Эскимо

Глава 3

В палату, когда солнце только-только пробивалось сквозь дымные облака и за окном было ещё серо и неуютно, вошла медсестра в белом одеянии и маске на лиц, и по её быстрым, отточенным движениям было понятно, что она работает здесь не первый год и знает своё дело, даже несмотря на молодость. Совсем ещё юная девушка сначала потревожила Артёма, легонько коснувшись его плеча, а затем и Пашку, который спал так крепко, что его пришлось трясти целых полминуты, прежде чем он наконец открыл глаза и непонимающе уставился на медсестру мутным спросонья взглядом.

— Пора на кровь, — сказала она негромко, но в её голосе слышалась такая уверенность и спокойствие, что спорить или отказываться было бесполезно, да и никто и не собирался, потому что все знали — от этих процедур никуда не деться, они назначены, и их надо проходить, хочешь ты этого или нет.

Эта короткая фраза обозначала одно: нужно идти и сдавать анализы, как правило из вены, и ничего приятного в этом не было, потому что иглы, спирт и запах стерильности — это всегда неприятно, даже если ты уже привык и знаешь, что больно будет всего несколько секунд, а потом всё закончится и можно будет идти дальше, но эти несколько секунд растягивались в бесконечность, особенно когда ты сидишь на табурете, сжимаешь кулак и смотришь, как медсестра натягивает резиновый жгут и ищет вену на твоей руке.

Ребята еле-еле распросонившись, даже не умывшись, потому что на умывание не было ни времени, ни желания, поковыляли к процедурному кабинету, шаркая по полу больничными тапочками и позёвывая на ходу, и вид у них был такой сонный и растрёпанный, что любая медсестра, наверное, улыбнулась бы, если бы не знала, сколько работы им предстоит сегодня. Внутри кабинета было прохладно и неестественно светло, а пахло противной стерильностью — смесью спирта, хлорки и ещё чего-то такого, от чего хотелось зажать нос и выбежать вон, но Артём сдержался и только поморщился, переступая порог. Пашка, как настоящий герой, пошёл первым, ни секунды не сомневаясь, и только его чуть побледневшее лицо выдавало, что на самом деле он тоже нервничает, просто научился скрывать свои страхи. Артём же остался стоять за дверью, прислонившись спиной к холодной стене, и ждал своей очереди, и его слегка потрясывало, хотя он старался не думать о том, что сейчас будет, но мысли сами лезли в голову, рисуя одну неприятную картину за другой. Не сказать, что мальчик боялся — нет, он просто испытывал тревожную неприязнь именно к процессу проникновения иглы в вену, к этому короткому, но такому неприятному моменту, когда тонкая стальная игла протыкает кожу и ты чувствуешь, как что-то чужое входит в твоё тело, и ничего не можешь с этим поделать, только сидеть и терпеть, сжимая зубы и надеясь, что всё закончится быстро.

Наконец дверь распахнулась, и Пашка вышел с каменным лицом, даже не взглянув на Артёма, и молча пошёл по коридору в сторону палаты — досыпать остатки сна, потому что он ещё не отошёл от утра и нуждался в тишине и покое, а не в разговорах и расспросах.

Артём вошёл в кабинет, огляделся по сторонам — здесь всё было белым и блестящим, и от этого блеска слезились глаза, — забрался на высокий табурет, положил руку на специальную подушечку и сжал свои тонкие, немного искривлённые пальцы в кулак, и вена тут же надулась, выступив под тонкой кожей синеватой ниточкой. Медсестра брызнула на кожу холодным спиртом, и Артём покривился от неожиданности и от того неприятного ощущения, когда влага попадает на царапины и начинает щипать, хотя никаких царапин, вроде бы, не было, просто кожа стала слишком чувствительной от лекарств.

— Можешь не смотреть, — сказала девушка, и голос у неё был мягкий.

Артём решил воспользоваться советом и отвернулся к стене, на которой висели какие-то таблицы и расписания, и уставился на них, стараясь не думать о том, что происходит с его рукой. В голове только раздалось короткое «ай», и на этом всё кончилось — спустя всего минуту, которая показалась вечностью, процедура была закончена, и медсестра ловко прижала к месту укола ватку, смоченную спиртом, и велела держать руку согнутой в локте и ни в коем случае не разгибать, пока кровь не остановится окончательно. Мальчик сжал руку и побрёл обратно в палату, стараясь не делать резких движений и не смотреть на ватку. По пути он встретил Лизу, которая шаркала своими тапочками по направлению к процедурному кабинету, и лицо у неё было бледным и каким-то отстранённым, будто она витала где-то далеко и не замечала ничего вокруг. Ребята обмолвились утренним приветствием — коротким и невыразительным — и без лишних слов разошлись, потому что говорить не хотелось, да и не о чем было. Настроение у всех с утра было не праздное и не разговорчивое, а какое-то тягучее и тяжёлое, будто каждый нёс на плечах свой невидимый груз, и этот груз давил тем сильнее, чем ближе подходила осень, хотя на календаре было ещё лето, просто в больнице всегда как-то по-другому, здесь даже погода не имела значения, потому что ты всё равно сидишь в четырёх стенах и смотришь в окно, за которым жизнь проходит мимо тебя.

Ровно в девять утра по коридору разнеслось громкое: «Завтрак!», и это слово, такое привычное и обыденное, всё равно заставило Артёма вздрогнуть, потому что он уже забыл про еду и думал совсем о другом — о Лизе, о её бледном лице.

— Возьми мне попить, кашу не бери, — буркнул Пашка, не отрывая головы от подушки, и голос у него был глухой и сонный, будто он уже снова заснул и разговаривал во сне.

— Там кроме каши и нечего брать, — ответил Артём, уже направившись к выходу с тарелкой и кружкой в руках. — Будешь терпеть до обеда?

— Я до полдника потерплю, — пробормотал Пашка, кутаясь в одеяло, — всё равно мне ещё на УЗИ идти.

Действительно, ведь ещё УЗИ, подумал Артём, и от этой мысли на душе стало ещё тоскливее, потому что УЗИ — это не больно, конечно, но всё равно неприятно, когда тебя водят холодным гелем по животу и просят задержать дыхание или повернуться на бок. Он поставил свою тарелку обратно на тумбочку, взял кружку Пашки и направился на раздачу. В коридоре уже стояла женщина в белой шапочке и таком же белом халате, и она разливала компот из сухофруктов — тёмный, мутный, пахнущий яблоком и черносливом, и Артём заметил, что в его кружку упали даже парочка долек яблок, которые плавали в коричневато-прозрачной жидкости, как маленькие утонувшие кораблики.

— Там каша сегодня рисовая, — сказал Артём, вернувшись в палату и бережно неся наполненные кружки, которые были такими горячими, что пальцы начинали краснеть и печь, но он терпел, потому что нести по две кружки за раз было удобнее, чем ходить туда-сюда два раза.

— Фу… А компот хоть тёплый? — Пашка только начинал просыпаться, и его голос был хриплым и недовольным.

— Кипяток, — ответил Артёмка, поставил кружки на тумбочку и сел на свою кровать, чувствуя, как ноет спина после ночи, проведённой в неудобной позе. — Какая разница, горячий или холодный? Всё равно сейчас пить нам нельзя, потому что сначала УЗИ, а потом уже всё остальное. У тебя во сколько?

— Через двадцать минут, — Пашка сполз с кровати, опираясь на спинку и морщась от боли, которая, видимо, дала о себе знать с самого утра, но он не жаловался, только стиснул зубы и заковылял в ванную, шаркая тапочками. — Я пойду умоюсь и пойду. А у тебя?

— Я сразу после тебя получается, — ответил Артём.

Пока Паша умывался и чистил зубы своей старой, давно не менянной зубной щёткой, щетина которой уже растопырилась в разные стороны и давно требовала замены, Артём искал полотенце, которым нужно будет вытираться после процедуры — чистое, белое, пахнущее порошком и чем-то ещё больничным, неуловимым и чужим. Он перебирал их одно за другим, откладывая те, которые казались ему слишком тонкими или слишком маленькими, и никак не мог выбрать.

— Кстати, а у Лизы тоже УЗИ сегодня? — спросил Артём, когда Пашка вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем, и его щёки раскраснелись от холодной воды, а волосы торчали в разные стороны, как у воробья после купания в луже.

— Не знаю, я её не видел, — Пашка бросил полотенце на спинку кровати и начал натягивать шорты, которые за ночь сползли куда-то под одеяло, и их пришлось искать, перерывая всю постель. — А что?

— Странно, я её на завтраке не видел, — Артём задумался

— Ну, значит, спит, — огрызнулся Пашка, и в этом «огрызнулся» было не столько раздражение, сколько привычная манера разговаривать, которую он выработал за годы болезни и которая помогала ему скрывать свои настоящие чувства.

Артём задумался ещё сильнее, и мысли его стали тревожными. Лиза никогда не пропускает завтраки, полдники, обеды и ужины, она всегда приходит первой и ждёт, пока нальют компот, и всегда берёт самую маленькую порцию, потому что ей нельзя много есть, но она не жалуется и никого ни о чём не просит. А сегодня её не было, и это было странно и неправильно, и Артём решил, что нужно проверить, может быть, она просто в коридоре, и ей наполняют тарелку той самой пресловутой кашей, которую она так не любит, но всё равно ест, потому что полезно.

— Я подожду тебя в коридоре, — сказал Артём и, преодолевая скованность в ногах, которая по утрам была особенно сильной, вышел за дверь и остановился у стены, прислонившись к ней спиной и чувствуя, как холодная краска проникает сквозь тонкую ткань пижамы.

Оглянувшись по сторонам, мальчик увидел, как в конце коридора та самая медсестра наливает себе чай и берёт бутерброд, но Лизы нигде не было, и это было уже совсем тревожно, потому что если она не пришла на завтрак, значит, наверное, случилось что-то серьёзное. Однако может, он её просто не застал, подумал Артём, может, она пришла раньше и уже ушла, или её забрали на процедуры, или она просто не хотела есть, но в это верилось с трудом, потому что Лиза всегда говорила, что отказ от еды — это путь к ухудшению. Артём погрузился в размышления и чуть не прозевал Пашку, который уже через пару минут вышел из палаты, бодрый и готовый ко всем процедурам, и хлопнул его по плечу, отчего Артём даже подскочил на месте.

— Погнали! Чего стоишь? — Пашка улыбнулся, и улыбка у него была такая заразительная, что Артём на секунду забыл о своих тревогах и улыбнулся в ответ.

Мальчики направились на УЗИ, и по пути им открывался целый мир, который днём выглядел иначе, чем ночью, — здесь было много людей, много суеты, много белых халатов и тревожных лиц, и всё это вместе взятое создавало ту самую больничную атмосферу, от которой хотелось или убежать куда-нибудь далеко, или закрыть глаза и не видеть ничего. Не сказать, что на это хотелось бы смотреть каждый день, но выбора у ребят не было — они жили здесь, и этот мир был для них единственным, по крайней мере на ближайшее время. Шагая по длинному светлому коридору, они встретили на пути каталку, которую везли двое уставших докторов, а на каталке лежала девочка с приоткрытыми глазами, и она будто только проснулась — сонная, беззащитная, с капельницей в руке и пластырем на щеке. Пашка не стал заострять на этом внимания, прошёл мимо, даже не взглянув, потому что он видел такое каждый день и привык, а вот Артём почувствовал, как что-то внутри него перевернулось, сжалось и заныло.

Дальше светлый коридор потихоньку угасал, стены становились всё темнее и мрачнее, и ребята начали пробираться сквозь толпы взрослых, которые сопровождали своих измученных детей на процедуры, и в этой толпе было шумно и тесно.

— Какой кабинет? — запыхавшись, спросил Артём, потому что идти с больными ногами было трудно, и каждый шаг давался с трудом, и он уже начинал уставать, хотя прошли они всего ничего.

— Э-э-э… Вроде 225, пятый, — Пашка покрутил головой по сторонам, высматривая нужную цифру, и, наконец, указал рукой куда-то вперёд. — А вот же он, я вижу.

Надо сказать, что эта процедура была одной из самых успокаивающих, и многие дети её даже любили, потому что ничего не болело и не было страшно — только ложишься на кушетку, оголяешь живот, и добрый дядька или тётка водят по тебе специальным датчиком, а на экране появляется какое-то серое месиво, и ты ничего не понимаешь, но смотришь и удивляешься, как это всё внутри тебя помещается и работает. Паша и Артём в тот момент, когда им водили по животам прохладным устройством, смотрели в потолок с брезгливостью и думали о чём-то своём — кто о видеоиграх, кто о комиксах, а кто просто о том, когда же это всё закончится и можно будет пойти в палату и лечь, наконец, отдохнуть. Пашка, скорее всего, думал о динозаврах и древних людях — очень уж ему нравилось в голове у себя придумывать различные истории о том далёком времени, когда по земле ходили огромные ящеры и люди жили в пещерах и охотились с копьями. Действительно, раздолья для фантазий там было много, особенно когда мало знаешь информации, и можно додумывать всё, что угодно, не боясь ошибиться, потому что никто всё равно не знает, как оно было на самом деле.

Спустя полчаса оба мальчика были свободны, вернулись в свою палату и запили белые таблетки утренним, уже совсем холодным компотом. Но всё равно он был вкусным и даже немного освежал в этот летний солнцепёк. Однако умиротворения морального Артём не ощутил, а наоборот, тревога его только усилилась, потому что Лизу он так и не увидел, а время клонилось к полудню, но девочка ещё нигде не мелькала, только с утра, перед сдачей анализов, когда они пересеклись в коридоре. Надо сказать, что и тогда Артём уже отметил про себя, что Лиза была какой-то бледной, даже не просто бледной, а серой, что ли, и губы у неё были белые, и глаза — мутные и уставшие, будто она не спала всю ночь, хотя она уверяла, что всё в порядке.

— Что-то Лизу не видать, — выдохнул Артем, уставившись в потолок, где медленно проплывали тени от облаков, и от этого зрелища становилось немного легче, но совсем чуть-чуть.

— Наверное, занята уроками или просто спит, — равнодушно ответил Пашка, уткнувшись в портативную приставку, из которой доносились привычные звуки стрельбы и взрывов.

— Я схожу к ней… Проведаю.

Артём всё же застал Лизу, когда та лежала на своей койке, завернутая в одеяло с головой, и только макушка с растрёпанными волосами торчала наружу. Её кожа была бледной, очень бледной, а глаза, когда она приоткрыла их, были мутными и слезились, будто она долго плакала или у неё была температура, или и то и другое вместе. Мальчик даже не сразу осмелился переступить порог, так страшно ему стало от одного вида своей подруги, которая всегда была бодрой и весёлой, а теперь лежала и смотрела в никуда остановившимся взглядом.

— Ты чего стоишь? — спросила Лиза звонким голосом, и Артём удивился, потому что по голосу нельзя было сказать, что она больна, — он был таким же звонким и живым, каким был всегда, и это немного успокоило мальчика, хотя тревога никуда не делась.

— Я думал, ты спишь, — ответил Артём, делая шаг вперёд и чувствуя, как под ногами скрипит старый линолеум, который помнил, наверное, ещё тех пациентов, что лежали здесь много лет назад.

— Куда прёшься? — раздался неприятный, скрипучий голос Зинаиды Ивановны, которая сидела на своей кровати и смотрела на Артёма мутными, недобрыми глазами. — Видишь, девчонка болеет. Я говорила, что надо сидеть в палате и таблетки пить, а не шляться по вечерам где попало. А теперь чего? Молиться только остаётся, потому что врачи тут не помогают, а только вредят.

— Ну ба, чего ты ерунду говоришь, — Лиза попыталась приподняться на подушке, но сил, видимо, не хватило, и она снова упала на спину, тяжело дыша. — Просто слегка простыла, ветром подуло. Мне уже лучше, правда, лучше. — По голосу действительно было слышно, что она бодра, но её лицо и глаза говорили об обратном, и это было так странно и пугающе, что Артём не знал, чему верить — голосу или тому, что он видит.

— Чего пойдём вечером гулять? — спросила Лиза, и в её глазах загорелся какой-то огонёк, тот самый, который всегда загорался, когда она придумывала очередное приключение или когда её звали за чем-то новым и интересным.

Артём несмело кивнул, хотя знал, что Лиза никуда не пойдёт сегодня и завтра, может быть, тоже не пойдёт, и что бабушка права — надо лежать и пить таблетки, и не думать о мороженом.

— Помереть хочешь, видать, — продолжала бубнить старушка, поправляя свой чёрный балахон. — Правильно, зачем бабку слушать, она старая и глупая, ничего не понимает. Меня тогда тоже никто не слушал, когда я говорила — не ходи туда, не делай этого, береги себя. А теперь вот сижу здесь, а муж в могиле, и дочка, и… — она не договорила, и её голос сорвался на какой-то всхлип, который она тут же подавила и замолчала, уставившись в одну точку, куда-то в угол, где было темно и сыро, и куда никто никогда не смотрел, потому что там не было ничего интересного.

Лиза тактично промолчала, не стала вступать в дебаты с бабушкой, ибо уже привыкла к её ворчанию и знала, что это просто горе говорит её устами, а не злоба, и что лучше промолчать, чем ответить и сделать только хуже.

— Я посплю немного ещё, — сказала девочка, закрывая глаза, — а вечером зайду к вам тогда. Хочется всё же мороженого того поесть, если Коля не наврал, конечно. А если наврал, то я сама ему устрою, не переживайте.

Честно признаться, Артём, глядя на Лизу, уже забыл про мороженое — слишком уж грустно ему стало от всего этого утра, от анализов, от бледного лица подруги и от её бодрого голоса, который так не вязался с тем, что он видел.

Мальчик не стал отнимать время и силы у подруги, понимая, что сейчас ей нужнее всего покой и тишина, а не его глупые вопросы и предложения погулять. Он молча развернулся, так же тихо вышел из палаты, стараясь не скрипеть дверью, и побрёл обратно, шаркая тапочками по скользкому полу и чувствуя, как ноет каждая косточка в его больном теле.

Вернувшись к себе, он заполз на скрипучую кровать и замер, уставившись в потолок, который был белым-белым, с едва заметными трещинами, и эти трещины складывались в какие-то замысловатые узоры, похожие то на лица, то на зверей, то на неведомые буквы из другого алфавита. И глядя на эти трещины, Артём думал о том, что, наверное, нет в этом мире ничего страшнее, чем смотреть, как твой друг болеет, и ничего не можешь сделать, только сидеть и ждать, когда ему станет лучше или хуже.

— Нашёл её? — пробубнил Пашка сонным голосом, даже не открывая глаз и продолжая сжимать в руке портативную приставку, из которой уже не доносилось ни звука — видимо, батарейки сели или игра кончилась.

— Нашёл, — тихо ответил Артём.

Глава 4

Лиза вошла в палату уже после ужина, когда солнце за окном давно село и в коридорах зажглись тусклые лампы, дававшие больше тени, чем света, и от этого всё вокруг казалось каким-то призрачным и ненастоящим. Артём бросил на неё взволнованный взгляд и сразу отметил для себя, что девочка бледна, даже бледнее, чем была утром, и слегка потрясывается, будто ей холодно, хотя в палате было душно и жарко.

— Ты как? — первым в диалог вступил Паша, который обычно любил помалкивать и влезал в разговоры только тогда, когда считал это необходимым, но сейчас даже он, вечно недовольный и грубоватый, почувствовал неладное и забеспокоился, и это беспокойство проступило в его голосе, хотя он старался говорить как обычно — отрывисто и без лишних эмоций.

— Нормально, просто простудилась, — девочка ответила тихо, почти шёпотом, поправляя медицинскую маску на лице, которая съехала набок, и под ней было видно бледные, почти белые губы и острый подбородок, который стал ещё острее за последние дни, потому что Лиза почти ничего не ела, хотя и не жаловалась. — Ну что? Пойдём?

— Ты уверена, что тебе можно идти? — Артём начал сползать с кровати, опираясь на немного искривлённые пальцы. — Может, лучше останешься? Отдохнёшь, поспишь, сил наберёшься. Мороженое никуда не денется, даже если оно существует.

— Да нормально всё со мной, — Лиза попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой и какой-то виноватой, и Артём сразу понял, что она врёт, что на самом деле ей плохо, просто она не хочет их расстраивать и портить всем вечер. — Бабушка больше пугает, чем на самом деле болит. Она всегда так — чуть что, сразу в панику, а на деле просто температура и всё. Тем более, вы что, хотите одни это фантастическое мороженое съесть без меня? Нечестно будет.