пульсировала в груди горячим комом, наконец разорвалась. Витёк и охнуть не успел, как Ремир кинулся на него с кулаками, сшиб с ног, замахнулся… но тут подоспели Длинный и второй. Схватили за руки, скрутили, еле удерживая, пока Витёк прицельно бил под дых. Ремир отчаянно рвался, выкручивался, вскидывал ноги и угодил-таки Витьку в пах. Затем все кучей завалились на пол. Переплелись, пыхтя, руками-ногами. Потом – на шум, очевидно, – заявился вожатый и мигом положил конец этому барахтанью.

***

На следующий вечер в клубе устраивали дискотеку. Там ещё кто-то пел, специально приглашённый. Какой-то местный рэп-бэнд полуподвального разлива. Ну как пел? Шпарил речитативом да и всё, вместо припева – гитарный запил. Но публика экстатически визжала.

Ремир, пожалуй, единственный во всём лагере, кто не пошёл. Но в комнате тоже не сиделось, и он снова убежал к Байкалу. Купаться уж не полез – это было бы слишком, просто коротал время на берегу, взгромоздившись на огромный валун и подтянув к груди тощие коленки. Думал о всяком, в том числе и о том, почему отец, который учил его буквально всему, начиная от всяких бытовых мелочей и заканчивая тонкостями стратегии переговоров, никогда, ни разу не заикнулся о такой простой и важной вещи, как отношения с противоположным полом. Почему в книгах женщины прекрасны, бескорыстны и чисты, а в жизни бесстыдно кувыркаются в постели с любовником, жаждут денег или вон позволяют тискать себя у всех на виду? К чему тогда вся эта возвышенная чушь про любовь, когда на самом деле всё до тошноты примитивно? И эта Полька… Зачем вот она такая красивая? И что значит – чпокаются? Целуются, что ли?

Вдалеке грохотала музыка, воздух то и дело рассекали пьяные вопли и взрывы хохота. Отчего-то рядом с Байкалом, таким суровым и царственным, эти звуки казались обескураживающе неуместными, всё равно как браниться матом в храме.

Озеро и впрямь казалось живым: оно как будто вздыхало, шелестело, нашёптывало мантры. Чёрная гладь его, осыпанная сверкающими лунными бликами, колыхалась и подрагивала. Байкал завораживал, и в то же время веяло от него колючим холодом. Получаса хватило, чтобы Ремир озяб так, что зубы наклацывали стаккато. Нехотя он спрыгнул с валуна, поплёлся в корпус. Уже на территории случайно набрёл на какую-то парочку, залёгшую в кустах. Девчонка пьяно хихикнула, парень грубо цыкнул на него. Да он и сам шарахнулся. И почему-то в корпус не пошёл, а свернул на дорожку, ведущую к складам. Но и там кто-то окопался – Ремир услышал возню и кряхтенье.

«Какая гадость! Они тут все совсем сдурели!».

Он развернулся, и тут сбоку на него кто-то налетел.

– А-у! Смотреть надо… – зашипела какая-то девчонка, но тут же воскликнула: – О! Это же ты, Маугли. Привет-привет. Ты чего тут бродишь?

Ремир, опешив, вытаращился на Полину. Она! В темноте глаза её блестели так, что дух захватывало.

– Просто гуляю, - с трудом выдавил он одеревеневшими губами.

– Понятно… А чего один?

Он пожал плечами.

– Слууушай, а пойдём на дискотеку? Потанцуем, а?

В детстве, когда отец возил его к родне в Элмет*, бабушка учила танцевать шома бас, джигиту, апипу**. Но когда это было! Да и вряд ли «укча-баш»***, притопы и шаги с приседами здесь уместны. Даже ему это понятно.

– Я не умею танцевать, – признался он.

– И медляк? – удивилась она. – Ну ничего, научу. Идём!

Поля взяла его за руку и потянула в сторону клуба. И всё уныние, вся злость в один миг улетучились. И мыслей в голове никаких не осталось, кроме одной: она с ним, рядом! Её пальцы в его руке!

Как по заказу, стоило им войти в переполненный тёмный зал, хаотично рассекаемый ультрафиолетовыми стрелами, и финальные аккорды «Bad Romance» Леди Гаги смолкли, сменившись мелодичными «Добрыми старыми деньками» K-Maro.

Поля решительно поволокла Ремира в центр зала, вскинула руки ему на плечи, прильнула к уху:

– Руки на талию! Вот так! Теперь переступай с ноги на ногу… медленно…

На талию! Легко сказать! Вроде как-то положил, но сам напрягся, окаменел. А вдруг случайно ниже соскользнёт? Руки эти ещё как не родные стали. Просто-таки деревянные, чёрт бы их побрал.

А какая же она тоненькая, какая тёплая... В теле снова расползалась тягучая истома, кровь приливала к лицу, к вискам.

Они были одного с ней роста и всё время касались щеками. И его бедная щека полыхала огнём.

Лишь одно мешало полнейшему погружению в эйфорию – от Полины пахло алкоголем. Так вот примерно разило от Толика, когда он надуется пива. Эти ассоциации портили, конечно, ощущения, но не критично. Всё же тактильные рефлексы мощнее обонятельных.

K-Maro отпел, и Полина расцепила руки. Ремиру до невозможности захотелось, чтобы она снова сомкнула их у него на шее. Он бы вообще так всю ночь простоял. Но та уже спешила к выходу. И он, как привязанный, потрусил за ней.

– Проводи меня до корпуса, – попросила она.

_________________________________________________________________________

* Элмет (татар.) - Альметьевск, город в республике Татарстан

** шома бас, джигита, апипа - татарские национальные танцы

*** укча-баш - особое положение рук в татарском народном танце.

Он кивнул и молча пошёл рядом, пожирая её глазами.

– Слушай, а ты всегда так? – нарушила она тишину.

– Как? – не понял он.

– Ну, вот так. Понравилась тебе девушка и сразу подошёл к ней?

– Нет, не всегда. Мне до тебя никто так сильно не нравился.

– Да ну? Сколько ж тебе лет?

– Шестнадцать.

– Честно? – рассмеялась она. – А я думала, тебе тринадцать, ну от силы четырнадцать. – Потом спокойно добавила: – Мне тоже, кстати, шестнадцать. Ну ладно, до завтра! Ты очень милый, Маугли…

Завтра… До него же целая ночь, ужасно бесконечная. Как вытерпеть? Как дождаться это манящее завтра?

Ночь зато выдалась весёлая. Длинный то ли перебрал, то ли обкурился, то ли всё вместе, но раз за разом бегал в уборную. Грохотал там чем-то, матерился, протяжно и громко стонал. А то лепетал: «Пацаны, помираю…». И эта свистопляска длилась до самого утра. Даже странно, что вожатый ни разу не наведался. В общем, не выспались все. Поэтому и завтрак Ремир чуть не проспал. А лучше бы проспал.

Поля прошла мимо него, как мимо пустого места. В первый момент он, конечно, опешил, затем двинул следом. Тронул её за локоть.

– Привет!

Она мазнула рассеянным взглядом.

– А… привет, Маугли, - и отвернулась. А потом к ним подсел блондин, ну или Назар, как его называл Витёк. Облапал её сразу.

– Долматов, чего встал? – ткнул его в бок вожатый. Глаза у вожатого были красные, голова всклокоченная, и дух перегарный за версту. – Иди кашу ешь.

Ремир стрельнул в него взглядом:

– Сам ешь свою кашу, - и вылетел из столовой.

Голову буквально разрывало. Ну это как, а? Почему она такая? Зачем вот это всё вчера: на талию руки мне положи… проводи меня… милый… до завтра?

Опять колотило. Опять хотелось в ледяную воду с головой.

***

На обед он не пошёл, остался в комнате на пару с приболевшим Длинным. Потому что невыносимо было видеть её с блондинистым пижоном. Руки бы ему оторвать!

– Назар – это имя? – спосил Ремир у Длинного, что распластался на своей кровати и едва подавал признаки жизни.

– А? Что? Назар? – отозвался слабым голосом тот. – Да не… Назаренко он. Даниил. Подай водички, а?

Ремир сунул ему бутылку с Бон Аквой.

– О, спасибо, – Длинный сделал несколько жадных глотков. – А ты что, всё из-за Польки паришься?

Ремир не ответил.

– Забей… Она с ним чуть ли ни со второго дня сосется.

Внутри оборвалось. Она, нежная, тёплая, с блестящими глазами и это скотское слово: сосется.

– Ты-то откуда знаешь, что она с ним… целуется?

– А кто этого не знает? Ну, кроме тебя. Весь лагерь знает. Говорю тебе – забей на неё. Там вообще ничего не светит. Ты это, только не психуй, а то я тебя уже боюсь.

Слова его будто точечные удары поражали в самое сердце. Словно иглы с ядом, которые не убивают, но медленно и верно травят.

Вернулся из столовой Витёк. Похлопал по спине Длинного. Тот так и лежал на животе, свесив безвольной плетью худую руку.

– Как ты? Всё не очухаешься? А зря, на обед сегодня борщ давали, пюре и жареную курицу. И медовое пирожное на десерт, – перечислял Витёк, а сам косился на Ремира.

– Да плевать, - простонал Длинный. – Вообще не говори про еду.

И тут в их комнату постучали.

– Кам ин! – гаркнул Витёк.

Дверь отворилась, и все трое опешили, потому что в их комнату заглянула Полина Горностаева.

– Привет, мальчики, – кокетливо улыбнулась она, потом нашла глазами Ремира: – Можно тебя на минутку?

– Слушай… – начала она, когда оба уединились в холле. – Приходи сегодня сразу после отбоя к складам. Придёшь?

– Зачем?

– Ну, просто, на свидание. Или я тебе уже не нравлюсь?

В зелёных глазах искрились смешинки. Но это так, верхний слой, наносной, сиюминутный. А вглядишься – и там, в глубине такое, что дышать забываешь. Утонуть в этих глазах хотелось. Вот уж точно – омуты.

– Я приду, - выдавил Ремир, точно под гипнозом.

– Ну и прекрасно! Значит, встречаемся сразу после отбоя, – многообещающе улыбнулась она.

Ремир вернулся в комнату на негнущихся ногах, сел на кровать, силясь осознать происходящее. Все эти метания от горестного отчаяния до восторга изрядно потрепали ему психику. Так и тронуться недолго.

– Чего она приходила? – полюбопытствовал Витёк.

– На свидание позвала, – честно ответил Ремир, скорее, от шока, чем от желания похвастаться.

Витёк присвистнул:

– Во дела!

А Длинный, не поднимая головы, протянул:

– Не ходи…

Конечно же, он пошёл. Во-первых, слово дал. Во-вторых, хотелось очень. Ну а слова Длинного про то, чем она там с Назаром занимается со второго дня, вылетели из головы начисто.

***

Поля уже ждала на месте, когда Ремир подошёл. Стройная, длинноногая, в белом сарафане, на плечи наброшена лёгкая кофта.

В темноте Полина выглядела по-другому, взрослее, загадочнее. И это волновало ещё больше.

– Идём, - позвала она, – у меня есть ключ.

Склады располагались в длинном и приземистом кирпичном здании. За одной из дверей, знал Ремир, хранились личные вещи, сумки там, чемоданы, рюкзаки. Сам сюда сдавал свою сумку по приезду. Крайняя дверь с противоположного конца вроде служила подсобкой, где уборщики, дворники и прочий персонал держали свои причиндалы. Ещё две посередине всегда были заперты, и что там – он понятия не имел. Полина открыла одну из них.

– Заходи!

Осторожно и наощупь, потому что внутри оказалось абсолютно темно, Ремир проскользнул вслед за ней, притворив за собой дверь. Сделал шаг, другой в кромешной мгле и наткнулся на неё, на тёплое дыхание, мягкую грудь, нежные руки. Голова закружилась так, что на ногах еле устоял. Язык прилип к пересохшему нёбу.

– Ну же, – прошептала она, - что ты стоишь, как вкопанный. Иди сюда. Тогда в столовке ты посмелее был.

– А что делать? – выдохнул он.

– Хочешь заняться этим?

– Чем? – не понял он.

– Блин, ты чего так тупишь! Ну этим… Ооо! Переспать со мной хочешь или нет?

Сердце подпрыгнуло вверх и лихорадочно забилось где-то у горла. В помещении было жарко и душно, хотя, скорее всего, ему просто так казалось из-за её близости. В паху скачками росло напряжение. И тут уж он сделать совсем ничего не мог.

Полина коснулась его шеи, опалила.

– Раздевайся, – велела она.

– Как? – просипел он.

– Какой ты трудный…

Все недавние мысли про примитив и высокие чувства вмиг потускнели и стали казаться глупым пафосом. Да вообще в голове мыслей не осталось. Ни единой. Помедлив, он решительно скинул футболку, протянул к ней руки, попытался обнять. Но она ловко увернулась.

– Джинсы тоже снимай.

Он подчинился…

Свет вспыхнул неожиданно. И такой яркий, прямо до рези в глазах. Ремир сначала инстинктивно зажмурился, а уж потом сообразил прикрыть наготу. Помещение оказалось заставленным всякими столами, шкафами, коробками, стульями. И из-за этих столов, шкафов, коробок показались чьи-то головы. Одна, две, пять... Они выползали из щелей и углов, как мыши из сказки Гофмана. И хохотали. Все до единого пялились на него, на голого и покатывались со смеху. Девчонки, Назар, его дружки.

В первый момент Ремир ничего не понимал. Они-то здесь откуда? Так бывает – в минуты шока мозг отказывается воспринимать действительность. Вот и у него случился ступор. А потом осознание обрушилось на него со всей чудовищной безжалостностью. Он рванул к выходу.

– Куда ты, Маугли? Веселье ж только началось! – сотрясаясь от хохота, окликнул его Назар.

– Штаны забыл! – бросил ещё кто-то вслед. И снова хохот.

Отбежав на несколько шагов в сторону, Ремир начал судорожно натягивать одежду. Самого трясло, руки ходуном ходили, штанины джинсов спутались и никак не удавалось в них попасть. Он сообразил, что забыл кроссовки. Однако даже помыслить не мог, чтобы за ними вернуться. Так и остался босиком. В корпус не пошёл, снова спустился к Байкалу, уселся на знакомый валун. Его до сих пор колотило, но вовсе не от озноба. Холода он вообще не чувствовал, всё шло изнутри. И эта болезненная лихорадка казалась ему предсмертной агонией собственных чувств.

«Больше никто никогда… никто никогда…», – твердил он, стиснув зубы и сжимая кулаки так яростно, что вскоре занемели руки.

В свою комнату Ремир вернулся лишь под утро, обнаружив у дверей кроссовки. Аккуратненько так стояли на пороге.

«Ну, надо же, какая забота!», – горько усмехнулся он.

Пацаны крепко спали и не ведали даже, что случилось. Ничего, завтра всё узнают, завтра весь лагерь узнает, в этом Ремир ничуть не сомневался.

Измученный, он неожиданно крепко уснул. Сон для него сейчас был просто милостью судьбы, хоть и снилась всякая гадость. А когда проснулся (Длинный его растолкал), реальность предстала во всей своей беспощадной красе, и она была во сто крат гаже любых дурных снов.

– Ты как? – спросил.

– Тебе чего? – зло спросил Ремир, поднимаясь с кровати.

– Ничего. Просто… Ты из-за Польки не пошёл в столовку? Я тебе говорил, не ведись на неё. Как чуял, что подстава будет.

Ремир метнул в него пытливый взгляд, но худое лицо Длинного с россыпью мелких прыщиков выражало лишь озабоченность. Ни насмешки, ни злорадства, ничего более.

– Ты уже всё знаешь? – мрачно спросил он.

– Да все уже знают. И слышали, и видели…

– Что значит – все уже видели?

– Ну, они же тебя сняли на телефон и в контакт фотки выложили. В столовке сейчас только это и обсуждали. Я думал, ты поэтому на завтрак не пошёл.

Ремиру показалось, что в нутро ему плеснули кипяток. Да нет – кислоту! И она с шипением и адской болью выжигает все внутренности.

Дверь распахнулась. В комнату ввалился Витёк, а следом за ним третий пацан. Его имя так и не отложилось.

– О! Герой-любовник… – начал было Витёк, но осёкся, придавленный тяжёлым взглядом Ремира.

– Кончай стебаться, – неожиданно выступил Длинный.

И хорошо, что выступил, потому что Ремир, словно маленький, но неистовый хищник, которого очень опрометчиво раздразнили, вот-вот готов был вцепиться в Витька. Да, собственно, в любого, кто подвернётся. И дело добром бы не кончилось.

– У пацана и так трагедь из-за этой козы.

– А я чо? Я ничо, – мотнул головой Витёк. – Я наоборот. Я поддержать пришёл. Эй, Маугли, да не парься ты так. Было бы из-за чего париться!

– Дебил! – выпалил Ремир и, оттолкнув Витька, стремительно вышел из комнаты.

***

На обед он всё-таки пошёл. Не прятаться же по углам, как затравленный зверёк. Хотя именно спрятаться и хотелось, ото всех вообще, чтоб никого из них больше не видеть и не слышать. Но нет уж. Когда это он прятался? Ни за что и никому он не покажет, как ему больно и стыдно. Витёк, конечно, придурок, но, стоит признать, в чём-то он всё же прав. Совсем уж не париться, как он советует, – не получится, это ясно, но во всяком случае показывать свои терзания на радость публике точно не стоит.

Появление Ремира в столовой встретили бурно. Все глаза – на него, все разговоры – про него. А он ничего: уверенно прошёл к дальнему столику, сел, взял ложку, принялся хлебать супчик. Хотя супчик, честно-то, в горло не лез, с силой приходилось глотать.

Девчонки, казалось, все до единой, оглядывались на него, шептались и хихикали. Пусть. Нате, любуйтесь, если заняться нечем. Дуры. Ремир с остервенением вгрызся в котлету. Зал, физиономии эти любопытные и насмешливые он не разглядывал, но и глаза не опускал. Смотрел прямо перед собой. Хладнокровный и непроницаемый, как ассасин. С горем пополам доел всё, даже коржик. Так же невозмутимо встал, двинулся на выход. Почти ушёл, когда его окликнул Назаренко.

– Эй, Маугли! Куда так торопишься? Может, ещё раз стриптиз устроишь? А то девочкам понравилось. За ночь твои фотки кучу просмотров собрали. А сколько лойсов! Сколько перепостов! Ты у нас прям популярен. Звезда стриптиза. Кстати, вон твои труселя, забыл вчера.

Зал грохнул. Ремир посмотрел в ту сторону, куда показывал пальцем Назаренко. На дверной ручке и впрямь висели его боксёры. Жгучая краска стыда залила щеки, кровь стучала в висках. Выдержка трещала по швам вместе с хладнокровием. Ремир развернулся и в три шага очутился перед столиком Назаренко, Полины, кого-то там ещё – их он уже не видел. Взялся обеими руками за царгу и резко дёрнул вверх. Стол перевернулся, тарелки опрокинулись, девчонки завизжали, Назар с дружками, вмиг оказавшиеся на полу, под перевёрнутой столешницей, заорали матом. На шум подбежали вожатые, воспитатели. Заголосили, начали его тыркать, трепать, поволокли к директору. Всё это было уже как в тумане. И вообще как будто не с ним. Отложилось только: «Последнее предупреждение!», трижды прозвучавшее голосом директора.

Ужин прошёл без Ремира. Длинный принёс ему из столовки грушу.

– На вот, а то ещё двинешь кони. Вообще-то ты правильно сделал, что на ужин не пошёл. Там тебя Назар поджидал, отомстить хотел. Ты, знаешь что, завтра в столовку иди после всех…

– Ещё чего, – буркнул Ремир. И грушу не взял. Хотел бы есть, уж сходил бы на ужин. И плевать на Назаренко и всяких там.

Ночь протянул кое-как. Лучше бы опять ересь всякая снилась, чем вот так лежать бревном без сна и думать, думать, думать… И задыхаться от бессильной злобы. Только с рассветом задремал, как в туман провалился, и потому традиционно проспал завтрак. А заодно какое-то утреннее спортивное мероприятие – не то спартакиаду, не то эстафету. Он и сразу-то не особо вписался в местную общественную жизнь, а теперь тем более открещивался от любых лишних контактов. Благо вольный распорядок лагеря в целом, и абсолютный пофигизм их вожатого в частности это позволяли. И сейчас, услышав сквозь сон галдёж, лишь натянул одеяло на ухо.

Зато на обед поплёлся пусть без энтузиазма, но вовремя. На него, конечно, ещё пялились, некоторые и подхихикивали, и в сторону его кивали, но уже не так навязчиво, как накануне – за сутки новость заметно утратила актуальность и остроту.

Проглотив обед, Ремир составил тарелки на поднос и направился к окошку сдать посуду. В сторону Полины и Назара намеренно не смотрел, когда проходил мимо, хотя слышал их смешки и приглушённый разговор.

Сильный и резкий удар ногой под зад оказался таким неожиданным, что Ремир потерял равновесие и полетел вперёд вместе с подносом. Белой футболкой – в грязную посуду, лицом – в пол. Стакан разбился, большой осколок глубоко вонзился в скулу. А потом сверху, на голову полилось прохладное и липкое. Компот. Ремир вскочил, но слишком резко, голова закружилась, нога поехала на скользкой луже. Неловко взмахнул руками и снова чуть не упал, но как-то извернулся в последний момент и сел на корточки, правда, насадив ладонь на стёкла. Девчонки ахнули. Разговоры стихли. Хохот оборвался. По лицу, чувствовал он, струилась горячая кровь, под глазом пульсировало.

Ремир повернулся, с ненавистью взглянул на Назаренко. Тот всё ещё сжимал в руке стакан из-под компота, но глумливая улыбка как-то незаметно скисла и больше напоминала испуганную гримасу. Рядом запричитали вожатые, воспитатели, подоспевшие как всегда «вовремя». Кто-то подхватил его под руки, куда-то быстро-быстро повели. Оказалось, в медпункт. Швы накладывать.

Полнотелая фельдшерица сама нервно суетилась, но подбадривала:

– Ничего, ничего, шрамы украшают мужиков. Сейчас кольнём новокаинчик, и будет не больно.

Будет больно или не будет, Ремира вообще не волновало. Это уж он как-нибудь вытерпит. И на шрам плевать. А вот Назаренко… Назаренко ещё ответит. Ремир стиснул челюсти, скрежетнул зубами.

– Больно, что ли? – удивилась фельдшерица. Он воззрился на неё непонимающим взглядом. – Ну, потерпи немножко. Я уже почти всё.

Уже в комнате осмотрел себя в зеркало. Футболка вся в крови – только выбросить. Под левым глазом широкая дугообразная рана, обработанная зелёнкой и стянутая нитками. Эти нитки торчали как усики, огромного жука. В косматых и слипшихся чёрных вихрах застряла сухофруктина.

Сволочь! Ремир сжал кулак и еле сдержался, чтоб не садануть по зеркалу. Завтра он этому Назаренко устроит!

***

На следующий день, прямо с утра, в лагерь неожиданно приехал Максим Астафьев, отцовский протеже.

Всего пять лет назад восемнадцатилетний Макс подрабатывал в затрапезном гаражном автосервисе и не механиком даже, а так, принеси-подай-сгоняй. Отец Ремира заехал к ним с какой-то мелочёвкой: не то шланг подтекал, не то датчик заднего хода барахлил. Передал машину в надёжные руки, а сам расположился в клиентской. Но не усидел, спустился в ремзону и застал такую картину: парень, мальчишка совсем, горячо спорил с мастером, что и как нужно делать. И звучал весьма убедительно. Механик же явно пытался навязать лишнее, ненужное, а вот истинную поломку проморгал, но никак не хотел признавать свою ошибку. Ведь не по статусу, не по возрасту.

Ильдару Долматову всегда нравились такие вот: честные, сообразительные, бескомпромиссные. Он взял парня к себе в «ЭлТелеком», сперва стажёром – тот ведь ещё и учился на заочном в Политехе, потом монтажником ВОЛС*. Затем перевёл в инженеры-проектировщики. И не прогадал, не пожалел ни разу. Инженер из Макса вышел на редкость толковый, старую гвардию технарей влёт заткнул за пояс. Те долго ходили к отцу Ремира с жалобами и кляузами, ибо где это видано – студент и инженер? А незадолго до своей гибели Ильдар назначил Астафьева и вовсе техническим директором. Это уж вообще было вопиюще, некоторые даже уволились в сердцах.

_____________________________________________________________

*ВОЛС – волоконно-оптические линии связи

***

Макс стукнул в дверь разок для приличия и вошёл в комнату. Ремира застал ещё в кровати, тот даже глаза продрать не успел.

– Ну и дисциплинка у вас, – хмыкнул он вместо «здрасьте». – Девятый час, а ты ещё дрыхнешь.

Ремир оторвал голову от подушки, взглянул на Астафьева мутным взором. Проморгался и нахмурился пуще прежнего.

– Чего тебе? – буркнул недовольно.

Макс с первого дня их знакомства вызывал в нём двойственные чувства. Обаяния ему не занимать, это точно. Ну и не дурак далеко, и не скотина – Ремир это понимал. Но делить отца с кем-то посторонним, пусть даже этот кто-то очень славный, было неприятно.

– За тобой приехал, – миролюбиво ответил Максим. – Что с лицом?

– А кто тебя просил? – с вызовом бросил Ремир, хотя сам обрадовался в душе. Осточертел ему уже этот элитный лагерь. Вопрос про порез вообще проигнорировал.

Макс вздохнул, присел рядом на кровать. Заговорил не сразу: