Жена по ошибке. Измена по любви

Глава 1

Мария

Кабинет у него странный.

Пол — темный ламинат, под ногами немного скрипит, как старый паркет. Стены — матово-серые, никаких дипломов, только один черно-белый постер с каким-то цитатником в рамке. Я не успела прочитать.

Запах — кофе, немного табака и старой кожи. От кресел. И еще... как в мастерской дедушки — сухо и тепло, с нотками железа.

Он сидит напротив, руки на столе. Стол — не офисный, а деревянный, темный, потертый, с глубокими царапинами по краям. Как будто тут били кого-то. Или что-то ломали.

Я смотрю на его руки. Короткие ногти. Палец с порезом. Без обручального кольца.

— Он не пропал, — говорит Игорь, и голос у него такой, будто он озвучивает прогноз погоды.

Я сижу в кресле напротив, руки вцепились в сумочку, пальцы побелели. Сердце стучит громко, будто хочет перебить его слова. Или перебить мне ребра.

— Что значит… не пропал? — Говоря я, почти заикаясь.

Он молча поворачивает монитор. Фотография. Константин. Мой муж. Стоит в аэропорту, держит в руке телефон.

В джинсах и светлой рубашке. С телефоном у уха. Рядом — женщина. Беременная. Очень беременная. Платье натянуто на огромный живот, рука лежит на его груди. Она смеется.

Я чувствую, как внутри начинает подниматься тошнота. Я не моргаю. Только смотрю.

— Это Сочи. Вчера утром. Они прилетели вместе, — говорит он. — Вылет из Внуково. Билеты бронировались через другую фамилию. Но я сверил номер паспорта. Это он.

Я все еще не понимаю.

— Он улетел… на роды? — спрашиваю. Никогда в жизни не думала, что из моего рта прозвучит такой вопрос.

— Да. У них должен родиться ребенок. Через пару дней. Или уже родился — информация обновляется медленно.

Воздух в комнате становится густым. Кажется, если вдохну — подавлюсь.

Я хватаюсь за подлокотники, ногти врезаются в кожу кресла. Оно мягкое. На удивление удобное. А я сижу в нем, как в ловушке.

— Это не может быть, — говорю. — Вы уверены? Может, он... помогает кому-то? Просто знакомая? Подруга?

— Ваша беременная подруга обычно гладит вашего мужа по груди в аэропорту?

Я отвожу взгляд. Звон в ушах. Хочется вырваться отсюда. Но я сижу. Потому что если уйду — значит, соглашусь. А я не согласна.

— Кто она? — шепчу, я будто под водой, я будто тону.

Он качает головой, стуча ручкой по краю стола.

— Пока не знаю. Мы начали проверку. Но то, что между ними не дружба — это факт.

— Это все… неправда. — Я мотаю головой, щеку изнутри покусала так, что вкус крови во рту становится единственным, что я чувствую.

— Это все — правда. Просто не та, к которой вы привыкли.

Меня трясет.

Плечи ходят ходуном, как будто я замерзла. Но я не замерзла.

Я горю. Стыдом. Злобой. Отвращением.

— Десять лет, — говорю. — Десять лет я… Жила с ним. Верила. Хотела детей. А он говорил: «Потом». «Когда будет дом». «Когда подрастем». А сам...

Я залипаю в пол. Игорь молчит. Дает мне выговориться.

— Как можно так? — говорю почти шепотом. — Это... какое-то кино. Я думала, это бывает в сериалах. Не в жизни.

— А я думал, меня уже ничем не удивить. Но, видимо, клиентура растет.

Я вскипаю.

— Вы что, смеетесь? Вы надо мной издеваетесь?

— Нет. Просто, если вы сейчас не начнете злиться — вас накроет. Лучше злиться, чем тонуть.

Я смотрю на него. Грубый. Прямой. Ни грамма сюсюканья. Но в его взгляде — что-то настоящее. Честное.

Я стискиваю зубы. Горло сжимается. Слезы подходят, но я их не пущу. Не сейчас. Не перед ним.

Он смотрит на меня.

В глазах — не жалость. Скорее... наблюдательность. Как будто он уже видел такие сцены. Не один десяток раз.

— Хотите, я прослежу за ними? — спрашивает, наклонив голову вбок. — Мы можем узнать все. Где живут. Откуда знают друг друга. Когда началось.

Я киваю. Еле заметно.

— Да. Мне нужно знать. Все. Но...

— Но?

— Только не говорите сейчас, что у него... еще кто-то есть.

Он молчит. И это молчание страшнее слов.

— У него кто-то есть еще?

— Пока нет подтверждений. Эта — первая. Дальше — увидим.

— Значит... это измена. Просто измена, да?

— Простая — не то слово. Но да, измена. — Он пожимает плечами.

Я встаю. Слишком быстро. Все плывет перед глазами.

Он подает мне стакан воды. Я не беру.

— Мне нужно подумать, — говорю. — Переварить.

Он кивает. С пониманием. С сочувсвием.

— Я завтра вам напишу. Как только узнаю, кто она. И... — он достает из ящика визитку — если станет хуже — звоните. В любое время. Я не врач, но... разруха мне знакома.

Я беру визитку. Бумага плотная. Черная. Имя — серебром: Игорь Самойлов.

Выходя, я чуть не спотыкаюсь о коврик. Он зацепился за каблук. Проклятый коврик.

Все не так.

На улице пахнет весной. Землей. Солнце светит в глаза. Кто-то идет мимо с шариками. Кто-то смеется.

А у меня… муж улетел на роды ребенка. Только не со мной. И не нашего.

Глава 2

Мария

Я не помню, как дошла домой. Кажется, шла по инерции, как в тумане. Машины, люди, вывески, дети — все было где-то мимо.

Не касалось. Не отражалось.

Открываю дверь ключом, хотя рука дрожит. Замок щелкает, как всегда — глухо, с заеданием. В квартире — тишина.

Только знакомый запах: смесь ванили, ландыша и чуть-чуть земли — от цветов, что я приношу на продажу, и от земли, что приносится с улицы на подошвах.

Все как всегда. Только внутри — все не так.

— Моцарт, я дома, — говорю вслух.

Из-под кресла лениво выползает кот.

Крупный, полосатый, с белым «жилетом» на груди и вечным видом интеллигентного старика. Моцарт.

Потому что умный. Потому что когда он мурчит — звучит как увертюра.

Он подходит, трется о мою ногу, как будто все нормально. Как будто муж не предал. Как будто десять лет не рассыпались в пыль.

Я опускаюсь на корточки и прижимаю его к себе.

Он брыкается, но не сильно.

— Ты у меня есть. Остался хотя бы ты.

В горле — ком. Моцарт тычет носом в мою щеку, как будто все чувствует.

Отпускаю.

Он уходит на кухню, туда, где у него миска.

Все по расписанию. Ему не нужно разбираться в предательствах. Ему нужно молоко.

Я тоже иду на кухню.

Все в порядке. Скатерть чистая. Чашка на месте. В холодильнике — молоко, сыр, старый багет. Вода из крана — как всегда, чуть ржавая вначале.

Все как было. И все — не то.

Ставлю чайник. Зачем — не знаю. Руки делают, голова не думает.

Мне нужно движение. Что-то обычное. Пусть тело притворится, что все по-прежнему.

— Он говорил, что не время, — шепчу я вслух. — Что дети — это дорого. Что кризис. Что «еще немного подождать»...

Молоко в миске плещется. Моцарт довольный.

— А сам? У него будет ребенок. С ней. Беременной. Она ему гладила грудь, как будто так и надо.

Я включаю телевизор. Там бубнят что-то о погоде. Пробках. Рекламируют кровати со скидкой.

Мимо. Все — мимо.

Ставлю чашку, наливаю чай. Дрожат руки. Сахар падает мимо. Кладу его обратно пальцами. Как будто все это — моя вина.

— Он говорил, что любит. Всегда говорил. Каждый день. Целовал в лоб. Дарил цветы. На годовщину — путевка в Суздаль. Помнишь, Моцарт?

Кот зевает. Ему не до воспоминаний.

— Значит, можно любить и изменять? Или он просто врал все это время? Десять лет. Десять. Годы. Без детей. Без правды. Без себя.

Смотрю на чашку. Чай уже остыл. Ставлю в раковину. Резко. Она гремит. Моцарт вздрагивает, уходит в коридор.

— Прости, — говорю, виновато смотря на кота. — Я не на тебя.

Сажусь на пол. Прямо на холодную плитку.

Обхватываю колени. Смотрю в пустоту.

— Он не забыл меня. Он меня... заменил. Заменил. Как лампочку. Как сломанную вещь.

Губы дрожат. Все внутри рвется. Но я сижу. Потому что больше не могу стоять.

— А если у него что и правда будет ребенок? Будет держать его на руках. Смотреть, как растет. Давать ему свою фамилию. Все то, что он обещал мне, но не дал. Подарил другой женщине.

Молчание в квартире становится плотным. Моцарт возвращается. Садится рядом. Просто сидит. Не требует, не трется. Просто — рядом.

Я провожу рукой по его спине.

— Ты хотя бы не врешь. Не врешь и не уходишь.

Потом я встаю.

Иду в душ. Вода — горячая, почти обжигает. Но мне нужно это. Чтобы ожить. Чтобы понять, что я — живая. Что это не сон.

Когда возвращаюсь, сажусь за ноутбук. Открываю почту. Ищу письма от Кости. Последние — сухие, деловые. Какая-то ерунда про инвестиции. Как будто знал, что все скоро рухнет.

В одном письме — прикреплен PDF. Название: «Список вещей для командировки». Я открываю. А там — список на двоих. Женский шампунь. Молочная смесь. Подгузники.

Я закрываю ноутбук с громких хлопком. Я никогда не залазила в телефон или ноутбук мужа, никогда не копалась в его почте, а может надо было? Может уберегла бы свое сердце от такой боли?

Моцарт прыгает на подоконник. Смотрит в окно.

Я не могу просто сидеть.

Если останусь дома — сойду с ума. Тут все говорит о нем.

Полотенце в ванной. Его чашка. Его носки, которые я так и не выкинула, хотя он всегда их разбрасывал, как мальчишка. Я ненавидела это — и любила.

Одеваюсь на автомате. Джинсы, белая футболка, пыльная куртка. Волосы собираю в хвост. Лицо не крашу — не вижу смысла.

Внутри все серое, и снаружи пускай будет так же.

На улице — солнце, весна, все цветет. Птицы щебечут, как будто ничего не случилось. Как будто мир продолжает жить, пока у тебя внутри умирает что-то большое и важное. Десять лет.

Сажусь в маршрутку, прижимаюсь к окну, достаю наушники, но не включаю музыку. Просто чтобы никто не разговаривал. Мне нужно... побыть в этом шуме. В движении. В чужом воздухе.

А в голове — он.

Костик. Муж.

Как все началось.

Мы познакомились в университете. Я училась на дизайнера, он приходил за другом. Высокий, уверенный. Смотрел на меня так, будто знал, что я уже его. Я тогда еще не знала, что такие мужчины могут быть ядом.

Я думала — это любовь.

Он ухаживал красиво. Розы. Кино. Чай в термосе, когда я болела. Первые два года — сказка. Или нет. Сейчас я уже не знаю, было ли это на самом деле, или я придумала все сама.

А потом — его мама.

Ольга Владимировна. Холодная, как мороз в марте. Смотрела на меня, как будто я грязь под ногтями ее сына.

— Ты не пара ему, — говорила она мне за спиной. — Он — перспективный. А ты — с цветочками своими.

Она звонила ему каждый день. Напоминала, что у меня нет высшего. Что я «неприличная партия». Что я «не даю наследника». Я все терпела. Потому что верила, что любовь — все выдержит.

А он... Он говорил:

— Потерпи. Это просто мама. Она отойдет. Главное — мы с тобой.

Я терпела. Глотала.

Проглатывала каждую каплю яда, пока не притупился вкус.

Думала: ради нас. Ради семьи. Ради будущего ребенка. Которого не было. Потому что он все время говорил — не время. То кризис, то вложения, то ипотека, то бизнес.

А теперь...

Теперь он держит за руку другую. Улыбается ей. Смотрит, как у нее округлился живот. Считает дни до родов. Это должно было быть со мной.

Это моя рука должна лежать на его груди. Моя улыбка. Моя жизнь.

Это я должна была...

Маршрутка резко тормозит. Я чуть не падаю. Кто-то ругается. Я выхожу. Пять минут до магазина. Иду, как по воде. Кажется, я сейчас заплачу. Но нельзя. Не здесь.

Цветочный пахнет влажной зеленью. Открываю жалюзи. Свет режет глаза.

Лена еще не пришла. Я стою в тишине и смотрю на орхидеи. Как будто от них можно спрятаться. Как будто цветы помогут.

Я вспоминаю лицо той женщины. На фото. Она была... красивая. Мягкая. Счастливая. Беременная.

Она не виновата. Я не могу ее винить. Мужа нельзя увезти, правда? Он не чемодан. Не собака.

Или можно?

А если можно, тогда он кем был? Моим? Или просто… предметом, который временно был у меня в аренде?

Я ничего не понимаю. В голове — свалка. Один вопрос перебивает другой. Один голос кричит:

«Он тебя предал!»

Другой — шепчет:

«Может, ты сама виновата? Мало слушала? Часто уставала? Не была для него интересной?»

Я сжимаю кулаки. Нет. Хватит.

Я была. Я старалась. Я любила. Больше, чем надо. Больше, чем он заслуживал.

Открываю холодильник. Цветы на заказ — тюльпаны, гиацинты, кустовые розы.

Работа — спасение. Я начинаю собирать букет. Руки делают, голова шумит.

Моцарт бы сейчас прыгнул на прилавок. Терся бы, мешал. Его нет. Он дома. Один. Как и я.

А я здесь. В этой точке. На этом обломке.

И если уж я ничего не понимаю — то хотя бы не сойду с ума, пока цветы цветут.

Глава 3

Мария

Утро.

Я просыпаюсь не потому что выспалась, а потому что больше не могу спать. Тело как будто отключается от сна само. Я открываю глаза — и все тут же наваливается.

Молчание.

Телефон на тумбочке — пустой.

Ни звонков, ни сообщений. Ни от него, ни от кого.

Только рекламная рассылка с доставкой роллов и уведомление от банка: "Баланс пополнен на 217 рублей. Кэшбэк".

Как будто это имеет значение.

Костик не написал.

Он даже не попытался. Не спросил, жива ли я. Не соврал даже для вида. Просто... испарился.

Я поднимаюсь.

В квартире тихо. Только Моцарт стукает хвостом по подоконнику, как будто ждет знак, что завтрак будет. Молоко в миске — вчерашнее. Я мою, наливаю свежее. Он тут же подходит, вальяжный, как граф, и начинает лакать.

— Ну что, Моцарт... Тебе хоть не соврали, да?

Он даже не смотрит. Он в моменте. В своей тарелке. И это, наверное, завидно.

Я делаю кофе, не пью. Яйцо — варю, забываю, оно лопается. Все на автомате.

Смотрю в окно — серое небо, какие-то женщины с колясками. Беременные. Руки на животах. Как у нее.

Сжимаю губы. Выдыхаю.

На работу. Надо на работу.

Сегодня поставка. Новые цветы. Дышать надо. Через цветы.

Магазин встречает запахом воды, зелени и легкой прохладой.

За прилавком уже Лена — моя помощница, студентка.

Светлая, смешливая, всегда в кроссовках и с наманикюренными ногтями. Заказывает кофе с сиропом и вечно забывает про сдачу.

— О, теть Лис, привет! — улыбается она и жмурится. — Вы чего такая бледная? Не выспались?

— Привет-привет, угу, — отзываюсь, не вдаваясь. Пытаюсь улыбнуться, но не получается. Рот не слушается.

Теть Лис. Она так меня называет с тех пор, как узнала, что моя фамилия Лисицкая.

Все зовут меня так — Лиса. В шутку. Глупо.

А от лисы у меня — ничего. Ни хитрости, ни грации. Только хвост, которого нет.

Рога только видимо есть, муж поставил.

— Сегодня гиацинты должны привезти и ирисы, — говорит Лена, заглядывая в планшет. — И еще какой-то новый сорт кустовой розы, розовый, прям нежнятина.

— Хорошо. Я приму.

Я беру журнал, записываю поставку. Все по кругу. Все, как всегда.

В это время звонит телефон.

Номер не записан, но я уже знаю — это он.

— Да, — говорю быстро. Голос сиплый.

— Мария, здравствуйте. Это Игорь.

Он говорит спокойно, с хрипотцой, как будто ночевал на балконе.

— Есть информация, — продолжает он. — Вам нужно приехать. Лучше сегодня.

— Это... срочно?

— Если вы хотите знать, кто она — срочно.

Короткая пауза.

— И, возможно, это не единственное, что вам нужно будет узнать.

У меня внутри сжимается что-то тугое. Как пружина. Как стена, которую только-только начала строить, а он собирается снова разобрать.

— Хорошо, — говорю. — Через час буду.

Я кладу трубку. Лена поднимает брови.

— Все ок?

Я киваю.

— Пойду ненадолго. Вернусь к обеду. Если привезут хризантемы — не бери. Только гиацинты и розы. Хорошо?

— Да, теть Лис, без проблем. Всё будет чики-пуки.

Я выхожу.

Воздух щелкает по щекам. Машины проезжают. Люди говорят, смеются, живут.

А я иду. К нему. К Игорю.

Чтобы снова врезаться в ту же боль. Только глубже.

Потому что мне мало. Потому что я хочу знать все.

До конца.

Кабинет Игоря снова встречает меня запахом кофе, металлической пыли и чего-то кожаного — может, от кресел, может, от него самого. Как будто тут не офис, а кабинет оружейника.

Он встает навстречу. Без улыбки. Только кивок.

— Добрый день, Мария.

Я киваю. Не уверена, что могу говорить. Сажусь в то же кресло, что и в тот раз. Оно будто стало жестче. Или это я.

— Вы сказали, у вас есть информация, — выдавливаю.

— Да, — он садится напротив и кладет на стол папку.

— Мы установили личность женщины с фотографии. Ее зовут Валерия Бессмертная. 33 года. Медсестра, работает в частной клинике на юго-западе. С Константином в отношениях... как минимум пять лет.

— Пять?.. — голос ломается. Я сглатываю. — Но это...

— Это их второй совместный ребенок.

Секунда тишины.

Потом я начинаю смеяться. Низко, зло. Как будто он пошутил. Плохую шутку.

— Какой второй ребенок, Игорь? Вы чего такое говорите? У них, простите, семья?

— Да, Мария. Первый ребенок родился три года назад. Мальчик. Живут раздельно, но он, по словам соседей, бывает у них часто. Ребенка воспитывает, водит в секции. Материально полностью обеспечивает.

Я зажмуриваюсь. Сжимаю ладони в кулаки.

— Вы… вы меня за дуру держите? Как такое возможно? Где он был три года? Где я была?

— Рядом, Мария. Просто не там, где он жил. А там, где ему было удобно.

— Да он мне клялся. Он говорил, что мы — все. Что он просто не готов к ребенку. Что потом, еще чуть-чуть, подкопим...

Игорь кивает. Спокойно.

— Я верю.

— Так он все это время...

— Жил двойной жизнью. Или тройной. Я боюсь, вам не понравится то, что я скажу дальше.

Я замираю. В теле — ледяной удар. Сердце будто скатывается в пятки.

— Еще?

— Мы проверяем активность по его счетам. Есть нестыковки. Деньги уходили регулярно на два других частных счета. Один из них оформлен на женщину в Казани. Второй — на девушку в Мытищах.

Он делает паузу.

— У обеих — дети. Совпадения по возрасту. Примерно три-четыре года. И... он значится во всех свидетельствах о рождении.

Отцом.

Глава 4

Мария

Неделю назад

— Я, может, в командировку на след. неделе, Маш, — кричит Костя из ванной, с набитым зубной пастой ртом.

Я валяюсь в кровати, укрывшись до подбородка, у меня в ногах разлегся Моцарт. Теплый, пушистый, уверенный в себе. Его хвост лениво дергается в такт моему дыханию.

— Кость, ну ты же только вернулся, — тянусь, чувствуя, как в шее снова хрустит. Надо бы к остеопату записаться. После тридцати, говорят, все сыпется. Наверное, пора.

Костя выходит из ванной, вытирает лицо полотенцем.

На нем — шорты, футболка, улыбка. Он слегка небрит, волосы чуть растрепаны. Какой же он у меня красивый. Высокий, спортивный, уверенный. С ним всегда как за каменной стеной.

— Куда на этот раз? — спрашиваю разглядвая его.

— Казань, вроде бы. Или Нижний. Пока не ясно, как с рынком сложится.

— Ты ж в прошлый раз говорил — ни ногой в Казань. Там, мол, пробки, и гостиница плохая. — Я удивленно смотрю на мужа.

— Ну, если клиент платит — придется страдать, — усмехается, пожимая плечами. Подходит, целует меня в лоб. — Не скучай. Сегодня еще дома, ладно?

— Ладно, — улыбаюсь. — А вечером что, дома будешь?

— Да. Приготовим чего-нибудь? Или закажем суши?

— Давай сами. Ты давно обещал пасту с креветками.

Он театрально закатывает глаза: — О боже, эти креветки… Ладно, шеф-повар согласен.

Мы смеемся. Просто. Чисто. Без задней мысли.

Семья.

Я встаю с постели, провожу свои утренние ритуалы. Чего вот он не найдет работу без командировок? Разве он не понимает как мне не хватает мужа?

Чищу зубы, умываюсь.

Но я ведь уже привыкла, да? Смотрю на свое отражение в зеркале, Костик любит свою работу, а я люблю его. Все правильно, нечего жаловаться, муж у меня идеальный. Вытираю лицо полотенцем и выхожу в ванны.

На кухне мы завтракаем. Муж ест омлет с помидорами, я — творог с медом и грушей.

Солнце льется в окно. На плите булькает кофе. В окно видно, как школьники спешат к автобусу, как старушка выгуливает таксу.

Все — родное. Близкое.

— Моцарт не дал мне выспаться, — ворчу. — Опять на голову лег.

— Значит, любит, — усмехается Костя. — Я, между прочим, ревную. Он к тебе больше привязан, чем ко мне.

— Ну извини, я ему молоко наливаю.

— Вот и вся твоя магия.

Мы смеемся снова. Я ловлю его взгляд — и он теплый. Не фальшивый.

— Маш, ты у меня лучшая, — говорит он, опуская взгляд в чашку.

Я улыбаюсь.

Думаю: может, скоро решится. Может, правда, все скоро получится — и ребенок, и путешествие, и…

Я все еще мечтаю.

Он уезжает около десяти. Целует меня быстро, торопливо, на ходу.

— Позвоню, как доеду.

Я киваю и машу ему из окна. Смотрю, как он садится в машину, пристегивается, набирает кому-то — наверное, Коле с работы. Или Артёму. Или...

О чем я вообще думаю?

Я поворачиваюсь и иду на кухню. Допиваю остывший кофе, ставлю чашку в раковину. Моцарт запрыгивает на подоконник, смотрит, как уезжает Костя.

Удивительно: он его не любит. Никогда не ласкался. А ко мне — да. Всегда. Молоко. Вся магия.

Я стою, глядя в окно. Весна. Уже тепло, но еще не душно.

Воздух свежий, как обещание.

А потом я одеваюсь, завязываю волосы в узел, иду на работу.

Моцарт провожает меня к двери — как охранник, с важным видом.

Цветочный магазин наполняется ароматом свежесрезанных пионов. На полках — гиацинты, тюльпаны, сирень. Пахнет весной. Лена болтает, шутит, ставит музыку.

День прекрасный. Продажи хорошие. Настроение — легкое.

Я думаю:

Вот оно. Нормальная жизнь. Уютная. Простая. Моя.

Думаю о будущем.

Вот бы мы с мужем уехали летом.

Просто взять и махнуть на машине к морю. Снять домик. Он, я и, может быть… если получится — с пузиком.

У меня от этой мысли тепло в груди.

Я даже улыбаюсь.

Иногда мне кажется, что я наконец-то начинаю жить по-настоящему.

Глава 5

Мария

Четвертый день.

Четыре дня, как он пропал. Просто... исчез.

Без смс. Без звонка. Без даже чертового эмодзи.

Я обзвонила всех.

Друзей — никто не видел.

Коллег — он не выходил на связь.

Соседей — не замечали.

Его тренер — говорит, не появлялся на пробежке.

Даже дядю Витю из рыболовного чата — ничего.

Будто испарился.

Даже... даже его мать набрала.

Хотя зарекалась.

— Может, Костик-то, наконец, одумался и сбежал от тебя, ведьма? — процедила она сладко. — Я ж ему сто раз говорила: не та ты женщина. Не семья — а кастрация.

Я просто нажала «отбой».

Другого и не ожидала.

Если бы он ушел от меня — она бы открыла шампанское.

Я шатаюсь по квартире, как в клетке.

Смотрю на телефон — ничего.

Моцарт спит на подоконнике, хвостом по стеклу. Ему все равно.

А у меня внутри — крик.

Иду в полицию.

Нахожу участок по району. Очередь. Вонь дешевого кофе и пота. Мужики в форме смотрят в экраны, будто играют в «три в ряд».

Подхожу к окошку.

— Муж пропал, — говорю. — Не выходит на связь четвертый день.

Молодой парень, стажер — по виду лет 25, щелкает мышкой, не глядя.

— Паспортные данные, фамилия, имя, когда видели в последний раз.

Я выкладываю все. Даю фото. Показываю звонки, сообщения, молчание.

Он щелкает еще пару раз. Потом, не отрываясь от экрана:

— Ну, по нашей практике, такие как ваш просто загуливают. Баба-бар, перепой — потом сам вернется.

— Он не пьет! — голос срывается. — Я вам уже третий раз говорю. Он не пьет! Он не гуляка! Он не из тех. С ним что-то случилось!

Стажер вздыхает, качает головой.

— Дамочка, вы ведите себя нормально, вы все-таки в полиции.

Я встаю. Медленно.

— Все ясно с вами. Как у вас там говорится?

"Труп будет — приходите".

Вы ведь так работаете, да?

Он молчит. Скалится.

Я выхожу, хлопнув дверью, так что стекло звенит, по коридору прокатывается эхо.

Сзади кто-то матерится, кто-то хихикает.

А мне все равно.

Все. Равно.

Я иду по улице, не глядя под ноги. Люди идут мимо — целые, нормальные, с сумками, с детьми, с кофе. У них все — как надо.