На снимке — третий

— Папку нашли?

— На кухонном стуле была синяя.

— Что внутри?

— Не смотрел.

Криминалист из дома услышал их и сообщил, что синяя папка пуста. На картоне остался светлый прямоугольник от наклейки и влажный след круглого дна. Папку упаковали отдельно.

— В журнале вызовов Шевцова есть звонок Антону? — спросила Вера.

— Телефон изъяли, — сказал Илья. — Проверят.

— Его телефон или отца?

— Отца. На личный телефон Шевцова оснований пока нет.

Основания не появлялись сами. Кто-то должен был записать, что человек прибыл до вызова, вошёл без свидетелей и назвал причину, которую нельзя подтвердить пустой папкой.

Ответ оператора пришёл через десять минут. Номер, с которого звонили Вере, принадлежал не человеку, а виртуальной линии, оплаченной наличными через терминал на автостанции. Подключили её вчера в 22:14, использовали один раз и отключили сразу после разговора.

— Камера у терминала? — спросила Вера.

— Смотрит на кассу, не на экран, — сказал Илья. — И ты туда не поедешь.

— Не собиралась.

Он посмотрел так, будто собирался записать это отдельным протоколом.

Из дома позвали. Вера пошла следом, и на этот раз он не остановил.

Фанеру за раковиной сняли. За ней открылся узкий кирпичный канал. В пыли лежал обрывок чёрной нити и дохлая мышь, высохшая до плоской шкурки. Канал уходил вверх, но человек не пролез бы даже плечами.

— Отсюда можно спустить что-нибудь на леске, — сказала Вера.

Криминалист посветил внутрь.

— Можно. Только сначала надо попасть на чердак.

Люк в коридоре вскрыли вместе со слоями краски. На чердаке пахло стекловатой и мышиным помётом. Пыль лежала ровно. Следов коленей, ладоней, обуви не было.

Зато прямо над вентиляционным каналом стояла отцовская камера.

Перед тем как подняться, криминалист сменил бахилы и перчатки. Первую пару запечатал у Веры на глазах. На лестнице уже были следы его подошв, а по краю люка — волокна рукавов двух сотрудников, которые вскрывали краску. Чистого прохода на чердак больше не существовало.

— Запишите порядок, — сказала Вера.

— Пишем.

— Кто первым коснулся рамы?

Криминалист назвал фамилию. Второй сотрудник поправил: сначала раму держал Денис. Денис отрицал, потом вспомнил, что снимал кусок краски с петли. В журнал внесли всех троих и время. Ошибка заняла четыре минуты, но именно из таких четырёх минут защита потом собирала целую чужую версию.

Старая «Москва-5», гармошкой, на складном штативе. Спусковой тросик уходил к отверстию в доске. Второй конец был привязан к леске, протянутой через чердак к слуховому окну.

Штатив стоял не над самой вытяжкой, а на полметра в стороне. К объективу прикрутили небольшое зеркало под углом. Через него камера видела стол лаборатории и участок за спиной человека, стоящего у кюветы. Пыль на зеркале протёрли прямоугольником, остальная поверхность оставалась серой.

— Система старая, — сказала Вера. — Её мог собрать отец.

— Зачем снимать собственную лабораторию?

— Проверять, кто входит. Или ловить того, кто уже приходил.

Криминалист показал на прозрачную леску.

— Узел свежий. А тросик старый. Здесь две установки, одна поверх другой.

Отец поставил камеру. Кто-то другой заставил её сработать сегодня. Вера почувствовала короткое раздражение на Антона: даже ловушку он оставил без объяснения, будто рассчитывал после смерти стоять рядом и подсказывать.

Илья присел у камеры.

— Не трогать.

Криминалист снимал каждую деталь.

Вера смотрела на пыль. Ножки штатива утонули в ней на одинаковую глубину. Камера стояла здесь давно. Леска была новой, прозрачной, без пыли.

— Щелчок в кухне был отсюда, — сказал Илья.

— Эта камера не печатает фотографии.

— Зато могла напугать и выманить нас из лаборатории.

— Кто натянул леску?

Криминалист проследил её до окна. Рама была закрыта, но в нижнем углу стекла не хватало треугольника. Через отверстие леска уходила наружу.

Илья высунулся.

— Там водосточная труба. Конец можно дёрнуть с земли.

— Камеры соседей?

— С этой стороны дома кусты. И участок выходит к оврагу.

Вера посмотрела на «Москву». Такой камерой снимал Мерц. Отец предпочитал узкий формат и презирал складные аппараты за мягкие углы кадра.

— Это не его камера.

— Ты уверена?

— На его технике были метки. Он царапал букву «Л» внутри задней крышки.

Илья велел криминалисту снять аппарат со штатива. Тот открыл замок крышки пинцетом.

На чёрной эмали изнутри белела свежая царапина.

«Л».

Вера наклонилась ближе. Буква была слишком аккуратной. Отец царапал одним движением, и нижняя черта всегда уходила вверх: рука дрожала после старой травмы.

Эту метку сделали, глядя на другую.

— Подделка, — сказала она.

— Или ты плохо помнишь.

— Я училась проявлять раньше, чем делить столбиком.

В камере оказалась плёнка. Криминалист снял роликовый задник и убрал его в светонепроницаемый пакет.

— Проявлять будем в районе, — сказал Илья.

— Там машина царапает средний кадр.

— Откуда ты знаешь?

— Я с ней работала весной. У вас ролик повреждён.

— Вера, ты не будешь проявлять улику у себя дома.

— Тогда везите во Владивосток.

Криминалист кашлянул.

— Ролик правда царапает. Заявку на ремонт подали.

Илья посмотрел сначала на него, потом на Веру.

— Оформляем осмотр, видеозапись без остановки, двое понятых. Она ничего не касается без команды.

— Я умею работать в перчатках.

— Сегодня ты уже показала.

* * *

До полудня Веру опрашивали трижды.

Между опросами она сидела в бывшем кабинете труда, куда временно перенесли стол следственной группы. На стене висели выцветшие плакаты о безопасной работе с рубанком. Телефон отдали только для копирования журнала вызовов и фотографий. Сотрудник выгружал файлы при ней, сверял контрольные суммы и каждый раз спрашивал, обрабатывала ли она снимки.

— Автоматическая коррекция включена, — сказала Вера. — Оригиналы хранятся отдельно. Метаданные покажут.

— Фигура тоже автоматическая?

— Если узнаете, какая функция добавляет мёртвых девочек, запишите название.

Он перестал задавать вопросы, но на экран смотрел дольше, чем требовало копирование.

Сначала молодой следователь попросил рассказать, как она нашла негатив. Потом потребовал повторить, не пользуясь первым протоколом. В третий раз поставил перед ней схему дома и попросил отметить, где находился каждый человек в момент щелчка.

Вера отметила себя в лаборатории, Илью в коридоре. Чужую фигуру поставить было некуда.

— Вы уверены, что отпечатка не висело раньше?

— Уверена.

— Осматривали леску сразу после входа?

— Нет.

— Тогда на чём основана уверенность?

— Прищепка качалась. Мокрая бумага отражала красный свет. Я бы увидела.

— Вы употребляли алкоголь.

— Полрюмки.

— Раньше случались провалы памяти?

— В четырнадцать лет после исчезновения Лиды мне ввели успокоительное. Несколько часов я помню кусками.

Следователь записал это особенно тщательно.

— Кто вводил?

— Не знаю.

— Диагноз?

— Спросите у санатория.

— Санаторий закрыт.

— Владелец жив.

Илья повернулся от окна.

— Закончили на сегодня.

— Решать не вам, — сказал следователь. — Она пока свидетель.

Вера остановила Илью взглядом.

— Продолжайте.

Следователь спросил о Павле. Она отвечала точно: двадцать лет не виделись, на похоронах не разговаривали, распорядка не знала.

— Но сразу узнали место на фотографии.

— Волнорез в посёлке один.

— И время отлива совпало.

— Его написал отец.

— Умерший человек подготовил отпечаток с ещё живым мужчиной?

— Я не утверждала, что подготовил отец. Я сказала, почерк похож.

Следователь закрыл блокнот.

— Вот теперь формулировка точная.

Когда он ушёл, Илья поставил перед Верой воду.

— Не обязана была рассказывать про провал памяти.

— Обязана. Иначе он найдёт позже и решит, что скрывала.

— Решит в любом случае.

— Тогда пусть ошибается на полном материале.

К полудню лабораторию вернули Вере на два часа.

В дверях поставили камеру. За спиной стояли Илья, криминалист и две понятые — соседка в вязаной шапке и водитель школьного автобуса. Красную лампу подключили через переноску. Старый увеличитель Вера не использовала: плёнка была широкая, контактная печать сохраняла края кадра.

Она объясняла каждое действие вслух.

— Проверяю упаковку. Повреждений нет. Вскрываю по шву. Роликовый задник формата шесть на девять. Пломбы отсутствуют. Вынимаю ролик.

Плёнка пахла металлом и старой тканью.

— Эмульсия наружу, — сказала Вера. — Её перематывали неправильно.

— Что это значит? — спросил Илья.

— Тот, кто заряжал задник, либо торопился, либо никогда не снимал этой камерой.

Она заправила плёнку в бачок. Растворы приготовила при всех из запечатанных упаковок. Термометр показывал двадцать градусов.

В темноте время измерялось звуками. Плеск проявителя. Стук донышка о стол. Чужое дыхание за спиной. Кашель соседки.

Когда плёнку можно было вынуть на свет, Вера подняла спираль.

На ней было восемь кадров.

Вера не стала сразу печатать контакты. Сначала провела плёнку над световым столом, не снимая со спирали, и продиктовала плотность каждого кадра. Экспозиция менялась скачками. Третий и четвёртый получили одинаковый свет, шестой был снят почти вплотную к красной лампе. Восьмой имел другую зернистость, будто исходное изображение сначала пересняли с бумаги.

— Значит, подделка, — сказал Илья.

— Значит, копия. Подделкой она станет, когда поймём, что именно изменили.

Криминалист снял плёнку с двух сторон. На краях не было отпечатков, только тонкая полоса клея. Два фрагмента могли соединять в темноте. Шов проходил между седьмым и восьмым кадрами и был невидим, пока Вера не повернула эмульсию к боковому свету.

Восьмой кадр добавили отдельно.

Первые два — чердак. Камера снимала вниз, в отверстие вентиляционного канала. На третьем виднелась красная лаборатория: Вера стояла у стола с найденным негативом. Илья был в дверях.

Четвёртый кадр сделан через секунду или две. Ильи уже не было. За Верой, почти касаясь её плеча, стоял человек в светлом халате.

Лицо закрывала хирургическая маска. На голове — резиновая шапочка. Правая рука держала прищепку со свежим отпечатком.

Соседка охнула.

— Он был там? — спросил водитель.

— Нет, — сказала Вера.

Она помнила красный свет, качнувшуюся прищепку, собственные шаги. Между её спиной и стеной оставалось меньше полуметра. Человек не мог там стоять.

— Это двойная экспозиция, — сказал Илья.

— На современную плёнку в этой камере? Только если взводить затвор, не переводя кадр.

— Значит, так и сделали.

— Тогда почему он держит отпечаток, который появился в эту минуту?

Пятый кадр был почти чёрным. На шестом светлая рука тянулась к объективу. На запястье блестели часы, надетые циферблатом внутрь.

Седьмой показывал пустую лабораторию.

На восьмом Вера лежала на полу.

Она увидела подошвы собственных туфель, вывернутую руку, тёмные волосы на досках. У виска растекалось чёрное пятно. Рядом на коленях сидел Илья и прижимал пальцы к её шее.

— Это снято не ночью, — сказала Вера.

Голос прозвучал чужим.

— Ты же на полу не лежала? — спросила соседка.

— Не лежала.

Илья подошёл ближе к плёнке.

— Кадр можно было сделать заранее с похожими людьми.

— В моём пальто. В моих туфлях. Здесь.

— Поза лица не видна.

— У тебя на правой руке повязка.

На негативе белела узкая полоска бинта.

Илья посмотрел на свою ладонь.

В комнате стало тихо. Даже соседка перестала кашлять.

Криминалист первым нашёл объяснение:

— После волнореза. Кто-то мог снять постановку утром.

— Когда? — спросила Вера. — Дом всё время был под охраной.

— Тогда подделали плёнку.

— Она была запечатана при вас.

— Задник могли подготовить заранее.

— Повязка появилась два часа назад.

Илья наклонился к восьмому кадру. Его лицо в красном свете стало серым.

— Хватит. Заканчиваем процедуру. Плёнку упаковать.

— Остался край, — сказала Вера.

— Какой край?

— Если ролик заряжен криво, часть изображения уходит на служебный край. Там может остаться ещё несколько миллиметров.

Она осторожно развернула конец плёнки.

За восьмым кадром, там, где не должно быть изображения, проступала половина детского лица. Один глаз был открыт. Второй закрывала мокрая прядь.

Вера узнала Лиду Резник.

Не тринадцатилетнюю.

Так выглядела бы Лида сейчас.

В доме погас свет.

Камера у двери продолжала снимать от аккумулятора. На её экране Вера увидела, как в коридоре за Ильёй открылась дверь кухни.

— Не двигайтесь, — сказал он.

В темноте щёлкнул затвор.

Потом ещё раз, уже ближе.

Вера нащупала край стола. Чья-то ладонь легла ей на затылок. Перчатка была холодной и мокрой.

Она рванулась вниз. Пальцы соскользнули по волосам. Рядом вскрикнула соседка. Илья ударился о стул, выхватывая оружие.

Красная лампа вспыхнула.

У двери никого не было.

На полу лежала хирургическая маска. По белой ткани расползалось бурое пятно.

Из вентиляционного канала над раковиной свисала прозрачная трубка.

На её конце блестела игла.

Глава 4. Те, кто ходил в «Прибой»

Игла не успела коснуться Веры.

Прозрачная трубка дёрнулась вверх, ударила о край вентиляции и исчезла в канале. Илья выстрелил в потолок не сразу. Сначала толкнул Веру за стол, поднял голову, увидел пустое отверстие. Только потом рука с пистолетом напряглась — и опустилась.

— Чердак, — сказал он криминалисту.

Тот уже бежал в коридор.

Вера встала. На затылке осталось ощущение чужих пальцев. Она провела ладонью по волосам и нашла мокрый след.

— Не трогай.

Илья взял ватную палочку из раскрытого чемодана и провёл по прядям. Палочка пожелтела.

— Чем пахнет?

Вера понюхала воздух.

— Спиртом. И пластиком.

Соседка плакала у стены, закрыв рот обеими руками. Водитель школьного автобуса держал табурет перед грудью, как щит.

С чердака крикнули:

— Пусто! Окно открыто!

— Оно было закрыто, — сказала Вера.

Илья посмотрел на кухонную дверь, потом на вентиляцию.

— Всех из дома. Сейчас.

* * *

К полудню двор вытоптали люди в бахилах. В овраге за домом нашли один след — смазанный каблук на глине — и короткий кусок лески. Дальше начинался ручей. Он уходил под дорогой в трубу, а за трубой открывалась россыпь камней, где следов уже не было.

Иглу нашли в водосточном желобе. Шприца не было.

На металле сохранилась прозрачная капля. Криминалист втянул её в стерильную пробирку, промыл иглу раствором и упаковал отдельно. Экспресс-полоска показала лекарственное соединение, но не название. Вере дважды осмотрели кожу головы. Прокола не нашли.

Трубку растянули на белой подложке. Длина — метр восемьдесят шесть, на одном конце срез ножницами, на другом стандартный соединитель. Такие ставили на капельницы, системы промывания и лабораторные дозаторы. Серийной маркировки не было. На внутренней стенке остались пузырьки жидкости и тонкая белая взвесь.

— Отпечатки? — спросила Вера.

— Поверхность ребристая, — ответил криминалист. — Попробуем. Но её тянули по кирпичу и желобу.

На внешней стороне трубки нашли две бурые полосы. Одна совпадала с ржавчиной водостока. Вторая реагировала как кровь, но была настолько мала, что её отложили для лаборатории. Если нападавший порезался, след мог дать профиль. Если трубка касалась иглы, кровь могла принадлежать прежнему пациенту или самой Вере, хотя прокола не обнаружили.

Илья велел Денису обзвонить клинику, скорую, ветеринарный пункт и аптеку: где используют такой диаметр, кому выдавали системы, не пропадали ли упаковки. Вера слушала, как список разрастается. Один предмет открывал десятки законных путей. Это было честнее, чем сразу вести его к единственному врачу в посёлке.

— Образец с волос тоже отдельно, — сказала она.

— Уже.

Криминалист показал две пробирки. На первой стояло время 09:41, на второй — 09:39. Палочку сняли раньше жидкости с иглы, но номера присвоили в обратном порядке. Он зачеркнул время одной чертой, вписал правильное и расписался рядом. Исправление осталось видимым.

— Он хотел усыпить тебя или только испугать, — сказал Илья.

— Для испуга хватило бы пустой трубки.

— Мы не знаем, была ли доза смертельной.

— Зато тот, кто её набирал, знает.

Она попросила снять жёлтый след с волос до того, как его смоют. На фотографии палочка выглядела чистой. Только номер на бирке доказывал, что образец существовал.

Илья отвёз Веру в старое здание администрации порта. После пожара в участковом пункте полиция занимала две комнаты на втором этаже. На первом пахло мокрыми робами и дешёвой лапшой. За стеной гудел копировальный аппарат.

В комнате для опросов стояли четыре разных стула. Вера выбрала тот, что был обращён к окну.

— Кого ты собираешь? — спросила она.

— Всех, кто ходил с вами в «Прибой».

— Павел мёртв.

— Поэтому остальных осталось двое.

— Трое.

Илья положил на стол блокнот.

— Лида пришла позже. Ты сама сказала.

— Она не ходила с нами.

— Но оказалась там.

— Мы этого не видели.

— Зато Антон записал.

Вера подняла голову.

— Где?

— В протоколе твоего опроса.

— Я не помню опроса.

— Тебя опрашивали дома. В присутствии отца.

— Значит, он сам и отвечал.

Илья не спорил. Отодвинул блокнот и открыл дверь.

Вера удержала папку ладонью.

— Покажи протокол.

— Он в архиве старого отдела.

— Ты его читал.

Илья сел обратно. Достал из внутреннего кармана сложенную копию. Бумага разошлась на сгибах, нижний угол был обожжён.

В графе «опрашиваемая» стояло имя Веры. Ответы были напечатаны машинкой. «В санаторий не входила». «Лиду после школы не видела». «О существовании камеры не знала». Под текстом — подпись, похожая на её детскую, и росчерк Антона как законного представителя.

— Я так не подписывалась, — сказала Вера.

— Подпись проверяли в две тысячи седьмом, когда Марина пожаловалась в прокуратуру. Эксперт написал: могла выполнить ты, могла быть имитация.

— Великолепная точность.

На обороте карандашом стояла фраза: «Ребёнок дезориентирован после препарата. Повторный опрос нецелесообразен». Название препарата отсутствовало. Врач не указан.

— Кто решил, что нецелесообразен?

— Антон. И начальник отдела.

— Шевцов?

— Его подписи нет.

Вера вернула копию. Бумага оставила на пальцах серую пыль.

Первой пришла Светлана Юдина.

Она вошла быстро, стряхивая воду с короткого плаща. Волосы были собраны на затылке, губы накрашены слишком ярко для полудня. Вера узнала не лицо, а привычку: Светка и в школе сначала осматривала комнату, потом людей.

Её взгляд задержался на Вере.

— На похороны приехала, а попала в старый кружок.

— Садись, — сказал Илья.

— Я на работе. У нас ревизия.

— Павла нашли мёртвым.

Светлана сняла плащ. Под ним был серый костюм, на левом рукаве — капля тонального крема.

— Я слышала.

— От кого?

— В Керне это вопрос? От всех.

Она села напротив Веры.

Между ними стоял стол шириной меньше метра. Светлана положила телефон экраном вниз, сумку не сняла с плеча. От неё пахло дорогими духами и табачным дымом. Под запахом угадывался влажный бетон, тот же, что в коридоре санатория после прилива. Возможно, Вера просто ждала его и потому находила везде.

Илья включил диктофон, назвал время и предупредил, что разговор пока добровольный. Светлана кивнула, но взгляд задержался на красной лампочке записи.

— «Пока» мне понравилось, — сказала она.

— Тогда отвечай так, чтобы не пришлось менять статус.

— Как?

— Утопление пока не подтверждено, — сказал Илья. — Тело выставили на волнорезе.

Светлана посмотрела в окно.

— Он всегда туда ходил.

— Ночью?

— Когда выпьет.

— На этот раз не пил.

— Значит, начал бегать по утрам.

Илья открыл прозрачный файл. Внутри лежала распечатка старого кадра, сделанная с цифровой копии. Он положил её перед Светланой.

— Узнаёшь?

Она не прикоснулась.

— «Прибой».

— Людей.

— Веру. Павку.

— Третьего?

Светлана чуть наклонилась. Красные губы сжались.

— Засветка.

— Ты там была?

— Нет.

Вера услышала ложь сразу. Не по голосу — по слову. В четырнадцать лет Светка называла повреждённые кадры белыми, сожжёнными, испорченными. «Засветку» она узнала позже.

— Камеру искали втроём, — сказала Вера. — Ты шла с нами до ограды.

— Я передумала.

— Где?

— У котельной.

— Там не было прохода.

— Был пролом за угольным складом, — сказала Светлана. — Его потом заложили.

Илья раскрыл старую схему корпуса.

— Угольный склад с северной стороны. Котельная с западной. Между ними забор.

Светлана даже не посмотрела на схему.

— В четырнадцать лет стороны света меня не интересовали.

— Зато сейчас ты бухгалтер порта и каждый день работаешь с планами складов, — сказала Вера.

Светлана медленно повернулась к ней. На секунду в лице появилась прежняя девочка, пойманная с чужой сигаретой. Потом губы снова сложились в аккуратную линию.

— Был. Ты просто не помнишь.

— Зачем вы пошли в санаторий? — спросил Илья.

— Из-за камеры. Павка сказал, что Мерц спрятал её в старом крыле.

— Почему спрятал?

— Не знаю.

— Откуда Павел узнал?

— От Веры.

Теперь лгала уже осторожнее. С паузой, оставляя себе выход.

Вера сказала:

— Я узнала о камере у самой ограды. От тебя.

Светлана взяла распечатку двумя пальцами. Ногти были короткие, кожа вокруг большого пальца содрана.

— Ты уехала и забыла половину жизни. Удобно.

— Ты помнишь вторую половину. Расскажи.

— Мы не заходили внутрь.

— Павел на снимке у окна.

— Значит, зашли вы. Я ушла.

— Одна?

— Одна.

— Лиду видела?

Светлана положила снимок. На глянце остался влажный отпечаток пальца.

— Нет.

Дверь открылась без стука.

Марина Резник вошла в белом аптечном халате под расстёгнутой курткой. В одной руке держала сложенный зонт, в другой — полиэтиленовый пакет с чем-то тяжёлым.

— Вызывали не меня, — сказала она. — Поэтому пришла сама.

Илья встал.

— Марина, подожди в коридоре.

— Двадцать лет ждала.

Она увидела распечатку и шагнула к столу. Светлана отодвинулась так резко, что ножка стула скрипнула.

— Откуда это?

— Материал проверки, — сказал Илья.

Марина взяла снимок. Долго смотрела на светлую фигуру между Верой и Павлом.

— Это не Лида.

— Почему? — спросила Вера.

— Лида была ниже тебя. И платьев не носила с десяти лет. Особенно светлых.

— Тогда кто?

— Спроси у отца.

— Он умер.

— Я знаю. Видела, как его закапывали.

Марина бросила пакет на стол. Внутри звякнул металл. Илья раскрыл его в перчатках.

Там лежала жестяная коробка из-под чая. Крышка проржавела по краям. В коробке — три кассеты с магнитофонной плёнкой и сложенный лист бумаги.

Коробку поставили на чистый лист. Ржавчина осыпалась мелкими чешуйками. На дне пакета лежали две сухие еловые иглы и крупинка белой штукатурки. У дома Марины елей не было; у дома Антона росла одна, возле заднего забора.

— Пакет твой? — спросил Илья.

— Из аптеки. Я переложила коробку щипцами.

— Значит, исходная упаковка осталась под дверью?

— Там не было упаковки.

— И дождь не намочил бумагу.

Марина выдержала взгляд.

— Я сказала: под навесом.

На её левом рукаве темнела полоса ржавчины. Вера заметила, но промолчала. Марина могла задеть коробку, несмотря на щипцы. Могла принести её не от двери. Оба объяснения пока стоили одинаково мало.

— Это было у меня под дверью сегодня утром, — сказала Марина. — На бумаге адрес дома Ланского.

Илья развернул лист. Адрес написан печатными буквами. Ни подписи, ни даты.

— Ты открывала кассеты?

— Я похожа на человека с магнитофоном?

— Коробка сухая, а у тебя зонт мокрый.

— Она лежала под навесом.

— Почему не позвонила сразу?

— Потому что в прошлый раз позвонила сразу. Потом исчезло дело, одежда Лиды и человек, который видел её внизу.

Светлана встала.

— Я пойду.

Марина повернулась к ней.

— Сядь.

— Не командуй мной.

— Ты последняя видела мою сестру.