Тень, которой я дышу

— Помню, — сказала она. — Это мои любимые строки. «Ибо всякий атом, принадлежащий мне, принадлежит тебе».

— Почему вы любите эти строки?

— Потому что они о связи, — ответила она. — О том, что мы все едины. Что моя тьма — не моя, а твоя, и твой свет — не твой, а мой. Мы делим всё, даже если не видим этого.

Он замолчал. Она слышала, как он смотрит на неё, как его глаза, которые она не видела, рассматривают её лицо, её волосы, её руки, лежащие на коленях.

— Я никогда не встречал никого, кто думал бы так, как вы, — сказал он.

— Я никогда не встречала никого, кто смотрел бы так, как вы, — ответила она. — Даже не видя вас, я чувствую ваш взгляд.

Тишина снова заполнила комнату. Но на этот раз она была другой — мягкой, тёплой, как одеяло, в которое можно укутаться. Ирис почувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она знала, что это опасная дорога, что она может потеряться в этом человеке, в его боли и в его тишине. Но она не могла остановиться. Она не хотела останавливаться.

Когда она поднялась в свою комнату, Мэри уже ждала её.

— Мисс, вы сегодня поздно. Я уже беспокоилась.

— Не беспокойся, Мэри. Всё хорошо.

— Хорошо? — переспросила Мэри. — Вы бродите по этому дому с этим… с этим человеком. Он пугает меня, мисс. Я слышала, что говорят слуги.

— И что же они говорят?

— Говорят, что он не человек. Что он заключил сделку с дьяволом, чтобы выжить на войне. Что в доме водятся призраки, и он один из них.

Ирис рассмеялась — тихо, но искренне.

— Мэри, если бы я верила всему, что говорят слуги, я бы никогда не вышла из дома. Не бойся. Он просто человек, как и все мы. Только более одинокий.

— Он пугает меня, — повторила Мэри.

— Тогда молись за него, — сказала Ирис. — Молитвы помогают.

Она легла в постель и закрыла глаза. Она думала о нём, о его голосе, о его руках, о его тайне. Она знала, что завтра будет новый день, и она будет на шаг ближе к разгадке его души. Она была готова.

Ночь прошла спокойно. Море шумело за окном, ветер завывал в трубах, и Ирис спала крепко, без снов. Она проснулась с чувством, что что-то изменилось. Что воздух стал легче, что стены перестали давить, что даже чайки за окном пели иначе.

Она оделась и спустилась в библиотеку. Он уже ждал её — стоял у окна, глядя на море. Когда она вошла, он повернулся.

— Я хочу показать вам кое-что, — сказал он.

— Что?

— Я хочу, чтобы вы увидели море. Так, как видите его вы.

Она удивлённо наклонила голову.

— Я не вижу моря, Себастьян. Я его слышу.

— Тогда идите сюда, — сказал он, протягивая руку. — Я покажу вам, как оно выглядит.

Она подошла к нему, и он взял её руку. Он повёл её к окну и положил её ладонь на стекло.

— Чувствуете? — спросил он. — Это море. Оно сегодня спокойное, почти зеркальное. Волны медленно набегают на берег, и на их гребнях танцует солнечный свет.

— Как вы можете описывать то, чего не видите? — спросила она.

— Я помню, — сказал он. — Я помню, как оно выглядело до войны. И я помню, как оно выглядело в моих снах. Я хочу, чтобы вы тоже его помнили.

Она улыбнулась и прижалась щекой к стеклу. Она чувствовала холод стекла, вибрацию ветра, ритм волн. И она могла представить его таким, как он говорил: спокойным, сияющим, бесконечным.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

Они стояли так несколько минут, молча, слушая, как море дышит. Ирис чувствовала, что этот момент останется с ней навсегда — момент, когда она почти увидела море глазами человека, который научился видеть иначе.

Сегодняшний день стал для неё откровением. Она не просто писала портрет — она открывала его душу слой за слоем, как старую книгу, страницы которой слиплись от времени. Она слышала, как он дышит, как он двигается, как иногда задерживает дыхание, когда она подходит слишком близко к его лицу, хотя не видит его. Она чувствовала, как его взгляд касается её волос, её рук, её губ, когда она сосредоточена на работе. Он не говорил об этом, но она знала. Она чувствовала это в его молчании.

После обеда они снова спустились в подвал. Он хотел показать ей свои старые работы, и она согласилась. Она провела пальцами по каждому холсту, впитывая их историю, их боль, их свет. Она слышала, как он стоит рядом, затаив дыхание, ждёт её вердикта.

— Эта, — сказала она, останавливаясь перед одним из холстов. — Эта особенная. Что на ней?

Он подошёл ближе, и она услышала, как его голос изменился — стал мягче, почти нежным.

— Это портрет моей матери. Я написал его за год до её смерти. Она была красивой женщиной, Ирис.

— Я знаю, — сказала она. — Я чувствую это.

Она провела пальцами по линии его руки, по его плечам, по его лицу — так, как она делала это со всеми, кого хотела понять.

— У неё были тёплые руки, — сказала она. — И глаза, которые смотрели на вас с любовью. Вы любили её.

— Больше всего на свете, — сказал он.

Она убрала руку и повернулась к нему.

— Вы не виноваты, Себастьян. Ни в чём. Вы были ребёнком, когда она умерла. Вы не могли её спасти. Как вы не могли спасти брата. Иногда мы не можем спасти тех, кого любим. Но мы можем сохранить их память. И жить дальше.

Он не ответил, но она слышала, как его дыхание стало прерывистым, как он сжал кулаки. Она знала, что он плачет. Она сделала шаг вперёд и обняла его. Его тело было напряжённым, как струна, но постепенно он расслабился. Он обнял её в ответ, и она чувствовала, как его руки дрожат.

— Я никогда никому не рассказывал этого, — прошептал он.

— Знаю, — сказала она. — Поэтому я слушаю.

Они стояли в подвале, обнявшись, среди старых холстов и забытых снов. И Ирис знала, что этот момент изменит их обоих навсегда.

Остаток дня они провели в библиотеке. Он читал ей стихи, а она сидела у камина, слушая его голос. Иногда она закрывала глаза, и тогда она видела его — не лицом, а душой.

К вечеру она почувствовала усталость, но не хотела уходить. Она хотела остаться здесь, в этой комнате, с этим голосом, с этим человеком, который становился ей всё ближе.

— Завтра я покажу вам сад, — сказал он. — Там есть место, где можно сидеть и слушать море. Это моё любимое место.

— Я буду ждать, — сказала она.

Она поднялась, чтобы уйти, но у двери остановилась.

— Себастьян, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы знали: вы не один. Теперь у вас есть я.

Тишина в ответ была такой долгой, что она почти испугалась. Но потом он сказал:

— Спасибо, Ирис. Спасибо за всё.

Она улыбнулась и вышла.

В коридоре она остановилась, прислушиваясь к своему сердцу. Оно билось быстрее обычного, и она не могла понять почему. Она знала, что это опасно. Она знала, что её чувства могут привести к боли. Но она не могла остановиться. Она не хотела останавливаться.

Она поднялась в свою комнату и села у окна. Ветер приносил запах моря, и она думала о нём. О том, как он стоял у окна, описывая ей море. О том, как он держал её руку. О том, как он плакал в её объятиях. Она чувствовала, что её жизнь больше не будет прежней. И она была готова к этому.

Завтра она увидит его снова. Завтра она продолжит писать его портрет. И завтра она сделает ещё один шаг к тому, чтобы понять, кто он на самом деле.

Она легла в постель, слушая шум моря, и заснула с мыслью о нём на губах. Ночь была тёплой и тихой, и сны её были полны света — того света, который она никогда не видела, но всегда чувствовала.

Она проснулась оттого, что кто-то плакал. Звук был тихим, почти неслышным, но в утренней тишине Рэйвенскрофта он казался оглушительным. Ирис села в постели, прислушиваясь. Плач доносился откуда-то снизу — может быть, из кухни, может быть, из коридора первого этажа. Голос был женским, молодым, и в нём слышалась такая безысходность, что у Ирис сжалось сердце.

Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Босые ноги ступали по холодному дереву. Она двигалась на звук, как слепой корабль, следующий за маяком. Плач становился громче, когда она спускалась по лестнице. Она почти дошла до первого этажа, когда голос внезапно стих, словно его оборвали. Ирис замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ветер за окнами и далёкий шум моря.

— Кто здесь? — спросила она в пустоту.

Никто не ответил. Но она слышала, как где-то рядом кто-то дышит — неровно, со всхлипами, которые пытались сдержать. Она сделала шаг в сторону звука.

— Я не сделаю вам больно, — сказала она мягко. — Я просто хочу помочь.

Тишина. Потом шорох — кто-то прижался к стене, стараясь стать невидимым. Ирис протянула руку вперёд и коснулась плеча. Плечо было хрупким, дрожащим. Женщина, совсем молодая — по росту и по тому, как она вздрагивала.

— Вы та, которую зовут Элен? — спросила Ирис. — Горничная, которая приносила мне завтрак?

— Да, мисс, — прошептал голос, полный слёз. — Простите, я не хотела вас будить.

— Вы не разбудили. Я уже проснулась. — Ирис сжала её плечо. — Что случилось? Вы плакали.

— Нет, ничего, мисс. Я просто… просто устала.

— Элен, — сказала Ирис твёрдо, — я слепая, но я не глупая. Я слышу, когда кто-то плачет. И я слышу страх в вашем голосе. Кто-то сделал вам больно? Его светлость?

— Нет, нет, что вы! — Элен почти испугалась. — Его светлость никогда не поднимает руку на слуг. Он… он просто холодный, но он не злой.

— Тогда кто?

Элен молчала. Ирис слышала, как она кусает губы, как её дыхание становится неровным. Потом она сказала почти шёпотом:

— Я не могу сказать, мисс. Пожалуйста, не спрашивайте. Если он узнает, что я говорила… — она всхлипнула, — он меня убьёт.

— Кто «он»?

— Я не могу. Простите. — Элен вырвалась из рук Ирис и убежала, быстро и бесшумно, как мышь, исчезающая в стене.

Ирис осталась стоять в коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Её сердце билось быстрее. Он. Кто этот «он»? Не Себастьян — Элен сказала, что он не злой. Значит, кто-то ещё. Кто-то, кто может убить. Или, по крайней мере, угрожает убить. Она вспомнила вчерашнего посетителя, Уэллса, который требовал деньги и угрожал раскрыть тайну. Может быть, он? Или кто-то из слуг? Или сам дом, который, казалось, дышал злом?

Она вернулась в свою комнату, но не могла успокоиться. Она села у окна и долго слушала море, пытаясь унять дрожь в руках. Она не была трусихой — она пережила бомбёжку, потерю зрения, смерть отца, болезнь сестры. Но здесь, в этом доме, она чувствовала себя уязвимой. Стены давили, тайны окружали её, и она не знала, кому можно доверять.

В дверь постучали. Это была Мэри.

— Мисс, вы уже встали? Его светлость ждёт вас в саду. Он сказал, что утро сегодня тёплое, и вы можете позавтракать на свежем воздухе.

Ирис вздохнула. Себастьян. Он был её якорем в этом море неопределённости. Она решила, что скажет ему о случившемся. Может быть, он знает что-то, что может объяснить странное поведение Элен.

Она оделась в простое платье цвета слоновой кости, которое Мэри приготовила для неё, и спустилась в сад. Воздух был прохладным, но солнце уже грело — она чувствовала его тепло на своей коже. Пахло розами и морем, и где-то вдалеке пели птицы. Она слышала его голос, когда он разговаривал с садовником, — тихий, но командный. Потом он заметил её, и его шаги направились к ней.

— Доброе утро, Ирис, — сказал он. — Вы хорошо спали?

— Не очень, — призналась она. — У меня был странный сон. И я слышала, как кто-то плакал ночью.

Он остановился. Она слышала, как его дыхание замерло на мгновение.

— Кто-то из слуг?

— Я думаю, это была Элен, горничная. Она плакала и говорила, что боится кого-то. Я спросила, кто ей угрожает, но она отказалась говорить.

Себастьян долго молчал. Потом он сказал:

— Элен — хорошая девушка. У неё были тяжёлые времена. Я поговорю с ней.

— Вы знаете, что её пугает?

— Знаю. Но это не моя тайна. И не ваша, Ирис. Прошу вас, не вмешивайтесь.

— Я не вмешиваюсь, — сказала она. — Я просто хочу помочь.

— Иногда помочь — значит не задавать вопросов, — ответил он, и в его голосе послышалась сталь.

Она почувствовала укол обиды, но промолчала. Он был прав. Она была здесь как художница, а не как сыщица. Её задача — писать портрет, а не разгадывать тайны. Но что-то внутри неё не давало покоя.

Они сели за стол на террасе. Бриджит принесла завтрак — чай, тосты, свежие ягоды. Ирис ела молча, слушая, как он пьёт чай, как иногда вздыхает. Она чувствовала его напряжение, его желание что-то сказать и одновременно страх сказать слишком много.

— Себастьян, — начала она, — я не хочу вмешиваться в ваши дела. Но если вы когда-нибудь захотите рассказать мне, что здесь происходит, я буду слушать. Я умею слушать.

Он ничего не ответил. Но она слышала, как он отодвинул чашку и взял её за руку.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я доверяю вам.

Они сидели так несколько минут, молча, глядя в сторону моря. Ирис чувствовала его пальцы на своей руке — сухие, тёплые, с едва заметным дрожанием. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть здесь, с ним, в этом странном, прекрасном месте, которое одновременно пугало и притягивало.

После завтрака они пошли в сад. Он вёл её по дорожкам, описывая всё, что видел: старые дубы, кусты роз, клумбы с лавандой, пруд, в котором отражалось небо. Она слушала его голос и чувствовала, как мир проступает перед ней — не в картинках, а в звуках и запахах.

Они остановились у старой каменной скамьи, откуда, по его словам, открывался вид на море.

— Это моё любимое место, — сказал он. — Иногда я прихожу сюда ночью, когда не могу уснуть. Я сижу здесь и слушаю волны. И мне кажется, что они говорят со мной.

— Что они говорят? — спросила она.

— Что жизнь продолжается. Что горе проходит. Что даже самые тёмные ночи сменяются рассветами.

Она улыбнулась.

— Мудрые волны.

— Они такие же, как вы, — сказал он. — Они не видят, но они чувствуют.

Она почувствовала, как краска заливает её щёки. Это был комплимент, самый нежный, который она получала. Она повернулась к нему, и хотя не могла видеть его, она хотела, чтобы он знал, как ей важно то, что он сказал.

— Спасибо, — прошептала она.

Он ничего не ответил. Но она слышала, как он смотрит на неё, как его взгляд касается её губ, её глаз, её рук. И она знала, что между ними происходит что-то, чему нет названия, но что было реальнее любого портрета.

Они вернулись в дом через час. Ирис чувствовала, что стала ближе к нему, но тайна Рэйвенскрофта всё ещё висела над ними, как туча. Она знала, что рано или поздно ей придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Но сегодня она была готова просто писать.

Она работала над портретом до обеда. Себастьян сидел в кресле, иногда читал, иногда просто молчал. Она слышала, как его дыхание меняется, когда он смотрит на неё. Она знала, что он наблюдает за её работой, хотя не подходит близко. Она чувствовала его присутствие как физическую тяжесть, которая успокаивала, а не давила.

После обеда она попросила его показать ей дом. Он согласился, и они пошли по коридорам, залам, комнатам, большинство из которых были заперты. Она слышала, как он останавливается перед каждой дверью, как его голос становится глуше, когда он говорит: «А здесь ничего интересного». Но она чувствовала, что он прячет что-то. Она знала, что в этом доме есть секреты, и один из них был в восточном крыле.

— Вы сказали, что в восточном крыле идёт ремонт, — сказала она, когда они проходили мимо лестницы, ведущей туда. — Я не слышу никакого шума.

— Ремонт приостановлен, — быстро ответил он. — Там проблемы с фундаментом. Опасно ходить.

Она не настаивала. Но она запомнила его голос — он звучал напряжённо, почти испуганно. Она решила, что однажды заглянет туда, когда он не будет рядом. Не из любопытства, а потому, что её интуиция подсказывала ей, что ответы на её вопросы находятся именно там.

Вечером они снова сидели в библиотеке. Он читал ей стихи — на этот раз Рилке, о тишине и свете. Она слушала его, закрыв глаза, и чувствовала, как слова проникают в самую глубину её души. Когда он закончил, она сказала:

— Я хочу написать ваш портрет по-другому. Не таким, какой вы есть сейчас. Таким, каким вы были до войны. До потери брата. До того, как вы закрылись от мира.

Он молчал так долго, что она почти подумала, что он не ответит.

— Я не помню себя таким, — сказал он наконец. — Я не знаю, был ли я когда-нибудь счастливым.

— Был, — сказала она. — Я слышу это в вашем голосе, когда вы рассказываете о брате. О матери. О том, как вы рисовали. Вы были счастливы, Себастьян. Просто вы забыли, как это чувствуется.

Она встала и подошла к нему. Она села на пол у его ног, как делала, когда была маленькой, и слушала, как её отец играет на фортепиано. Она положила голову ему на колени и сказала:

— Я помогу вам вспомнить.

Он не двигался. Она слышала, как его дыхание становится глубже, как его рука поднимается и касается её волос. Он гладил её волосы — медленно, нежно, словно боялся сломать что-то хрупкое. Она чувствовала его пальцы, их тепло, их ритм. Она закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом моменте.

— Почему вы так добры ко мне? — спросил он шёпотом.

— Потому что вы этого заслуживаете, — ответила она. — Потому что каждый человек заслуживает доброты. Особенно тот, кто страдает в одиночестве.

Он ничего не сказал. Но его рука продолжала гладить её волосы, и она чувствовала, как его сердце бьётся быстрее. Она знала, что между ними происходит что-то большее, чем просто работа. Это было начало чего-то, что могло изменить их обоих.

Когда она поднялась в свою комнату, Мэри уже спала. Ирис села у окна и долго смотрела в ночь, слушая шум моря. Она думала о нём, о его руках, о его голосе. Она думала о том, что впервые за долгие годы она чувствует себя живой. Живой и напуганной одновременно.

Она легла в постель и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И завтра она продолжит писать его портрет. И, возможно, завтра она сделает ещё один шаг к разгадке тайны, которая окутывала Рэйвенскрофт.

Но сегодня она просто хотела чувствовать. Чувствовать его присутствие рядом, даже на расстоянии. Чувствовать, что она не одна в этом тёмном, странном мире.

И она заснула с улыбкой на губах, зная, что утром он снова будет ждать её в библиотеке. И она снова услышит его голос, который стал для неё музыкой.

Следующие два дня прошли в подобном ритме. Утро — завтрак на террасе, потом работа в библиотеке, затем прогулки по саду или по дому. Ирис чувствовала, как между ними растёт доверие, как он начинает открываться ей с каждым днём. Он рассказывал о детстве, о том, как они с братом лазили по скалам и мечтали о путешествиях. Он говорил о матери, которая умерла, когда ему было шестнадцать, и о том, как он ненавидел отца за то, что тот был холодным и жестоким. Он рассказывал о войне, о траншеях, о людях, которых он потерял. И каждый раз, когда его голос срывался, она брала его за руку и сжимала.

Она не задавала вопросов о восточном крыле и о том, кто угрожал Элен. Она знала, что время придёт. Но пока она наслаждалась тем, что он доверяет ей. Это было больше, чем она могла надеяться.

На третий день, когда они сидели в саду на старой каменной скамье, он сказал:

— Ирис, я должен вам кое-что сказать. О восточном крыле.

Она затаила дыхание.

— Я не хочу, чтобы вы туда ходили. Там… там есть вещи, которые я не хочу, чтобы вы видели. Не потому, что я вам не доверяю, а потому что я хочу защитить вас.

— От чего?

— От прошлого. От того, что я сделал. От того, что я не могу изменить.

Она повернулась к нему.

— Вы ничего не можете сделать, что заставило бы меня уйти. Я не боюсь вашего прошлого, Себастьян. Я боюсь только одного — потерять вас.

Тишина повисла между ними. Она слышала, как его дыхание становится неровным, как он смотрит на неё с болью и надеждой.

— Вы не потеряете меня, — сказал он, и его голос был таким тихим, что она почти не услышала его. — Я не позволю этому случиться.

Она почувствовала, как он взял её за руку и поднёс к губам. Его поцелуй был лёгким, почти невесомым, но он заставил её сердце биться быстрее. Она знала, что это начало. Начало чего-то, что изменит их обоих.

И она была готова.

На следующий день она решила, что пора узнать правду. Пока Себастьян был занят встречами с поверенным (он сказал, что это связано с делами поместья), она попросила Мэри помочь ей добраться до восточного крыла. Сначала Мэри отказывалась, но Ирис была настойчива.

— Мэри, я должна увидеть это. Ты будешь рядом. Если что-то пойдёт не так, мы уйдём.

— Мисс, я боюсь, — прошептала Мэри.

— Я тоже боюсь. Но я должна знать.

Они пошли по коридору, ведущему в восточное крыло. Дверь была заперта, но ключ висел на гвозде рядом — глупая оплошность, которую кто-то допустил. Ирис вставила ключ в замок, и он повернулся с лёгким щелчком.

Дверь открылась, и в лицо ей ударил запах — пыль, плесень, старое дерево и что-то ещё, сладкое и металлическое, похожее на кровь. Она сделала шаг вперёд, и её нога наткнулась на что-то мягкое. Она наклонилась и провела рукой по полу — это был ковёр, но он был влажным и липким.

— Мэри, — сказала она, — что ты видишь?

Мэри молчала. Ирис слышала, как она зажала рот рукой, чтобы не закричать.

— Мисс… там… там кто-то лежит, — прошептала она.

Ирис медленно двинулась вперёд. Она слышала слабое дыхание — прерывистое, почти не слышное. Она опустилась на колени и коснулась чьего-то лица. Это была женщина. Она была жива, но едва дышала.

— Элен? — спросила Ирис.

Ответа не было.

— Мэри, беги за помощью. Срочно.

Мэри бросилась прочь, а Ирис осталась рядом с женщиной. Она держала её за руку, чувствуя, как таяла жизнь. Она поняла, что восточное крыло хранило секреты, о которых она даже не догадывалась.

И теперь она должна была узнать правду. Ради себя. И ради него.

Глава 3. Правда, которую не видят глаза

Мэри вернулась через несколько минут. Ирис слышала её шаги — быстрые, панические, сопровождаемые топотом ещё чьих-то ног. Это был Себастьян. Она узнала его по походке — неровной, с хромотой, но стремительной, словно он забыл о своей боли. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, когда он ворвался в комнату.

— Ирис! — его голос был хриплым, почти истеричным. — Что вы здесь делаете? Я же просил вас не ходить сюда!

Она не успела ответить. Он уже был рядом, опустился на колени, и она услышала, как он коснулся тела на полу.

— Элен, — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что Ирис вздрогнула. — Что с ней?

— Я не знаю, — ответила Ирис. — Я нашла её такой. Она дышит, но очень слабо. Я думаю, она потеряла много крови.

Себастьян выругался — тихо, но с такой яростью, что Ирис почувствовала, как вибрация его голоса прошла по её коже. Она слышала, как он поднимает Элен на руки, как её тело безвольно обвисает в его объятиях.

— Врач, — сказал он. — Я вызову врача. Бриджит! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по коридору. — Немедленно вызывай доктора Уэбба! Скажи, что это срочно!

Ирис слышала, как Бриджит бежит по лестнице, как хлопает входная дверь. Потом Себастьян повернулся к ней.

— Я отведу её в её комнату. Вы должны вернуться к себе. Сейчас.

— Нет, — сказала Ирис твёрдо. — Я не оставлю вас. Я могу помочь. Я не вижу, но я могу слышать, могу чувствовать. Я могу быть рядом.

Он ничего не ответил. Она слышала, как он разворачивается, как его шаги удаляются, неся на руках тело. Она пошла за ним, следуя за звуком его дыхания, за шарканьем его ног.

Комната Элен была маленькой, тесной, пахло сыростью и дешёвым мылом. Ирис слышала, как он укладывает девушку на кровать, как он тяжело дышит, как его руки дрожат, когда он пытается перевязать ей рану. Она стояла в дверях, слушая.

— Что случилось? — спросила она.

— Она порезалась, — ответил он, и его голос звучал глухо, словно он говорил не с ней, а с самим собой. — Стекло. Она уронила лампу и поранилась. Я… я пытался помочь ей, но она убежала. Я не знал, что она так сильно ранена.

— Вы лжёте, — сказала Ирис спокойно. — Я слышу это в вашем голосе.

Тишина повисла в комнате, такая плотная, что её можно было резать ножом. Ирис слышала его дыхание — оно стало быстрее, глубже, словно он боролся с желанием что-то сказать. Потом он медленно выдохнул.

— Вы правы, — сказал он. — Я лгу. Но я не могу рассказать вам правду. Не сейчас.

— Почему?

— Потому что, если я расскажу, вы уйдёте. А я… я не хочу, чтобы вы уходили.

Она сделала шаг вперёд и протянула руку. Она нашла его плечо и сжала его, чувствуя, как его мышцы напряжены, как он дрожит.

— Я не уйду, — сказала она. — Клянусь. Я не оставлю вас, что бы вы ни сказали. Просто доверьтесь мне.

Он не ответил. Но она чувствовала, как его дыхание становится медленнее, как он расслабляется под её рукой. Он взял её ладонь и прижал к своей щеке. Кожа была горячей, влажной, и она чувствовала, как бьётся его пульс.