АРХИВЫ ЗАБВЕНИЯ зов пустоты книга 2

Роза помогала им обоим, но её главная подготовка шла внутри. Она сидела у Праксиса, пытаясь наладить «канал». Архив понимал предстоящее. Он был встревожен. Чужая боль причиняла ему дискомфорт, как человеку — душераздирающий крик за стеной. Но был и другой оттенок — любопытство? Ответственность? Он передал ей не слова, а образ: два дерева в одном лесу. Одно — прямое, с чёткой кроной (он сам). Второе — скрюченное, поражённое болезнью, но с той же глубинной, древней структурой корней.

Помощь, — поняла Роза суть послания. Но осторожно. Его боль заразна.

Именно в этот момент, когда она мысленно пыталась представить, как выглядит «заразная боль вселенной», на одном из резервных мониторов Волхова, не подключённом к сети «Лилит», возникло окно текстового чата.

Неизвестный: Роза. Это Марк. Не пытайтесь отследить, это одноразовый криптоканал. Время в обрез.

Роза замерла, потом кивнула Волхову, который уже уставился на экран с видом человека, увидевшего призрака.

Роза: Я слушаю.

Марк: Совет принял решение. Аглая и ортодоксы проводят ритуал Великого запечатывания. Цель — оба Архива. Вас в том числе. Они используют кризис в Тибете как приманку и фокус для своей магии. Они намерены действовать, когда все ключевые фигуры окажутся на месте.

Волхов (набрав с клавиатуры): Бред фанатиков! Мы пытаемся предотвратить катастрофу!

Марк: Для них вы — катастрофа, которая уже случилась. Слушайте дальше. У них есть древние карты — не географические, а… семантические. Карты «печатей». Они знают слабые места в архитектуре таких существ, как Праксис и Страж. Их ритуал не просто усыпит — он нанесёт повреждения. Возможно, необратимые.

Розу бросило в холод. Она чувствовала, как Праксис насторожился, уловив её страх.

Роза: Что делать?

Марк: Есть третий путь. Не уничтожение GSI, не запечатывание Совета. Попытка стабилизации. Усыпление или… перенаправление. Моя группа изучала тексты, которые ортодоксы игнорировали — не инструкции по заточению, а теории о природе Архивов. «Страж пустоты» — это не имя, а описание функции. Он не агрессор. Он поглотитель. Поглотитель страданий. Он переполнен.

Волхов: Септик для всей Евразии?.. Теоретически…

Марк: Практически он сейчас — прорвавшаяся канализация. Его нужно не запечатать, а прочистить. Или научить фильтровать. У вас есть уникальный опыт — диалог с подобным существом. У нас — знания о его устройстве. Вместе у нас есть шанс.

На экране появился файл. Схема, напоминающая мандалу, переплетённую с молекулярной структурой.

Марк: Это условная схема «энергетического ландшафта» Стража. Точки входа, узлы сдерживания. То, что повредили агенты GSI при попытке взлома. Если их починить, возможно, удастся стабилизировать его сон без глобального ритуала.

Роза: Почему ты это делаешь? Тебе грозит отлучение. Хуже.

На несколько секунд в чате зависло состояние «печатает…».

Марк: Потому что я тоже Хранитель. Но я верю, что наша задача — не хранить мир от странного и страшного. А хранить странное и страшное — от мира. И наоборот. Аглая выбрала сторону. Я выбираю мост.

Роза посмотрела на Кирилла. Тот, прочитав переписку через её плечо, мрачно кивнул. «Рискованно. Но альтернативы хуже. У фанатиков — знание. У технократов — бомбы. У этого парня — и то, и другое, плюс он, кажется, не хочет тебя убить. Пока что».

Роза: Что нужно?

Марк: Возьмите меня с собой. В экспедицию. Как проводника. У меня есть карты и понимание ритуалов, которые могут защитить нас внутри зоны. И… я могу быть связью с «молодыми», если понадобится дополнительная информация или поддержка.

Волхов: Сорокина никогда не согласится. В команду — человека из Совета? После ультиматума?

Марк: Не говорите Сорокиной. Скажите, что нашли способного местного проводника через тёмную сеть. Я встречу вас на точке в Непале. Координаты прилагаю. У вас есть 12 часов, чтобы решить.

Связь прервалась. Схема осталась на экране. Трое смотрели на мерцающие линии мандалы, на сложную, чужую геометрию боли.

— Измена, — тихо сказал Волхов.

— Стратегический союз, — поправил Кирилл.

— Шанс, — прошептала Роза, глядя на сердцевину Праксиса.

Он ответил ей слабой, тёплой волной света. Одобрение? Принятие риска? Или просто понимание, что других вариантов нет. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь жужжанием серверов, и понимали: завтра они не просто полетят в аномальную зону.

Они полетят на минное поле, где мины — это не железо, а идеи: идея контроля, идея уничтожения и их собственная, хрупкая, почти безумная идея — идея исцеления.

Экспедиция начиналась. А вместе с ней — игра на выживание, где ставкой была сама структура реальности.

ГЛАВА 5: НАБЛЮДАТЕЛЬ С КАМЕННЫМ СЕРДЦЕМ

Самолёт «Лилит» был неофициальным, безымянным и почти невидимым для радаров. В его салоне, лишённом каких-либо опознавательных знаков, царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей. Роза смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу гималайские пики, похожие на зазубренные белые клыки, впившиеся в синее небо. Но чем дальше они летели на восток, тем больше небо теряло свою чистую синеву. Оно не темнело от туч. Оно будто выцветало, как старая фотография, становясь блёкло-серым, почти белесым.

— Входим в периферийную зону влияния, — пробормотал Волхов, не отрываясь от экрана портативного спектрографа. — Электромагнитный фон… не падает. Он искажается. Волны путаются, как клубок змей. Интересно…

Кирилл молча проверял снаряжение. Его движения были экономными, точными. Он избегал смотреть в иллюминатор. Его мир заканчивался бортом самолёта.

Внезапно радист, летевший с ними, обернулся:

— Вас вызывает директор Колодзей. На отдельный канал.

Сорокина, оставшаяся в центре управления, предупредила их об этом. «Наблюдатель» от GSI должен был присоединиться к ним на нейтральной территории.

На экране планшета снова возникло усталое, компетентное лицо Яна Колодзея.

— Госпожа Мортель. Команда. Надеюсь, ваш полёт проходит… продуктивно. В целях прозрачности операции и во избежание недоразумений к вашей группе присоединяется наш специалист. Он обеспечит связь, дополнительную безопасность и будет нашими глазами на месте.

— «Наблюдатель», — без эмоций сказала Роза.

— Назовём его «гарантом», — мягко улыбнулся Колодзей. — Капитан Элиас Фрост. Он встретит вас на посадочной площадке.

Связь прервалась.

Через двадцать минут самолёт, дрожа всем корпусом, приземлился на крошечном, вырубленном в скале аэродроме где-то на границе Непала и Тибета. Воздух здесь был разрежённым, холодным и… тихим. Слишком тихим. Даже ветер, который должен был выть меж скал, звучал приглушённо, как из-за толстого стекла.

И он уже ждал их. Капитан Элиас Фрост появился из тени вертолёта, как будто был её частью. Ему можно было дать и сорок, и пятьдесят — гранитное тело, обточенное тренировками, не выдавало возраста.

Лицо — закрытая книга, на обложке которой значилось только «Протокол». Короткие седые волосы стояли жёстко, как армейская щётка. Глаза — голубые, но такие холодные, что цвет казался случайностью, ошибкой пигмента. Они смотрели на Розу, не моргая, и в них не было ни любопытства, ни угрозы — только ожидание. Ожидание, когда объект начнёт вести себя не по протоколу.

Его камуфляж был дороже, чем весь гардероб остальной группы, но без единой нашивки — человек-невидимка, сотканный из технологий и безмолвия. Он не представился, лишь кивнул, оценивающим взглядом окинув каждого из них, дольше всего задержавшись на Розе.

— Капитан Фрост, GSI, — наконец сказал он. Голос был ровным, без акцента, как у диктора новостей. — Моя задача — наблюдение и отчёт. Ваша — выполнение миссии. Я не буду мешать, если вы не создадите угрозу, превышающую изначальную. В этом случае мой протокол позволяет мне действовать самостоятельно. Понятно?

— Как стеклышко, капитан, — хрипло сказал Волхов, поправляя очки. — Вы здесь, чтобы решить, стоит ли нажимать на большую красную кнопку.

Фрост не улыбнулся.

— Я здесь, чтобы обеспечить, чтобы её нажали вовремя и с минимальными потерями для человечества. Если ваш метод сработает, кнопка не понадобится. Начнём?

Они перегрузились в два вездехода, тоже безымянных и угловатых. Фрост сел во второй, вместе с одним из охранников «Лилит», но его присутствие висело над всей группой, как дамоклов меч. Роза ловила на себе его взгляд — не враждебный, а изучающий, как энтомолог изучает редкое, потенциально ядовитое насекомое.

Они ехали несколько часов по серпантинам, которые становились всё уже и опаснее. Пейзаж менялся. Цвета продолжали блекнуть. Зелень травы стала серо-зелёной, белый снег — грязно-белым, синева неба — выцветшей акварелью. Звуки двигателя, голоса — всё это словно оборачивалось ватой. И время… время начало вести себя странно. Иногда казалось, что они едут бесконечно долго, глядя на один и тот же поворот, а потом внезапно обнаруживали, что проехали уже десять километров.

— Временные сгустки и разрежения, — фиксировал Волхов, но в его голосе уже не было научного азарта, только нарастающая тревога. — Это не просто искажение восприятия. Это объективный факт. Мои часы то отстают, то убегают вперёд относительно спутниковых… когда они вообще ловят сигнал.

Кирилл сидел рядом с Розой, его плечо было твёрдой опорой. Он молча указал вперёд. На одном из склонов они увидели «прореху».

Это было не отверстие. Это было… место, где реальность сдалась. Участок скалы размером с дом просто не имел текстуры. Он был не чёрным, а отсутствующим. Взгляд соскальзывал с него, не мог зацепиться. Вокруг этого «ничто» воздух дрожал, как над асфальтом в зной, искажая всё, что было позади. От него веяло ледяным, безжизненным ветром, в котором не было ни запаха, ни звука.

— Первая зафиксированная аномалия типа «нулевая текстура», — сказал Фрост

у себя в машине по рации. Его голос был спокоен, как если бы он докладывал об обычной выбоине на дороге. — Радиус стабилен. Объезжаем широким кругом.

Когда они объезжали «прореху», Роза почувствовала… тягу. Словно это «ничто» хотело втянуть в себя не тело, а саму её мысль, память, личность. Она схватилась за маленький кристалл на шее — подарок Праксиса, «интерфейсный кристалл». Он был тёплым и пульсировал ровным, успокаивающим светом, отгоняя леденящую пустоту.

Фрост, наблюдавший за ней через окно, сузил глаза. Артефакт. Источник связи. Слабое место, — вероятно, думал он.

К вечеру они достигли условленной точки — полуразрушенного горного приюта. Здесь их уже ждал Марк.

Он вышел из тени разрушенной стены, закутанный в простую походную одежду и плотную шаль, скрывавшую нижнюю часть лица. Но глаза, серьёзные и усталые, были узнаваемы.

— Проводник, — сухо представил его Кирилл Фросту, следуя легенде. — Местный. Знает тропы.

Фрост кивнул, оценивая Марка тем же безэмоциональным взглядом. Он, несомненно, видел, что «проводник» не похож на непальского горца, но не подал виду. Игры были не его стихией. Факты — были.

Когда они разбивали лагерь внутри относительно целого помещения приюта, Марк шёпотом сказал Розе:

— Он опаснее, чем кажется. Он не просто солдат. Он «санитар». Его протокол, скорее всего, предписывает ликвидировать всех нас, если миссия будет признана провальной, чтобы не оставлять свидетелей и заражённых аномалией.

— Весело, — прошептала в ответ Роза, глядя, как Фрост без суеты, точными движениями расставляет по периметру датчики движения с зелёными огоньками GSI.

Ночь опустилась на выцветший мир. И в этой неестественной, давящей тишине кристалл на шее Розы вдруг вспыхнул тревожным багровым светом.

В её сознание хлынул не образ, а чистый, нефильтрованный сигнал. Он шёл не от Праксиса. Он шёл из глубин, с самого пика где-то впереди. И это был уже не просто стон боли.

Это был зов.

Немой, отчаянный, полный древней, невыразимой тоски зов. Он не звал на помощь. Он звал… к себе. Чтобы разделить бремя. Чтобы положить конец одиночеству в вечности, даже если этим концом станет всеобщее уничтожение.

Роза вскрикнула, схватившись за голову. Кристалл горел, как раскалённый уголь.

Кирилл был рядом в мгновение ока. Волхов замер с пайкой в руках. Марк побледнел, прошептав: «Он чувствует нас…»

Фрост медленно поднял голову от своего терминала. Его холодные голубые глаза зафиксировались на горящем кристалле, а затем на искажённом гримасой боли лице Розы.

— Контакт установлен? — спросил он ровным голосом. В его руке уже лежал компактный пистолет, ствол которого был направлен не на Розу, а в пол. Мера предосторожности.

Роза, с трудом переводя дыхание, кивнула. Слёзы самопроизвольно текли по её щекам от переполнившего её чужого отчаяния.

— Он… не просто страдает, — выдохнула она. — Он одинок. Ужасно, бесконечно одинок. И его одиночество… пожирает мир.

Фрост ничего не сказал. Он лишь сделал пометку в своём планшете. Но в его глазах, возможно, впервые за всю встречу, промелькнуло нечто, кроме холодного расчёта. Микроскопическая трещина в каменной маске. Быть может, понимание. А может — подтверждение худших опасений.

Теперь они все слышали зов. И спасти мир означало ответить на него. Ответить тому, чьё одиночество было смертельно для всего живого.

ГЛАВА 6: МОНАСТЫРЬ МОЛЧАНИЯ

Последние километры до монастыря они преодолели пешком. Вездеходы, рычавшие на пределе, начали отказывать один за другим: электроника глючила, двигатели захлёбывались в воздухе, плотность которого то падала до разрежённого космического, то становилась густой, как сироп. Оставив технику и часть снаряжения с двумя охранниками из «Лилит» на последнем относительно стабильном рубеже, ядро команды двинулось вверх по тропе, которая больше не была тропой.

Это была не тропа, а память о тропе. Камни под ногами казались нарисованными небрежной кистью, их очертания плыли, если долго смотреть. Воздух был холодным, но холод этот не проникал под одежду — он был внутри, в костях, в мыслях. Зов, исходивший сверху, теперь был постоянным фоном — низкочастотным гулом отчаяния, в который вплетались обрывки чего-то, похожего на образы: тени городов, которых никогда не было, лица людей, давно превратившихся в пыль, тихий плач ребёнка на забытом языке.

Марк шёл впереди, сверяясь не с GPS, а с древней шёлковой картой, на которой узоры напоминали скорее схему нервных импульсов, чем горный хребет. Его губы беззвучно шевелились — то ли в молитве, то ли повторяя защитные мантры.

Волхов, бледный и сосредоточенный, постоянно сверял показания своих приборов, записывая в блокнот безумные числа: «Гравитация: 0.7 g… 1.3 g… 0.9 g… Колебания с периодом в 37 секунд. Световой спектр смещён в ультрафиолет… А сейчас в инфракрасный. Интересно…»

Кирилл шел рядом с Розой, его рука всегда была готова поддержать её. Он не смотрел на красоту умирающего пейзажа. Его глаза сканировали угрозы: очередную «прореху», висевшую в воздухе в ста метрах слева, как дыру в холсте; странные, застывшие в неестественных позах камни, которые, казалось, наблюдали за ними; тишину, которая временами прорывалась внезапными, оглушительными звуками — скрипом разрываемого металла, далёким вздохом, криком ястреба, которого здесь не могло быть.

Фрост шел последним. Он был тих, как тень. Его датчики, более совершенные, чем у Волхова, молча собирали данные. Пистолет был в кобуре, но его пальцы лежали рядом. Он смотрел на всех, но чаще всего — на спину Розы и на светящийся под её курткой кристалл. Его присутствие было как постоянный, мягкий щелчок счётчика Гейгера, предупреждающий о невидимой радиации.

И вот, пройдя за поворот, они увидели его.

Монастырь.

Он не был величественным. Он был… стойким. Прилепившись к скале, как раковина к утёсу, он казался её естественным продолжением. Его стены не были прямыми — они изгибались, следуя ритму горы, и были сложены из тёмного, почти чёрного камня. Никаких ярких красок, никаких позолоченных крыш. Только серая черепица, почерневшая от времени и чего-то ещё. Ни одно окно не выходило в сторону долины, откуда они пришли. Все смотрели внутрь, в скалу, или в небо, ставшее плоским, серым и безликим, как экран мёртвого телевизора.

А вокруг монастыря, на террасах, где в обычных условиях могли бы расти ячмень или цветы, лежал снег. Но не белый. Снег был цвета пепла. И он не таял.

— Монастырь молчания, — тихо сказал Марк, сворачивая карту. — Они не молчат, потому что дали обет. Они молчат, потому что любое слово здесь… искажается. Наполняется чужим смыслом. Болью.

Из главных, низких, похожих на пасть воротец вышел человек. Не старец в богатых мантиях, а сгорбленный монах в простой одежде цвета грязи и пепла. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, но глаза… глаза были ясными и невероятно усталыми. Он не испугался пришельцев с оружием и приборами. В его взгляде была лишь грусть и… признание.

Он подошёл к Розе. Не к Фросту, не к Марку. К Розе. Его взгляд упал на её кристалл. Он медленно, почти благоговейно, протянул руку, но не прикоснулся. Его губы шевельнулись, и он произнёс хриплым, неиспользуемым голосом слово на тибетском.

— Ньинг-дже, — повторил Марк шёпотом. — Сострадание. Он говорит «сострадание».

Затем монах повернулся и жестом пригласил их внутрь.

Внутри было ещё тише. Зов отсюда был не громче, но… структурированнее. Как если бы дикий вой превратился в протяжную, бесконечно печальную песню.

Коридоры были низкими, тёмными, освещёнными лишь отапливаемыми масляными лампадами, чей свет не отбрасывал чётких теней — они расплывались, как пятна. Монахи встречались редко. Они проходили мимо, не поднимая глаз, их лица были масками сосредоточенного усилия. Некоторые сидели в нишах, непрерывно перебирая чётки, и их губы двигались в абсолютной тишине — они не произносили мантры вслух, а лишь артикулировали их, чтобы не дать собственным мыслям слиться с внешним гулом отчаяния.

Их привели в небольшую, почти пустую келью. На столе стоял глиняный кувшин с водой и несколько чашек.

Монах, который встретил их (Марк шёпотом перевёл, что его зовут Лобсанг), налил воды и жестом показал на чашки. Вода была ледяной и кристально чистой. Она была единственным, что здесь казалось абсолютно реальным, якорем в этом мире размытых ощущений.

Заговорил Лобсанг, и Марк переводил, его голос был тихим и торжественным в полумраке кельи.

— Он говорит… они не стражники. Они — сиделки. Этот монастырь построен не для поклонения и не для удержания. Он построен как… клиника. Как место для ухода за Великим больным.

— Больным? — переспросила Роза.

— Да. Тот, кого вы зовёте Стражем пустоты. Они зовут его Калагия — «Поглотитель скверны». Он древний. Старше гор. Его функция… природная функция, как у реки — уносить воду, как у дерева — давать тень… его функция — забирать в себя боль. Страдание. Травму. Невыплаканные слёзы, непрожитое горе, забытые муки всего, что жило и чувствовало на этой земле. Он — архив забвения. Он забирает яд, чтобы мир мог жить.

Волхов замер, его научный ум схватывал парадоксальную гениальность такого механизма. Фрост, стоявший у двери, не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

— Но архив… переполнился, — догадалась Роза.

Лобсанг медленно кивнул, и в его глазах блеснули слёзы, которые не пролились.

— Да. Тысячелетиями наши предки, и мы после них, помогали ему… спать. Сном, похожим на глубокую медитацию. Мы ритуалами, тишиной, направленным состраданием создавали фильтр. Помогали ему… перерабатывать боль. Превращать её в инертную… память. В нейтральный осадок. Но что-то нарушило ритуал. Несколько лун назад. — Лобсанг посмотрел прямо на Фроста. — Пришли люди. С железными птицами и приборами, которые жужжали, как злые насекомые. Они не спросили разрешения. Они искали… источник силы. Они пытались «подключиться», «взломать». Они повредили древние камни с резьбой у самого сердца Калагии. Камни, которые помогали ему спать. И… он начал просыпаться. И теперь он не просто переполнен. Он истекает. Его боль, непереработанная, чистая, как кислота… выливается наружу. Он не хочет причинять зло. Он просто… не может больше держать это в себе.

В келье повисла тишина, нарушаемая лишь далёким, печальным гулом Калагии.

— Люди GSI, — тихо произнёс Фрост. Это был не вопрос. Он знал. Возможно, он даже знал их имена. И протоколы, которые они нарушили, решив действовать самостоятельно.

— Вы можете починить эти камни? — спросил Кирилл, первый за долгое время нарушив тишину практическим вопросом.

Лобсанг печально покачал головой.

— Резьба — не просто узор. Это… застывшая мудрость, карта его сознания. Мы — сиделки, не хирурги. Мы можем ухаживать за сном, но не оперировать пробуждённую рану.

Все взгляды медленно обратились к Розе. К её кристаллу. К её связи с другим Архивом.

Она чувствовала тяжесть этого взгляда. Тяжесть ответственности. И сквозь кристалл — тихую, тревожную пульсацию Праксиса. Он слушал. Он понимал. И в его «эмоциональном шуме» она уловила новый оттенок: не страх, а… решимость. Готовность помочь. И глубокую, древнюю печаль за собрата.

Роза подняла глаза на Лобсанга.

— Отведите меня к нему. К Калагии. К… ране.

Монах долго смотрел на неё, а потом медленно, как человек, несущий неподъёмную ношу, кивнул.

Путь к сердцу боли лежал вниз, в самое нутро горы. И они все теперь знали, что у них есть не только враги снаружи. У них есть враг, которого они принесли с собой — в лице людей, которые, желая контролировать всё, разбудили кошмар. И теперь им предстояло его убаюкать. Или найти способ жить с его бесконечным криком.

ГЛАВА 7: ИСТЕЧЕНИЕ

Спуск в сердце горы был не похож на путешествие в пространстве. Это было путешествие в ощущение.

Каменная спираль, вырубленная в скале, вела не вниз, а внутрь. С каждым витком звуки монастыря стихали, зато нарастал тот самый гул — низкий, вибрационный, от которого дрожали кости и сбивался ритм сердца. Воздух становился гуще, но не от влажности, а от тяжести, которую нельзя было измерить барометром. Это была тяжесть непрожитых жизней, неотпущенных обид, застрявших в горле последних вздохов.

Лобсанг шёл впереди с масляной лампой, пламя в которой горело неестественно прямым, не колышащимся столбиком. Марк следовал за ним, шепча что-то — то ли мантру, то ли инструкции из древних текстов. Волхов, бледный как полотно, пытался фиксировать показания, но его приборы один за другим сходили с ума, выдавая бессмысленные строки ошибок или замирая на одном значении. Кирилл шёл непосредственно перед Розой, его тело было щитом, глаза сканировали каждый сантиметр пути. Фрост замыкал шествие, его лицо в свете фонарика было каменной маской, но рука то и дело непроизвольно тянулась к оружию, будто отдёргивалась от горячего утюга.

А Роза… Роза погружалась в море чужой агонии через кристалл. Он стал не просто тёплым. Он стал частью её нервной системы, болезненным шунтом, через который в неё вливалась древняя скорбь. Она видела обрывки: рухнувшую крепость из чёрного льда, плач женщины над телом ребёнка, беззвёздную ночь, длящуюся тысячелетие, тихий шёпот «зачем?», повторяемый миллионами голосов. Это не были воспоминания. Это были сами раны, сохранённые в чистом виде.

— Мы приближаемся к первому кругу, — перевёл Марк голос Лобсанга, который почти утонул в гуле. — Здесь находятся камни сновидений. Они… повреждены.

Грот, в который они вышли, был огромным. Его своды терялись в темноте, но не

вверху — они будто заворачивались внутрь самих себя, создавая ощущение бесконечной, изогнутой пустоты. В центре грота на плоском камне лежали восемь стел, расположенных по кругу. Когда-то на них были вырезаны сложнейшие, гипнотические узоры. Теперь половина из них была расколота. Над одной висел, как гнилой плод, тёмный, пульсирующий сгусток чего-то, напоминающего смолу, но светящегося тусклым, больным зеленоватым светом. От него тянулись к полу тонкие, похожие на паутину нити того же вещества. Воздух над сгустком дрожал, искажаясь, как над раскалённым асфальтом.

— Истечение, — прошептал Волхов. — Конденсированная боль. Психо-исторический шлак.

Лобсанг печально кивнул и показал на трещины в стелах.

— Здесь. Железные жала людей с неба вонзались сюда. Искали силу. Нашли… это.

Фрост внимательно осмотрел повреждения.

— Следы буров, термического резака, — констатировал он без эмоций. — Несанкционированная операция. Я… доложу.

Но доложить, похоже, нужно было бы по-другому. Потому что в тот момент, когда Роза, движимая необъяснимым порывом, сделала шаг к кругу, «сгусток» содрогнулся.

Нити паутины натянулись. Из сгустка, беззвучно, вырвалась волна… ничего. Не света, не тьмы. Это было ощущение — острое, как лезвие, чувство предательства, смешанное с животным страхом. Оно ударило по ним, не встречая физического сопротивления.

Роза вскрикнула, отшатнувшись. В её сознании вспыхнул яркий, жуткий образ: тени в высокотехнологичных скафандрах, жужжащие инструменты, холодные, жадные глаза за стёклами шлемов. И всепоглощающая паника существа, которое просыпается и понимает, что на него напали, что его «кожу» режут, его сон, его единственную защиту, разрушают.