Пиромант

Я приподнял голову. Она стояла на самом краю обрыва, одна, без факела. Луна выхватила её из тьмы: бледное лицо, растрёпанные ветром волосы, светлое платье, теперь грязное у подола. Она не смотрела в мою сторону. Она смотрела на воду. На чёрную, медленную ленту реки.

— Далин, пожалуйста! — её голос сорвался на высокую, почти детскую ноту. — Если ты там... если ты слушаешь... выйди. Выйди сейчас же!

Она замолчала, и в тишине я услышал прерывистый, сдавленный звук. Плач. Она плакала. Не рыдая, а тихо, отчаянно, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Я думала... я думала, ты сильный, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал, но каждое слово вонзилось в меня, как шип. — Я думала, ты как скала. А скалы... скалы не бегут. И не... не делают таких глупостей. Пожалуйста...

Она снова закричала, и в этом крике уже не было воли. Была паника. Животный, неконтролируемый ужас:

— Я не хочу, чтобы твой холодный труп вылавливали из воды! Я не хочу! Выйди! Просто выйди и посмотри на меня!

И тут я понял. Они не думали, что я сбежал. Они думали, что я... утопился. От стыда. От горя. Алия, с её железной дисциплиной и холодным расчётом, стояла там одна в ночи и боялась найти моё тело. Эта мысль была настолько чудовищной, настолько невероятной, что вышибла из меня всё: и стыд, и жалость к себе, и желание исчезнуть.

Я вылез из-под коряги. Камни заскрипели под ногами. Я вышел на лунную дорожку у самой воды и, хрипло, не своим голосом, окликнул:

— Алия. Я здесь.

Она вздрогнула, как от удара. Резко обернулась. Глаза её, огромные и блестящие от слёз, впились в меня сквозь сумрак. На её лице застыло выражение чистого, немого шока. Потом оно дрогнуло. Исказилось. И она, не сказав ни слова, сорвалась с места.

Она не шла. Она бежала вниз по склону, не обращая внимания на камни и корни, спотыкаясь, упала на колени, поднялась и, не обратив на это внимания, снова побежала. Увидев её падение, я сделал быстрый шаг навстречу, и она врезалась в меня с такой силой, что я едва устоял. Её руки обвили мою шею, вцепились в волосы, в ткань рубахи. Она прижалась ко мне всем телом, и я чувствовал, как она трясётся. Не от холода. От сдерживаемых рыданий.

— Дурак! Идиот! Глупый, тупой, деревенский дурак! — она выкрикивала эти слова мне в грудь, и каждый удар её кулака по плечу был слабым, беспомощным. — Я думала... я думала ты... как ты мог... как ты посмел так меня напугать?!

Потом она отстранилась, на мгновение, только чтобы вглядеться в моё лицо, будто проверяя, что я настоящий. И в её глазах, полных слёз и лунного света, было столько ярости, облегчения и чего-то ещё, безымянного и жгучего, что у меня перехватило дыхание.

И она поцеловала меня.

Не в щёку. Не осторожно. Она притянула моё лицо к своему и поцеловала в губы. Жёстко, властно, отчаянно. В этом поцелуе был гнев за пережитый страх, и солёный вкус её слёз, и что-то дикое, первобытное, что не имело ничего общего с ареной, фестивалем или богинями. Это был поцелуй жизни, вцепившейся в жизнь. Поцелуй человека, который только что стоял на краю пропасти потери и вдруг обрёл то, что считал уже навсегда утраченным.

Когда мы наконец разъединились, она всё ещё держала меня за лицо, её большие пальцы стирали грязь с моих щёк.

— Никогда, — прошептала она, и её голос снова стал твёрдым, но теперь в нём вибрировала не сталь, а что-то тёплое и живое. — Никогда больше не убегай так. Ты слышишь? Если падаешь — вставай. Если ошибаешься — исправляй. Но не прячься. И не... не пугай меня так.

Она обняла меня снова, уже не так отчаянно, а крепко, надёжно, прижав ухо к моей груди, будто слушая стук моего сердца. Мы нашли плоский, отполированный водой камень у самой кромки и сели. Она прижалась ко мне боком, забравшись под плащ и обняв мою промокшую руку, и мы молча смотрели на реку, уносящую последние отблески луны.

Тишина была уже не враждебной. Она была нашей. Тяжёлой, но честной. Первой заговорила она.

— Ты мне понравился сразу, — сказала она так просто, будто сообщала о погоде. Я вздрогнул. — Когда я вышла на ту площадь в вашей деревне и увидела тебя в толпе. Ты стоял, как столб, и смотрел не на меня, а сквозь меня. Как будто видел не танцовщицу, а... не знаю. Призрак. Или обещание. В твоих глазах была такая тоска, такая дикая, неукротимая жажда, что мне стало... страшно. И интересно.

Она помолчала, и я чувствовал, как под плащом её пальцы переплелись с моими.

— Но когда ты подошёл потом, с этими своими признаниями... я рассмеялась не над тобой. Над ситуацией. Ты предлагал мне остаться. В этой каменной щели, у чёрной воды, с твоим демоном глубин. Что бы я там делала, Далин? Плела сети? Ждала тебя с уловом? Моя жизнь — движение. Музыка. Высота. Я не могу без этого. Так же, как ты не смог бы жить без горизонта.

Она повернула ко мне лицо. В сером свете луны её черты были удивительно мягкими.

— А потом... когда ты ушёл с нами... мне захотелось посмотреть. Насколько хватит твоего «люблю». Легко сказать это у ручья. А вот таскать фургоны по пустыне, рвать руки в кровь, терпеть насмешки и холодные взгляды... это уже другая история. Мне нравилось видеть, как ты стараешься. Как из грубого камня по капле откалываешь что-то... гладкое. Сильное. Своё. Ты добивался. И это было... важно.

Она глубоко вздохнула.

— И этот фестиваль... эта победа... Да, я хотела попасть во дворец! Мечтала! Но сегодня, когда ты исчез, и я подумала самое страшное... я поняла. Это всего лишь мечта. Прекрасная, далёкая, как та стена. А жизнь... жизнь вот она. — Она сжала мою руку. — Она в том, чтобы рядом был человек, который, даже упав, найдёт в себе силы не сбежать в воду, а выйти на зов. Который нужен тебе не за победы.

Она замолчала, и в её глазах стояли слёзы, но теперь они не были от страха.

— Посмотри на Бруно. Он никогда не побеждал на фестивалях. Но он — легенда в нашем кругу. У него ученики по всему материку. На Марцелло показывают пальцем — мол, у него глаз на таланты. Победа... она не главное. Главное — путь. И то, с кем ты его прошёл.

Она привстала, повернулась ко мне, взяла моё лицо в ладони. Её глаза были серьёзными и невероятно тёплыми.

— Мы с тобой не победим на этом фестивале. Наш номер провален. И даже если бы не провален... сейчас это не важно. Важно то, что я сейчас скажу.

Она сделала паузу, будто набираясь смелости для самого главного.

— Я хочу быть с тобой, Далин. Не как приз за победу. Не как награда за достижение. Просто так. В этом цирке. На этой дороге. В этой жизни. Ты — моя скала. Даже если она иногда пошатывается. А я... я буду твоим огнём. Который не сожжёт, а согреет. Договорились?

Она смотрела на меня, и в её взгляде не было ни вызова, ни испытания. Было предложение. Честное и пугающее. Не заслужить. Разделить.

У меня перехватило горло. Все слова, все клятвы, что я готовил, оказались ненужными. Я просто кивнул. Не мог вымолвить ни звука. Потом обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело полностью расслабляется, отдаётся этой близости.

Мы сидели так, пока небо на востоке не начало светлеть. Не было страсти отчаяния, как в том первом поцелуе. Было тихое понимание. Мы потеряли шанс на дворец. Но мы нашли нечто большее. Мы нашли друг друга не как цель, а как попутчика. И в этом была странная, горько-сладкая свобода. Теперь не нужно было никому ничего доказывать. Нужно было просто идти. Вместе.

Рассвет растапливал ночь медленно, как масло на тёплой сковороде. Река из чёрной стала свинцовой, потом серебристой. Мы сидели, обнявшись, её голова на моём плече, и тишина между нами была уже не пустой, а наполненной — всем, что мы боялись сказать раньше. Она заговорила первой, голос её был ровным, без дрожи, как будто она рассказывала не свою историю, а старую, почти забытую сказку.

— Я родилась там, — она кивнула в сторону, где за стеной должна была быть столица. — Не в трущобах. На Алебастровой улице. Каменный дом с решётками на окнах и садом, где росли лимонные деревья в кадках.

Я не мог представить. Лимонные деревья. В кадках.

— Отец был мелким дворянином на службе у министра торговли. Мать... мама играла на арфе и вышивала птиц шелками. У меня были платья с кружевами и кукла из фарфора с настоящими ресницами.

Она говорила, глядя на воду, и в её глазах отражалось не прошлое, а что-то далёкое и хрупкое.

— А потом пришла беда. Не стало ни отца, ни матери. Дядя, которому перешло опекунство, сдал меня в «Приют Серебряного Колодца». Для благородных сирот. — Она произнесла это название с такой ледяной горечью, что мне стало холодно. — Там были мраморные полы, молитвы Спарке три раза в день и... правила. Тысячи правил. Как сидеть, как ходить, как молчать. Моё тело, которое рвалось двигаться, танцевать даже во сне, стало клеткой. А душа... душа начала гаснуть.

Она замолчала, и я чувствовал, как её плечо слегка вздрогнуло.

— Мне было семь. Я сбежала через окно в уборной. У меня не было плана. Я просто бежала. Очутилась на Празднике Урожая, на окраине. И увидела их. Цирк «Пламенные Бродяги». Они жонглировали, ходили по канату, и их огонь был живым, весёлым, не тем, что в каменных колодцах. Я подошла к Марцелло — он был моложе, но уже с тем же хищным взглядом — и сказала: «Возьмите меня. Я научусь летать».

Она усмехнулась, сухим, коротким звуком.

— Он засмеялся. Но старая гадалка труппы, Флора, взяла меня за подбородок, посмотрела в глаза и сказала: «В ней живёт ветер. Он вырвется наружу, с нами или без». Так я осталась. Сначала мыла котлы, потом училась. Падала. Ломала руки. Но я летала. По-настоящему. И с каждым годом эта мечта — вернуться туда, в столицу, но уже не бесправной сиротой, а звездой, перед которой рукоплещут те самые вельможи, что проходили мимо приюта, даже не глядя на решётки... она росла во мне. Я хотела танцевать в Стеклянном Дворце не для Спарки. Я хотела танцевать для них. Чтобы они увидели, кем стала та девочка из приюта. Чтобы мой танец был моим молчаливым криком: «Я выжила. И я — прекрасна».

Она выдохнула, и этот выдох будто вынес из неё последнюю тяжесть.

— А потом мы приехали в твою деревню. И я увидела тебя. И в твоих глазах была та же тоска по другой жизни. Только твоя тоска была тихой, как море в штиль. А моя — яростной, как пожар. И когда ты пошёл за мной... я подумала: «Вот он. Мой шанс не только взять, но и дать. Научить кого-то летать. Или хотя бы... быть землёй под крыльями».

Она обернулась ко мне, и её глаза были чистыми, без намёка на слёзы.

— Теперь ты знаешь всю правду. Я не богиня. Не недосягаемая мечта. Я — беглая сирота, которая слишком сильно хотела доказать всему миру, что она чего-то стоит. И сегодня... сегодня я поняла, что уже доказала. Себе. Когда выбрала спуститься в эту тьму за тобой, а не остаться там, наверху, биться за призрачный шанс удивить вельмож. Это и есть моя победа.

Она умолкла, дав мне время впитать её слова. Эта история была как удар — она объясняла всё. Её железную волю, её насмешки, её страх привязанности и её безумную, отчаянную храбрость.

А потом она спросила:

— А теперь ты. Вся правда. Не про море и сети. Про то, что болит внутри. Про что ты думал, когда уронил меня?

И я рассказал. Всё. Не сдерживаясь. Про тоску, что вломилась в меня на арене, как прилив. Про лицо матери в окне. Про чувство, что я предал всех и вся. Про желание исчезнуть. Говорил косноязычно, сбивчиво, рыбацкими простыми словами. Но она слушала. Не перебивая. Её рука лежала на моей, и её пальцы время от времени сжимались, когда мои слова касались особенно тёмных мест.

Когда я закончил, наступила тишина. Но уже совсем другая. Теперь мы знали самые потаённые, самые уязвимые места друг в друге. И это знание не отдаляло. Оно соединяло. Как две половинки разбитого глиняного горшка, которые, будучи склеенными, становятся крепче целого.

Рассвет окончательно победил. Птицы запели в прибрежных кустах. Она поднялась, потянулась, и в её движении была новая, спокойная грация.

— Ну что, силач, — сказала она, протягивая мне руку. — Пора возвращаться.

Мы шли обратно рука об руку, и дорога, которая ночью казалась тропой в преисподнюю, теперь была просто дорогой. Под ногами хрустел гравий, в воздухе пахло дымом и свежей выпечкой из проснувшегося Подстенка. Я боялся этого возвращения. Боялся взглядов, упрёков, ледяного молчания.

Но то, что мы увидели, подойдя к нашему лагерю, заставило сердце ёкнуть и забиться по-новому.

Лагерь не спал. Более того — он кипел. Фонари горели ярче обычного. Марцелло, в расстёгнутом камзоле и с растрёпанными волосами, что было для него немыслимо, орал на кого-то из местных проводников, тыча пальцем в карту. Бруно, со своей перевязанной рукой, метался между фургонами, отдавая какие-то резкие приказы мальчишке-конюху. Зара и Ренальдо быстро натягивали плащи, а старый Беппо, уже в полном клоунском гриме, но с серьёзным лицом, проверял уздечки у впряжённых в телегу лошадей. Они собирали поисковый отряд. Для меня.

Мы замерли на краю света от фонарей. Первым нас заметил карлик Фрик, сидевший на бочке. Он вскрикнул, тонко и пронзительно, как испуганная птица, и указал на нас дрожащим пальцем.

Всё остановилось. Все головы повернулись в нашу сторону. Наступила та самая, знакомая тишина, но теперь в ней не было осуждения. Было недоумение, переходящее в шок, а потом — в волну чистого, немого облегчения.

Первым пришёл в себя Марцелло. Он отшвырнул карту, сделал два быстрых шага вперёд, и его острый взгляд скользнул с моего грязного лица на сплетённые с Алией пальцы, на её спокойную, хоть и усталую улыбку. Что-то щёлкнуло в его проницательном уме. Он не улыбнулся. Но резкое напряжение с его плеч ушло. Он просто выдохнул, шумно, и провёл рукой по лицу.

— Чтоб вас... — начал он, но не закончил. Потом рявкнул на всех: — Разойдись! Представление отменяется! Лошадей распрячь! И налейте этим двум идиотам чего-нибудь горячего, пока они совсем не превратились в сосульки!

И тут на нас накатила волна. Не гнева, а чего-то шумного, тёплого и немножко дурацкого. Зара первой подбежала и, не смущаясь, крепко обняла нас обоих сразу.

— Думала, вас волки! — выдохнула она мне в плечо, и её голос дрожал.

Ренальдо хлопал меня по спине так, что я закашлялся, бормоча что-то радостное на своём певучем языке.

Фрик и другой карлик, Фрак, запрыгали вокруг, тараща глаза и щебеча: «Живой! Целый! И она с ним!»

Даже суровый конюх Герг кивнул мне, и в его глазах мелькнуло одобрение.

А потом подошёл Бруно. Он остановился передо мной, его здоровенная тень накрыла нас с Алией. Его лицо было непроницаемой маской. Он смотрел на меня долго и пристально. Потом поднял здоровую, могучую лапу и… нежно, но с отцовской суровостью, ткнул меня кулаком в плечо. Удар был таким, что я откатился на полшага.

— В следующий раз, — произнёс он хрипло, — будешь смываться — предупреждай. А то у старика сердце не железное. Понял, дубина?

И в его глазах, обычно таких холодных, я увидел не упрёк. Я увидел заботу. И стыд за свою слабость нахлынул с новой силой, но теперь он был смешан с чем-то тёплым и щемящим — благодарностью.

Кто-то сунул мне в руки глиняную кружку с обжигающим, пряным глинтвейном. Алии накинули на плечи плед. Нас усадили к самому костру, который разгорался всё жарче, будто празднуя наше возвращение.

И начался странный, волшебный вечер. Никто не говорил о провале. Никто не вспоминал падение. Вместо этого Беппо, уже без грима, с блестящими глазами, начал передразнивать мой выход — он вышагивал, надув щёки и изображая невероятную важность, и все хохотали до слёз. Ренальдо стал рассказывать, как я впервые порвал цепь на их глазах, и в его рассказе это было подвигом Геракла. Зара вспоминала, как Алия учила меня «чувствовать огонь», и как я чуть не поджог себе брови.

И самое удивительное — все тут же, без слов, приняли нас как пару. Когда Алия, смеясь над шуткой, прижалась ко мне, никто не удивился. Напротив, Марцелло, попивая своё вино, мрачно заметил: «Наконец-то. А то эти вздохи и взгляды уже всех достали». И все снова засмеялись.

Я сидел, прижимая к себе кружку, смотрел на эти лица, освещённые огнём, слушал этот смех и понимал, что ошибался. Это и был мой дом. Не каменные стены у моря, а этот круг света в ночи, эти люди со своими странностями, травмами и преданностью. Они не простили мне ошибку — они её не заметили. Потому что для них я был не артистом, сорвавшим номер. Я был своим. Который потерялся и нашёлся.

Алия сидела рядом, её рука лежала на моём колене, и она улыбалась той самой, спокойной улыбкой, которую я видел у реки. Мы потеряли фестиваль. Потеряли мечту о дворце. Но мы нашли нечто, что не купить ни за какие победы: своё место. И друг друга. И в этой тёплой, шумной, безумной семье под открытым небом я впервые за долгое время почувствовал, что я — не Далин-беглец. Я — просто Далин. И этого было более чем достаточно.

Интерлюдия. Спарка

В сердце столицы, где воздух казался сплетённым из тончайшей золотой пыли и аромата вечно цветущего олеандра, находились Личные Покои. Здесь не было стен в привычном понимании. Их заменяли струящиеся водопады шёлка цвета молодой листвы и дыма, закреплённые на серебряных каркасах. Пол был выложен чёрным обсидианом, отполированным до зеркального блеска, в котором отражались языки живого пламени, танцующие в высоких бронзовых чашах без дыма и копоти.

На низком ложе из слоновой кости, устланном шкурой снежного барса, полулежала Спарка. Она не походила на изваяние божества. Она была живой, слишком живой, и от этого — ещё более пугающей. Её волосы, почти белые с прожилками зелёного, были распущены и струились по плечам, словно отдельная стихия. Одеяние её — изумрудно-зелёное, сотканное из паутины шёлка и теней — переливалось при каждом движении, будто крыло гигантского жука. На запястьях, шее, вплетённые в волосы мерцали изумруды, но их холодный блеск мерк перед её глазами. Это были глаза зелёного пламени. Не цвета, а самой сути: в них стоял вечный, бездонный, холодный огонь, в котором, казалось, сгорали все тайны мира.

Она не читала, не музицировала. Она просто смотрела на одно из пламеней в чаше, и огонь под её взглядом то замирал, вытягиваясь в тонкую, неподвижную иглу, то вспыхивал снопом искр. Это был её способ думать.

Тишину, нарушаемую лишь тихим потрескиванием огня, разрезал едва уловимый шорох. Не звук шага, а скорее звук тени, скользящей по стене. Из-за водопада тёмного шёлка вышел человек, закутанный в плащ из чёрного, матового полотна, поглощавшего свет. Капюшон был накинут, но в его глубине не было лица — лишь мрак и слабый отсвет от огненных чаш, падающий на металлическую маску с прорезью для глаз. Это был Соглядатай Ордена Огня. Вечный слуга. Тень богини.

Он склонился в почтительном, но не рабском поклоне. Он не падал ниц. Они служили не из страха, а из фанатичной веры в её сущность.

Спарка не обернулась. Её взгляд оставался прикован к пламени.

— Говори, — её голос был низким, мелодичным, но в нём чувствовалась сталь, охлаждённая в глубинах земли.

— Светлейшая, — голос из-под маски звучал сухо, без эмоций, как скрип пергамента. — На фестивале в Подстенке. Среди прочей пыли и мишуры было нечто... достойное внимания.

Она слегка повернула голову, и зелёные глаза скользнули по фигуре слуги. Этого было достаточно, чтобы он продолжил.

— Силач. Из бродячей труппы «Пламенные Бродяги». Дикарь с какого-то дальнего берега. Номер его примитивен: гири, цепи. Но во время отборочного выступления... когда он рвал последнее звено... я видел.

Соглядатай сделал паузу, собираясь с мыслями, подбирая точные слова.

— В момент наивысшего напряжения, когда металл уже готов был сдаться... не вокруг его рук. Внутри разрывающегося звена. На миг — меньше чем миг — вспыхнуло пламя. Не от трения. Не иллюзия. Чистый, рождённый из ничего, огонь твоего цвета, Владычица. Он погас, едва возникнув. Никто, кроме обученного взгляда, не мог этого заметить. Но это было.

Тишина повисла густая, как смола. Пламя в чаше, на которую смотрела Спарка, вдруг сжалось в маленький, ослепительно яркий шар, а потом выбросило длинный, шипящий язык прямо к потолку.

— Управлял? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучал интерес. Холодный, как ледник, но интерес.

— Нет, — быстро ответил слуга. — Он даже не подозревал. Это было... непроизвольно. Как вспышка молнии в грозовой туче. Сила в нём есть. Дикая, неотёсанная, спящая. Но она откликается. На ярость. На отчаяние. На предельное напряжение воли. Он — как кремень. Ударишь с нужной силой — и родится искра. Твоя искра.

Спарка медленно поднялась с ложа. Её движение было подобно разливу ртути — плавное и неотвратимое. Она подошла к чаше, протянула руку прямо в середину пламени. Огонь ласкал её пальцы, обвивал запястье, как ручной змей, не причиняя вреда.

— Имя? — спросила она, глядя на танцующее на её ладони пламя.

— Далин, Владычица.

— Происхождение?

— Рыбачья деревня на Краю Света. Поклоняются демону глубин. Некромоду.

На её идеальных, бесстрастных губах дрогнул уголок. Не улыбка. Скорее, гримаса лёгкого презрения, смешанного с любопытством.

— Сын бездны, рождающий огонь... Ирония. Где он сейчас?

— В лагере своей труппы. После провала. Но... с ним девушка-танцовщица из той же труппы. Алия. Кажется, между ними связь.

— Связь, — повторила Спарка безразлично, как будто речь шла о привязанности двух букашек. Она сжала ладонь, и пламя в чаше погасло, оставив лишь тёплый воздух и лёгкий запах озона. Внезапная темнота в углу комнаты казалась ещё гуще.

— Всю информацию, — её голос упал до полушёпота, но каждое слово обрело вес свинцовой печати. — Не только клочки слухов с фестивальной площади. Я хочу знать всё. Откуда эта труппа. Кто ею правит. Кто в ней состоит. Какие у них были победы, поражения, скандалы. С кем они сводили счёты и кто им должен. Их маршруты за последние пять лет. Их долги. Их болезни. Их страхи.

Она сделала микроскопическую паузу, и в этой паузе повисла тяжесть невысказанного приказа: Сломай архивы Гильдии. Подкупи или устрани писцов. Вырви язык у их бывших покровителей. Мне всё равно, как. Добудь.

— Особенно, — зелёные глаза Спарки сузились, и пламя в ближайшей чаше на мгновение погасло, будто сжавшись от холода её взгляда, — девушка. Алия. Кровь. Происхождение. Где родилась, кто были родители, как попала в цирк. Все её травмы, все её любовники, все её мечты и все её тайны. Каждый шаг, который привёл её к этому... силачу.

Она произнесла последнее слово с лёгкой, почти неуловимой интонацией. Не презрения. Собственности. Как будто Далин уже был вещью, на которую кто-то посмел предъявить права.

— Меня интересуют их связи, — продолжала она, и её пальцы резко остановились, впившись в ткань. — Не только между телами. Что их держит вместе? Страх? Расчёт? Или что-то... более глупое? Выясни.

Соглядатай не шелохнулся, но в его неподвижности чувствовалась полная готовность.

— И что с ними делать, Владычица, когда информация будет получена?

Спарка медленно откинулась на подушки, и её лицо снова стало маской безразличия, но глаза горели холодным, аналитическим огнём.

— Пока — ничего. Держи их под невидимым стеклом. Пусть живут своей жалкой, бродячей жизнью. Пусть думают, что они свободны. Но я хочу знать о каждом их шаге. О каждой ссоре. О каждой радости. Особенно, — она снова подчеркнула это слово, — если между ними что-то пойдёт не так. Если в их связи появится трещина.

Она подняла руку, и погасшее пламя в чаше вспыхнуло снова, но теперь оно было не золотым, а ядовито-зелёным, точь-в-точь как её глаза. Она повернула ладонь, и зелёное пламя перетекло на её пальцы, заиграв там миниатюрными, смертоносными молниями.

— Ступай. И помни: для меня они уже не люди. Они — факторы. Переменные в уравнении. Собери все данные. Я буду ждать.

Соглядатай склонился в последний раз и растворился в тенях, словно его и не было. Приказ был отдан. Невидимая, идеально отлаженная машина слухов, шпионажа и архивов Ордена Огня пришла в движение. Скоро на стол Спарки лягут не просто донесения, а полные досье. На «Пламенных Бродяг». На Марцелло. На каждого артиста. И самое подробное — на Алию. Каждая слеза, каждый смех, каждый тайный страх этой девушки будет вытащен на свет, препарирован и оценён холодным, зелёным взглядом богини, которая вдруг обнаружила в своей империи диковинный и потенциально полезный сырой материал.

А пока что в Подстенке, у своего костра, Далин и Алия, обнявшись, смеялись над шутками Беппо, не подозревая, что их скромное, только что рождённое счастье уже попало в поле зрения существа, для которого любовь была лишь интересным химическим процессом, а души — глиной для лепки. Игра начиналась. И ставки в ней были неизмеримо выше, чем приз в Стеклянном Дворце.