Жена по ошибке. Измена по любви

А у меня — пустота.

Куда ты делся, Костик?

Беда с тобой, да?

Или ты просто…

Просто ушел?

Я сама себе не верю.

Он бы не ушел.

Не может быть.

Мы только на прошлой неделе смеялись за завтраком.

Он целовал меня в лоб.

Он заказывал креветки.

Он был мой.

Боже.

Может, он в больнице?

Может, в лесу?

Может... даже думать не хочу.

Не могу.

С ним что-то страшное.

Он не из тех, кто просто…

пропадает.

Дома тихо. Моцарт встречает у порога, трется о ноги.

Я кидаю сумку. Прохожу.

Я сижу на краю кровати, не раздеваясь.

Телефон в руке. Экран пустой.

Проверяю все: вызовы, сообщения, мессенджеры. Ноль.

Ни точек, ни прочтений.

Ни его «зайка», ни его «уже почти еду».

Тишина.

И вот что страшно:

Костик так никогда не делал.

Да, бывало — не брал трубку. Я злилась, психовала, высказывала.

Но всегда потом приходила СМС.

«На встрече, не могу говорить»

«Улетел в себя, вечером все расскажу»

«Не нервничай, родная. Я рядом»

Он всегда давал знать, что он — есть.

И потом — звонил.

Рассказывал, как прошел день. Сколько сделал. Что ел. Как чувствует себя.

Иногда даже голосом был уставшим, хриплым — но все равно звонил.

А сейчас — ничего.

Никакого «занят».

Никакого «перезвоню».

Ни даже чертового «спишь?».

Я глажу Моцарта по спине. Он поджимает лапы, мурчит.

— Он бы не исчез просто так, — шепчу. — Он бы... хоть что-то.

И вдруг накатывает, как волна:

С ним точно что-то случилось.

Это не «ушел». Это — не смог вернуться.

Мое сердце это чувствует.

Оно всегда его чувствовало.

Я поднимаюсь, беру телефон. Захожу в браузер.

Если полиция не верит, найду того, кто поверит.

Пишу: "частный детектив Москва найти человека".

Смешно.

Никогда не думала, что доживу до этого.

Я — обычная женщина.

Цветы. Кофе. Салфетки с кружевом.

А теперь я вбиваю, как в кино:

"Найти пропавшего мужа".

Где-то же я это видела.

В сериалах, в фильмах — приходят к детективу, а он всех находит.

Всех.

И все.

Может, и Костика моего найдет.

Может, скажет: вот он, жив-здоров.

Просто... запутался. Просто... отдохнуть хотел.

И я прощу.

Конечно, прощу.

Если он жив.

Моцарт ложится на мои ноги. Молчит. Он всегда молчит.

Только смотрит.

И я шепчу:

— Помоги мне, Моцарт. Найти его. Вернуть.

Я нажимаю на первую ссылку.

И вижу — имя.

Игорь Самойлов. Частный розыск. Личное сопровождение. Без лишних вопросов.

Я вдыхаю. Набираю номер.

Слышу гудки.

И думаю:

Лишь бы взял трубку.

Лишь бы не послал.

Лишь бы…

— Да, слушаю, — отвечает хрипловатый голос.

И в этот момент все начинается.

Глава 6

Мария

Я иду к детективу.

Офис на втором этаже, лестница старая, деревянная, под ногами поскрипывает. Дверь с табличкой. Имя — Игорь Самойлов.

Я чувствую, как дрожат пальцы, пока нажимаю на кнопку звонка.

Дверь открывает сам.

Игорь.

Первое, что бросается в глаза — глаза.

Темные, почти черные, и в них — ни капли сюсюканья.

Ни: «бедненькая женщина», ни: «да что вы говорите». Только прямой, внимательный взгляд, будто просвечивает тебя на рентгене.

На нем — рубашка навыпуск, ворот расстегнут, рукава закатаны. На правой руке — шрам. Короткий, тонкий, как запятая.

Запах — кофе, табак, и что-то острое, как железо. Он пахнет взрослой мужской опасностью, такой, которой не пугаешься, а… доверяешь.

— Мария Лисицкая? — спрашивает он.

Голос — хрипловатый, будто давно не спал. Или много курил. Или все с разу.

Не спрашивает — проверяет.

Как будто все про меня уже знает, просто уточняет для порядка.

Я киваю.

— Да.

Он делает шаг в сторону, пропуская внутрь. Я прохожу.

Внутри — кабинет. Стены серые, пол — темный ламинат, под ногами скрипит. Стол массивный, деревянный, потертый по углам.

Один постер на стене: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь».

И никакой иронии в этом нет.

И я понимаю:

Этот человек не будет мне сочувствовать.

Он будет доставать правду.

Даже если она мне не понравится.

Я чувствую, как дрожат руки. Держу их в сумке.

— Рассказывайте, — говорит Игорь.

И я рассказываю.

Как он пропал.

Как не берет трубку.

Как не пишет.

Как никогда так раньше не было.

Как сердце чувствует — беда.

Он слушает. Не перебивает.

Только иногда делает короткие пометки.

Пальцы длинные, аккуратные. Рука твердая. Вся фигура — напряжение, сдержанная сила.

Когда я замолкаю, он поднимает глаза.

— Полиция?

— Сказали, загулял. Предложили прийти с трупом.

Он молча кивает. Как будто слышал это уже сто раз.

— Хорошо. Я посмотрю, что можно сделать. Дайте мне пару дней.

Если он жив — я его найду. Если врет — тоже.

Я киваю.

— Спасибо.

Я выхожу.

Становится чуть легче. Или просто появился кто-то, кто не отмахнулся.

Еду в цветочный.

На улице весна, но внутри все — серое. Гудит транспорт. Я как будто в пузыре.

В магазине Лена уже на месте.

Волосы собраны в пучок, на ногтях новый цвет, в руках — планшет.

— Теть Лис, привет! — улыбается. — Вы чего такая... еще более бледная, чем вчера?

Я улыбаюсь. Стараюсь.

— Все нормально, Лен. Работы много.

Я надеваю фартук. Открываю холодильник. Пересчитываю розы. Делаю заказ. Принимаю коробки с поставкой. Ставлю тюльпаны в воду. Проверяю температурный режим.

Все как всегда.

Но будто не я.

Мозг — работает. Тело — делает. А я…

Как будто смотрю на себя со стороны.

Каждое движение — как по инструкции.

Каждое слово — в тумане.

И все равно — мысли возвращаются.

К Косте.

Я встретила его, когда мне было двадцать.

Глупая, длинноволосая, с глазами влюбленной дуры.

Училась, подрабатывала на доставке цветов, носила ведро с гортензиями в бизнес-центр — а он вышел из лифта. Улыбнулся. Сказал:

— Цветы тебе идут.

Я покраснела. А он попросил номер.

И написал. В тот же вечер.

Позвал на кофе. Потом в парк. Потом в кино.

Он был... взрослым. Уверенным. Спокойным.

А я — вся из нервов и восторгов.

У меня до него ничего серьезного не было. Были мальчики.

За ручку подержаться, в кино сходить. Смущенные взгляды и записки на парах.

А он — стал первым. Во всем.

Первым, кто сказал, что я красивая.

Первым, кто снял с меня майку и не испугался моей застенчивости.

Первым, с кем я хотела остаться навсегда.

Он был мой.

Муж. Любовник. Друг.

А теперь...

Теперь я не знаю, кто он.

И не знаю — кто я без него.

Цветочный — это его подарок мне.

Мой маленький рай. Моя оранжерея среди бетонных улиц.

Он сам снял помещение, сам подписал договор.

— Делай, как хочешь, Лисенок. Ты же цветы обожаешь, — сказал он тогда.

И правда — с детства.

Я рылась в клумбах у бабушки, делала венки из одуванчиков, заворачивала ветки сирени в газету, чтобы принести домой.

Я не знаю формулы инвестиций.

Не понимаю слова «капитализация».

Но я знаю, какой сорт розы выдержит дорогу, как называется аромат у нарцисса, который напоминает весеннюю пыль.

Я умею делать букет на прощение, букет на свадьбу, букет «у меня нет повода, просто люблю».

Но бизнесмен из меня, конечно, никакой.

Обычно — в ноль. Иногда — небольшой плюс. Один раз — минус тридцать тысяч, когда заказ сорвался.

Я переживала. Он тогда махнул рукой:

— Цветы — не про деньги. Ты не про деньги.

А я — про них. Про цифры. Должен же кто-то из нас быть с головой.

Я тогда смеялась.

Думала: вот он — мужчина, который меня понимает.

Я — про жизнь, он — про расчет. Вместе — баланс.

А сейчас…

Вся эта «жизнь» — в пыль.

Весь этот «баланс» — в трещинах.

Если он ушел…

То забрал с собой не только меня.

А и мой магазин, мою веру, мой цветочный мир.

— Теть Лис, вы точно в порядке? — спрашивает Лена, подходя с чашкой. — Может, вам отдохнуть?

— Все нормально, Лен. Просто... не выспалась.

Она не верит, но кивает.

А я снова ставлю цветы в воду.

И думаю:

Где ты, Костя?

Кто ты сейчас?

И… с кем?

Глава 7

Мария

Наше время

— Какие еще дети? — спрашиваю я, уже не своим голосом. — Вы чего? Вы…Вы разыгрываете меня?

Молчание между нами висит тяжелое, как потолок в этой комнате. Воздух пахнет кофе и чем-то металлическим. Наверное, от его стола. Или от всей этой… правды.

Игорь смотрит на меня. В упор. Но не холодно.

— Седьмой, — говорит он тихо.

Я поднимаю глаза.

— Что?

— У него семеро детей, Мария. Эта — седьмая. Сегодня утром прислали фото. Девочка.

Мне становится жарко. Потом резко холодно.

Как будто меня облили водой, потом засунули в морозилку.

Сердце падает в живот, а потом куда-то дальше — под пол. Я встаю. Слишком резко.

Сумочка падает, рассыпаются платки, ручка, жвачка, телефон.

Я не нагибаюсь. Я не могу нагнуться.

Я — это хрупкая стеклянная ваза, которая наконец-то треснула по шву.

— Простите, — шепчу. — Мне нужно… Мне просто…

Он встает, подходит. Поднимает сумку. Медленно. Без резких движений.

Как будто я — пациентка психушки, которая вот-вот сорвется.

И, может, так и есть.

— Мария, сядьте. Я не хочу, чтобы вы упали в обморок прямо у меня.

Он ставит передо мной стакан воды.

Я не пью. Смотрю в точку.

— Как… как давно вы это знаете? — голос почти не слышен.

— Со вчерашнего вечера. Но хотел убедиться. Сегодня утром получил подтверждение. Фото. Аудио. Хотите послушать?

— Нет, — резко отвечаю я.

Он кивает.

— Хорошо.

Пауза. Я не могу дышать. А он продолжает.

Ровным, почти врачебным голосом. Не жалея. Но и не калеча.

— Первый ребёнок — восемь лет назад. Женщина из Казани. Родила мальчика. Потом — ещё двоих.

Трое детей от одной.

Пауза.

— Вторая — из Мытищ. Родила близнецов. Девочку и мальчика.

Пять.

Потом была Валерия. Вы ее уже знаете. Она родила двух. Мальчика три года назад. И девочку — сейчас.

Семь.

Я сижу. Молча. Лицо каменное. Внутри — не камень.

Внутри — пустыня. И пожар одновременно.

— У него три полноценные семьи, — говорит Игорь. — Четвертая — вы.

— Вы — не входите в их круг. Они знали друг о друге. Вы — нет.

Я медленно поворачиваю голову к нему.

— То есть… я не жена?

— С юридической точки зрения — жена. С реальной…

Пауза.

И тут он добавляет — уже почти со смесью сожаления и сухой иронии:

— Я если честно, Мария, с таким первый раз сталкиваюсь.

Беременные любовницы — это классика.

Но три параллельные семьи… точнее, четыре — с вами…

уж простите, ваш муж явно знает, что такое тайм-менеджмент.

Я смотрю на него. Долго. Молча.

А потом шепчу:

— Вы что, шутите сейчас?

Он не улыбается.

Я хватаю сумочку с пола. Неважно, все ли собрала. Плевать.

Я выбегаю из кабинета. В коридоре что-то падает, кто-то оборачивается, а я лечу вниз по лестнице, как будто если остановлюсь — сломаюсь окончательно.

Снаружи дождь. Или слезы.

Я не знаю, откуда мокро на лице.

И не знаю, как теперь жить.

С этим.

Я не помню, как доехала.

Села в маршрутку, вроде. Или такси. Кажется, водитель что-то говорил, предлагал воду. Я смотрела в окно и думала:

А где он сейчас?

Обнимает новорожденную?

Целует кого-то в лоб, как меня раньше?

Или едет к одной из них, покупает сок, памперсы, шоколадку?

Семь детей.

СЕМЬ.

Я открываю дверь ключом. Моцарт выбегает навстречу, трется о ноги. Я его не вижу. Я прохожу мимо. Он идет за мной.

Квартира — как витрина.

Все стоит на своих местах.

Кружки. Ваза. Стул у окна.

Словно Костя только вышел за кофе.

Словно все это — еще может вернуться.

Я захожу на кухню. Снимаю пальто. Стою посреди комнаты.

И вдруг меня накрывает.

— СЕМЬ?! — кричу я в пустоту. — СЕМЬ, БЛЯТЬ, ДЕТЕЙ, КОСТЯ?!

Голос отскакивает от стен. Моцарт убегает в спальню.

Я хватаю первую попавшуюся чашку — швыряю в стену.

Она бьется на осколки, как мой голос, как моя вера, как моя жизнь.

— ТРИ от одной?!

— БЛИЗНЕЦЫ?!

— А Я?! А Я, БЛЯТЬ, КТО?!

Я швыряю еще одну.

Стук. Треск. Звон.

Вдох. Слезы текут, но не по-детски, не жалобно.

Это злые слезы. Горячие. Соленые. Настоящие.

Я хватаю вазу — ту самую, которую он подарил.

«Чтобы розы из магазина красиво смотрелись».

И — разбиваю ее об пол.

Треск. Вода. Стекло.

Моцарт мяукает издалека. Я сажусь на пол.

Среди черепков.

Мокрых роз.

И воздуха, которого не хватает.

Я рыдаю.

Я стучу кулаками по полу.

Я кричу: — Как ты мог, как ты мог, как ты мог…

И в какой-то момент…

начинаю смеяться.

Сквозь слезы. Сквозь сопли. Сквозь дыхание, которое сбивается.

Хохочу. Тихо. Потом громко.

Смеюсь, как будто услышала самый смешной анекдот в жизни.

— Семь, — говорю. — СЕМЬ.

— Да ты, Костя, чемпион, мать твою… Олимпийский.

— Четыре семьи. А я — бонусом. Сюрприз. Лотерейный билетик.

Я смеюсь и плачу. И снова смеюсь.

А потом замолкаю.

Все. Тишина.

И в этой тишине я понимаю:

Я больше не та Маша.

Та — умерла.

Сегодня. Вместе с вазой.

Вместе с мечтой.

А новая…

Я еще не знаю, кто она.

Но она точно не будет молчать.

Глава 8

Мария

Я сижу на полу среди осколков и понимаю: дно не наступило. Оно продолжает проваливаться.

Я думала, меня уже нечем удивить.

После семи детей. После четырех женщин.

После того, как внутри что-то сгорело и оставило за собой только пепел.

Но утром Игорь позвонил. Его голос был другим. Натянутым, как струна.

— Нужно встретиться. Срочно.

— Что еще? — мой голос хриплый. Я почти не спала. Моцарт не отходил от меня.

— Нашли квартиру. Одну из тех, куда он ездил «в командировки».

— И?..

— Там… комната. Закрытая. Специально оборудованная.

Пауза.

— Для детей.

Я ничего не говорю. Просто кладу трубку. Через час — мы там.

Дом обычный. Панельный. Не "жилище любовниц", не "гнездо лжи". Просто хрущёвка с облупленным подъездом.

Двор тихий, из тех, где воюют за парковки и соседей, курящих на лестничной клетке. Я поднималась по лестнице, чувствуя, как скребутся внутри когти. Сердце било по ребрам: тук-тук, тук-тук — как будто хотело сбежать раньше меня.

На третьем этаже — дверь. Металлическая. Кодовый замок.

Игорь встретил у двери. Без приветствий. Без улыбки.

Квартира пустая. Но в одной из комнат — ложь в чистом виде.

Дверь скрипнула. Запах — сладкий, пыльный. Как в старом детском саду. Или в магазине игрушек, где никто ничего не покупает.

Я шагнула внутрь.

Полки. Коробки. Игрушки. Машинки. Куклы. Плюшевые медведи.

Вещи новые. Все с бирками.

Каждый пакет подписан: "для Алисы", "для Артёма", "для Евы", "для Тимы"…

Я читаю и не верю.

Имена. Возраст. Размер одежды. Предпочтения.

«Артём — любит динозавров. Не покупать мягкие игрушки — боится.»

«Ева — аллергия на клубнику.»

Я читаю, а сердце рвется от того, сколько он скрывал.

На стене — фотографии. Не распечатанные, а экраны — маленький домашний сервер.

Игорь запускает.

Там он. Костя. С детьми. С разными женщинами.

На пляже. В кафе. На прогулке.

Он смеется. Подкидывает малышей. Держит кого-то за руку.

Я смотрю и не узнаю его.

Это не мой муж. Это какой-то артист.

Папа семи детей. Муж четырех женщин.

Комната была небольшой, без окон. За фальшивой стеной — аккуратный, жутко аккуратный уголок.

Детский ковер с дорогой, машинками и зебрами.

На стенах — фотографии. Рисунки. Поделки. Куча всего.

И над всем этим — идеальный порядок. Как музей. Как выставка. Как алтарь.

— Что все это такое? — прошептала я, хотя уже знала.

— Комната. Запасной выход в его… другой мир, — ответил Игорь.

Я подошла к полке. На одной — надпись от руки: "Милене 6 лет. Она любит желтый."

На другой — "Для Тимофея. Он боится темноты. Светильник оставлять включенным."

Фотографии детей.

Синие глаза. Темные волосы. Один из них похож на Костю до мурашек.

— У него не может быть семи детей, — шепчу я, будто себя убеждая. — Этого не может быть…

— Было. И есть. И он… заботился. Как умел. Тайно. Параллельно. По графику. Видимо, сюда он привозил подарки, которые потом развозил. Может, детей даже сюда приходили. Кто знает.

— Он жил жизнями, в которых меня не было, — сказала я сдерживая слезы.

Горло сдавило.

— Зачем? Зачем ему все это?

Игорь пожал плечами. Медленно.

— Думаю, он любил быть отцом. Не мужчиной, не мужем. А отцом. Ему нравилось дарить. Уходить. Не нести ответственность. Создавать иллюзию. Тут — порядок. Все по полочкам. Как и его чувства.

Я смотрела на игрушки. На фото. На вязаные пинетки. И чувствовала, как трещит в груди.

— Он любил их всех. Но не меня.

Тишина.

— Вам нужно понять, — тихо сказал Игорь, — что вся эта комната — это не про вас. Это про него. Про то, кем он хотел быть.

Я стояла посреди детского рая, построенного в подвале ада. И не знала, как дышать. Как жить дальше. И зачем.

В этот момент я впервые осознала он не вернется.

Да и я не хочу, чтобы он вернулся.

Я чувствую, как дрожат пальцы. Становится дурно.

— Он что… склад делал?

— Или музей, — мрачно говорит Игорь. — Или хранилище для алиби.

Пауза.

— Псих, — добавляет он.

Я касаюсь коробки. Внутри — кукла в розовом платье. Запечатана. Новая.

— Он что… для каждой семьи сюда привозил игрушки, для каждого ребенка отдельно? — спрашиваю я, хотя зачем я в этом копаюсь, зачем пытаюсь понять то, что понять невозможно?

— Или сюда привозил себя. Как бы… центр управления.

— Или просто… не знал, куда все девать, — шепчу я. — Знаешь… у него ведь была мания — чтобы все было четко. Организовано. Упаковано. Все по порядку.

— Включая женщин?

Я не отвечаю. Просто оглядываюсь по сторонам.

— Что он… Зачем ему это? — Как много у меня вопросов, как же мало ответов.

— Контроль. Власть. — Игорь смотрит на меня. — Или страх. Что не удержит. И собрал всех, хоть в коробках.

Я закрываю глаза.

Мой Костя. Мой. Первый. Единственный.

А оказался — диспетчер. Семь детей, и у каждого — своя папка.

Я только начинаю приходить в себя.

После того, как я ушла из “детского рая” трясло меня явно не подетски.

По моей квартире все еще валяются осколки, Моцарт обходит их стороной, бросая на меня тревожные взгляды.

Весь ужас — как туман после пожара: вроде дышать легче, но в легких все еще копоть.

Я взяла совок и веник, осколки надо убрать, Моцарт пораниться ненароком. Божье создание не виновато, что так произошло.

В этот момент в дверь начинают стучать. Нет — долбиться.

— Машка! Открывай, сука! — грохот, как будто ломают входную.

Я подскакиваю.

В глазок — женщина. В черной кожанке, с ярко-красной помадой и безумным взглядом.

Кричит, как будто ее дом сгорел, а я подожгла.

— Знаю, что ты дома! Не спрячешься! Выходи, шлюха!

Я открываю на щелочку.

— Вы кто?..

— Кто?!

Она с силой толкает дверь и вваливается внутрь.

— Я, блять, его ЖЕНА! ПОНЯЛА? НАСТОЯЩАЯ! — орет она прямо мне в лицо. — А ты кто? Сама не знаешь, да?

Я отступаю.

Моцарт фыркает и убегает под кровать.

— Тринадцать лет с ним живу, троих, блять, детей родила! Слушаешь? ТРОИХ. Не близнецы — по одному, чтоб не обделить. А ты что? Дура набитая, думала, у тебя один такой принц, да?

— Пожалуйста, выйдите из моего дома… — Я отступаю еще на пару шагов, эта женщина бешеная, мне становится просто страшно.

— Ты, сука, хоть понимаешь, что у нас трое детей?! Что он был дома пару недель назад, целовал сына, обещал сходить в кино, а потом — БАЦ — испарился?! А теперь я узнаю, что он тебе наобещал? И цветочный, и пиздюков, и навсегда?!

Я открываю рот, но слов нет.

Она замахивается.

Рука летит в мою сторону, но я успеваю отшатнуться. Пощечина скользит по воздуху.

Я хватаю телефон.

— Сейчас вызову полицию! Уходи!

— ДА ХОТЬ ЧЕРТА! — орет она. — А знаешь, что будет? Суд! Настоящий! Потому что я уже подала! На алименты, на все, на твою вонючую квартиру, если он ее тебе купил! Все, сука, все у тебя отниму! Потому что я — не хахальня, я мать его детей, поняла?!

Она кидает конверт мне на стол.

— Вот, читай, пока глаза есть, пока я их тебе не выцарапала!

И уходит, хлопнув дверью с такой дикой яростью, что стены трещат.

Я стою, не шевелясь.

В комнате пахнет адреналином, чужим парфюмом и страхом. Моим.

Сажусь на кухне. Вода из разбитой вазы давно высохла.

На столе — конверт. Желтый, мятый, но не распечатанный.

Я тянусь к нему.

Внутри — копии документов:

Исковое заявление. Подано в суд. Требования: алименты, признание отцовства, раздел имущества.

Мелькают даты. Суммы. Имена.

Мое имя.

Адрес этой квартиры.

И…

Фотография.

Я вытаскиваю ее. Сердце сжимается.

На снимке — Костя. В магазине игрушек. С тележкой. Полной.

Машинки. Куклы. Конструкторы.

Три детских куртки разных размеров лежат сверху.

И подпись ручкой на обороте:

"Это для моих. Тех, что по-настоящему семья."

Я кладу фото обратно.

И вдруг замечаю — на дне конверта что-то еще.

Ещё один лист.

Полусмятый.

Без печати, но с заголовком:

«ДОГОВОР О ПЕРЕПИСЫВАНИИ ИМУЩЕСТВА НА ТРЕТЬЕ ЛИЦО»

Имя в конце — мне незнакомо. Но адрес — мой.

Квартира, в которой я сижу.

В которой все рушится.

Глава 9

Мария

Я долго просто стою у двери.

Сумка валяется под ногами. Щеки горят — она все-таки задела. Или не физически — просто оставила след.

В коридоре все еще пахнет ее духами. Кричащими. Злобными. Такими, как она.

Она ушла с визгом шин. А я осталась.

Как будто с меня содрали кожу. Я дрожу. Руки трясутся.

Мне хочется в душ.

Мне хочется стереть с себя всё. Ее крик. Ее ненависть.

Ее — он никогда не любил тебя, поняла?!

Я бросаюсь в ванну. Вода — ледяная. Как воздух в легких. Я трясусь, но не могу остановиться.

Потом долго не могу выйти. Просто сижу на полу в халате и держу голову в ладонях.

Моцарт терся об ноги, замурлыкивая.

Я чувствую, как он переживает.

Даже кот понимает, что я на грани.

Через час я уже на улице.

Я иду по улицам, не видя дороги. Глаза пекут, щеки покрыты высохшими следами слез, а в голове — только одно: как все могло оказаться настолько... фальшивым.

Десять лет. Целая жизнь.

Я вытерла пыль с прошлого и увидела, что под ней ничего не было.

Только маски, только видимость, только роль, которую я играла — примерная жена, хозяйка, женщина, уверенная, что ее любят.

Мне тридцать. У меня нет ни мужа, ни семьи, ни даже уверенности в завтрашнем дне. Нет детей, о которых я мечтала. Нет даже проклятой квартиры — теперь и она под угрозой, если суд примет сторону той, которая кричала мне в лицо, что она "настоящая".

Я ничего не знаю. Ни про него. Ни про себя.

Я оказываюсь в парке.

Осенние деревья. Жёлтые листья.

А внутри — пусто. Как будто кто-то вынул меня из самой себя и выкинул остатки.

Скамейка, старая, облупленная. Присаживаюсь. Лицо в ладони. Тушь давно размазалась, ресницы слиплись. Люди проходят мимо, а мне все равно.

Я не женщина. Я тень. Кусок пустоты, который кто-то вывернул наизнанку.

Я шепчу: «Как ты мог?..» и тут же замираю — зачем? Кому?

Что я сейчас чувствую?

У меня ощущение, что я — комната.

И в этой комнате выбили дверь. Вытащили мебель. Разбили стекла. Унесли ковры, выбросили книги.

Оставили стены.

Только стены. Голые. Страшные. Кривые. Бездушные. Уродливые.

Что мне делать то? Как быть? Как жить дальше ?

Достаю зеркальце — тушь потекла до подбородка, глаза красные.

Вид, как после пожара.

И тогда — я наконец рыдаю. Не тихо. Не в кулак. А в голос. Как раненый зверь.