Тень, которой я дышу

Он встал и подошёл к ней. Она слышала, как он наклонился, как его дыхание коснулось её волос.

— Это… я, — сказал он медленно. — Но я никогда не видел себя таким.

— Каким?

— Человеческим.

Она не ответила. Она просто положила уголь и улыбнулась.

Первый день их встречи закончился, но начало было положено. Ирис знала, что впереди — долгая работа, и что этот мужчина, скрывающийся за маской холода и цинизма, возможно, откроется ей, как никому другому. Она была готова ждать. Она умела ждать. В конце концов, терпение было единственным, чему научила её темнота.

Она встала, взяла альбом и направилась к двери. На пороге она остановилась.

— Себастьян, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы боитесь меня?

Он молчал так долго, что она подумала, что он не ответит.

— Я боюсь не вас, — сказал он наконец. — Я боюсь того, что вы можете увидеть.

Она повернула голову в сторону его голоса.

— Я уже вижу, — сказала она. — И я не боюсь. Вы тоже не бойтесь.

И она вышла, оставив его одного в библиотеке, среди теней и книг, которые хранили его секреты. А за окном шумело море, и чайки кричали, и ветер завывал в башнях, как голос тех, кто ушёл, но не был забыт.

Ирис провела остаток дня, изучая поместье. Она ходила по коридорам, чувствуя стены, прикасаясь к картинам, которых не видела, но которые, как ей сказали, украшали стены. Она спустилась в сад — она слышала шум деревьев и чувствовала запах земли, сырой и плодородной. Она стояла у скалы, где море обрушивалось на берег, и думала о том, как этот мир, такой звуковой и такой реальный для неё, выглядит для него.

Лорд Вудвилл, Себастьян, был загадкой, которую она хотела разгадать. Но она знала, что разгадывать её нужно не спеша, не торопясь, как она привыкла работать с углём и холстом — слой за слоем, тень за тенью.

Вечером она вернулась в свою комнату и долго сидела у окна, прислушиваясь к голосам ветра. Она думала о том, что её жизнь, такая простая и такая сложная, вдруг обрела новый смысл. Она писала портреты людей, чтобы помочь им увидеть себя, но этот портрет был другим. Он был не для него. Он был для неё. Чтобы она могла понять, что такое быть живым, когда все вокруг мертвы внутри.

Она заснула с улыбкой на губах, чувствуя, как ветер играет с её волосами, и зная, что завтра будет новый день, новый разговор, новый штрих на холсте.

Так началась история девушки с закрытыми глазами, которая увидела больше, чем все зрячие вместе взятые. И так началась история человека, который боялся собственной тени и нашёл в ней отражение своей души.

Второй день в Рэйвенскрофте начался с того, что Ирис проснулась от голосов. Они доносились из коридора — приглушённые, быстрые, словно кто-то спорил. Она не разбирала слов, но тон был напряжённым. Она села в постели и прислушалась. Один голос принадлежал Бриджит, экономке, — она говорила сбивчиво, почти умоляюще. Второй — мужской, хриплый, низкий, был незнакомым. Ирис не могла понять, что они обсуждают, но чувствовала в этом разговоре что-то неладное, как застоявшийся воздух перед грозой.

Она откинула одеяло и встала. Босые ноги нащупали тёплый ковёр. Она накинула халат и, не зажигая света (в котором не было нужды), бесшумно подошла к двери и приоткрыла её. Голоса стали слышнее.

— …я не могу, мистер Уэллс, — говорила Бриджит, почти плача. — Его светлость будет в ярости, если узнает. Прошу вас, уйдите.

— Не могу уйти, Бриджит. Ты знаешь, что он мне должен. Я пришёл за своим. Если он не заплатит сегодня, я расскажу всем в деревне, что здесь творится. И тогда ему не помогут ни его деньги, ни его титул.

Ирис вздрогнула. Голос мужчины был грубым, настойчивым, в нём слышалась угроза. Она не знала, кто этот Уэллс и что он имеет против лорда Вудвилла, но интуиция подсказывала ей, что это не просто случайный визит. Она замерла за дверью, прислушиваясь.

— Мистер Уэллс, пожалуйста, — Бриджит почти умоляла. — Вернитесь через неделю. Его светлость сейчас не в том состоянии, чтобы…

— А мне плевать на его состояние! — рявкнул Уэллс. — Я знаю, что он прячется здесь, как старый пёс, и боится показать свою уродливую морду. Но я не боюсь, поняла? Я не боюсь ни его, ни его привидений. Передай ему: если я не получу свои деньги к завтрашнему вечеру, вся округа узнает, кем он был до войны. И кем стал после.

Шаги загрохотали по лестнице, потом стихли. Ирис слышала, как Бриджит тяжело вздохнула, как её шаги медленно удалились в другую сторону. Она подождала ещё минуту, потом открыла дверь и вышла в коридор. Он был пуст, но воздух всё ещё вибрировал от недавнего напряжения.

— Мэри, — позвала она тихо. — Ты здесь?

Из глубины комнаты донеслось шуршание, и через мгновение Мэри появилась в дверях её спальни.

— Что случилось, мисс? Я слышала какой-то крик.

— Ничего особенного, — солгала Ирис. — Просто кто-то приходил. Сейчас ушёл. Мне нужно переодеться и спуститься к завтраку. Ты не заметила, где находится библиотека?

— В восточном крыле, мисс. Я проверяла. Это через две двери от большой лестницы.

Ирис кивнула и начала одеваться. Она выбрала платье серого цвета, простое, но из хорошей ткани — она не хотела выглядеть ни слишком бедной, ни слишком нарядной. Волосы она заколола в узел, чтобы они не лезли в лицо. Перед выходом она задержалась у окна, прислушиваясь к шуму моря. Оно казалось тревожным сегодня — высокие волны разбивались о скалы с глухим рокотом, словно само море предупреждало о чём-то.

Завтрак подали в малой столовой. Ирис нашла её по запаху свежего хлеба и крепкого кофе. За столом никого не было, но на её месте, как она поняла по очертаниям тарелки и столовых приборов, уже были расставлены блюда. Она села и начала есть, прислушиваясь к звукам дома. Где-то далеко хлопала дверь, слышались шаги прислуги, но ни голосов, ни смеха. Дом казался не просто старым — он казался мёртвым, как будто всё живое в нём затаилось, ожидая чего-то.

Она почти закончила завтрак, когда в дверях раздался тот самый голос — низкий, бархатистый, с хрипотцой.

— Вы уже встали, Ирис. Я думал, вы будете отдыхать дольше.

Она повернулась в его сторону.

— Доброе утро, Себастьян. Я привыкла вставать рано. Кроме того, я слышала, что у вас были гости. Неприятные.

Она не сказала, что подслушивала, но она не могла скрыть намёка. Тишина затянулась на несколько секунд. Потом он заговорил — медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Это не ваше дело, Ирис. Я просил вас не задавать лишних вопросов.

— Я и не спрашивала. Я просто заметила.

— Тогда не замечайте.

Она улыбнулась. Ей нравилась его резкость — она была честной, не притворной, в отличие от фальшивых улыбок, к которым она привыкла в Лондоне.

— Как скажете, — сказала она. — Но если вы передумаете рассказывать, я готова слушать.

Он ничего не ответил, но она слышала, как он подошёл ближе и сел напротив неё. Запах его одеколона — сандал и немного дыма — смешался с запахом кофе.

— Сегодня я хочу, чтобы вы начали писать, — сказал он. — Не просто делать наброски. Настоящий портрет. На холсте. Маслом.

— Хорошо. Но для этого мне нужна тишина. И ваше присутствие. Можете читать, работать, просто сидеть, но я должна слышать вас. Ваше дыхание, ваши движения. Это помогает мне работать.

— Я буду молчать.

— Молчание — тоже звук, — сказала она. — Оно говорит о многом.

Она встала и направилась к выходу, чувствуя, как он смотрит на неё. Или ей казалось, что смотрит? Она не могла знать наверняка, но она чувствовала его взгляд — тёплый, пронизывающий, как луч света, проникающий сквозь темноту.

Работа началась через час. Ирис установила мольберт в углу библиотеки, прямо напротив его любимого кресла у камина. Она выбрала это место, потому что слышала, как трещат дрова, как шипит влажное дерево — звуки, которые создавали фон для её работы. Она натянула холст, приготовила краски и кисти. Пахло скипидаром и льняным маслом — запахи, которые она любила с детства, когда ещё видела и могла наслаждаться цветами.

— Я начинаю, — сказала она. — Не обращайте на меня внимания. Просто будьте собой.

Он не ответил, но она слышала, как он откинулся в кресле, как скрипнула кожа, как его дыхание стало глубже. Она закрыла глаза — для неё это было естественно, — и начала работать.

Она писала не лицо. Она писала звуки: его голос, его паузы, его вздохи. Она писала тень, которую он отбрасывал, хотя не могла её видеть. Она писала тот самый страх, который он прятал за своими словами. Мазок за мазком, линия за линией, рождался образ. Она не знала, похож ли он на него, но она знала, что он правдив.

Прошло несколько часов. Она не заметила, как время пролетело. Он не проронил ни слова, но она слышала, как он несколько раз вставал, подходил к окну, стоял, глядя на море, потом возвращался. Его шаги были неровными — хромота была заметной. Она уже научилась различать его походку среди других звуков.

Ближе к полудню она остановилась.

— Я хочу отдохнуть, — сказала она. — И перекусить. Вы не возражаете?

— Конечно. — Он встал. — Я распоряжусь, чтобы принесли чай и сэндвичи.

Она не ожидала такой заботы. Она подумала, что он просто уйдёт и оставит её одну, но он подошёл ближе, остановившись в ярде от неё.

— Можно я взгляну? — спросил он. — На то, что вы написали?

— Это ваш портрет, — сказала она. — Вы можете на него смотреть.

Она слышала, как он склонился над холстом, как его дыхание стало быстрее. Она ждала его реакции, но он молчал так долго, что она почти испугалась.

— Вы… вы не видели меня, — сказал он наконец. — Но вы написали меня. Мою душу.

— Я пишу не то, что вижу, а то, что слышу. И вы говорите громче, чем думаете, лорд Вудвилл.

Он отступил на шаг.

— Я не знаю, что чувствовать.

— Не нужно ничего чувствовать, — сказала она. — Просто примите это. Как дар.

Он ничего не ответил, но она услышала, как он вышел из комнаты, закрыв дверь почти беззвучно. Она осталась одна с холстом и ощущением, что между ними только что произошло нечто важное — что-то, что изменит их обоих.

Остаток дня Ирис провела в своей комнате, отдыхая и перебирая в памяти события. Она думала о том, что произошло утром — о посетителе, о голосе Бриджит, о том, как Себастьян, казалось, закрылся в себе после её слов. Она не хотела нарушать его покой, но она чувствовала, что здесь, в этом поместье, есть что-то, что он пытается скрыть от всех, включая самого себя.

Вечером она спустилась к ужину. На этот раз он уже ждал её в столовой. Зажжённые свечи отбрасывали тени на стены, и Ирис слышала их тихое потрескивание. Себастьян сидел во главе стола, и когда она вошла, он поднялся, как того требовал этикет. Она услышала шорох его одежды, его шаги, когда он обошёл стол, чтобы подать ей стул.

— Вы сегодня хорошо поработали, — сказал он. — Я впечатлён.

— Спасибо, — ответила она. — Но работа только началась. Вам придётся терпеть меня ещё несколько недель.

— Я готов терпеть вас сколько угодно, если вы продолжите писать так, как сегодня.

Его голос был ровным, почти холодным, но она уловила в нём нотку — что-то тёплое, почти доверительное. Она наклонила голову и улыбнулась.

— Тогда у нас есть шанс стать друзьями, — сказала она.

— Я не верю в дружбу, — ответил он. — Но я верю в честность. И вы, кажется, честны.

— Я стараюсь.

Они ужинали в тишине, но это была спокойная тишина, а не напряжённая. Ирис слушала, как он жуёт, как звякает его вилка о тарелку, как он иногда вздыхает, глядя в окно. Она почти могла представить его сидящим напротив, хотя она никогда не видела его лица.

После ужина он предложил прогуляться по саду. Она согласилась, и они вышли на террасу. Ночь была прохладной, ветер дул с моря, принося запах соли и водорослей. Ирис слышала, как волны разбиваются о скалы внизу, как кричат чайки, притаившиеся на карнизах. Она шла рядом с ним, прислушиваясь к его хромоте, к тому, как он опирался на трость, которую она заметила ещё днём.

— Вы когда-нибудь бываете в деревне? — спросила она. — Среди людей?

— Нет, — сказал он. — Я не люблю людей. Люди смотрят на меня с ужасом или жалостью. И то, и другое отвратительно.

— Жалость — это форма сочувствия, — заметила она.

— Сочувствие — это форма слабости, — возразил он.

Она остановилась, и он тоже остановился.

— Вы считаете меня слабой? — спросила она.

— Нет, — сказал он после долгой паузы. — Я считаю вас сильной. Сильнее многих зрячих. Вы живёте в мире, который вы создали сами. Это требует мужества.

Она улыбнулась в темноте, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Это самый красивый комплимент, который я получала, — сказала она.

— Тогда я рад.

Они пошли дальше, и Ирис поняла, что между ними начинается что-то важное. Что-то, что может перерасти в доверие, а может — во что-то большее. Но она не торопилась. Она знала, что хорошие вещи требуют времени. И времени у них было достаточно.

Когда они вернулись в дом, она попрощалась с ним и поднялась в свою комнату. Мэри уже приготовила ей постель и развесила платья. Ирис легла, прислушиваясь к ночным звукам: ветер за окном, скрип половиц в коридоре, иногда чей-то голос вдалеке. Она думала о нём — о его лице, которое она не видела, но уже начала понимать. Она думала о том, каким он был до войны, что он потерял и что пытается найти сейчас.

Она заснула, и ей снова приснился сон. Она стояла в том же пустом зале, но на этот раз зеркало было разбитым. Осколки лежали на полу, отражая сотни маленьких образов. Она наклонилась и подняла один из них. В нём она увидела мужчину — не полностью, только глаза. Тёмные, глубокие, в которых плескалась боль. И она поняла, что это он. Себастьян.

Она проснулась с чувством, что сон был предупреждением. Или откровением. Она не знала. Но она знала, что завтра она снова увидит его, и завтра она продолжит писать его портрет. Портрет человека, который боится собственного отражения. Портрет её новой жизни.

Она перевернулась на бок и попыталась уснуть. За окном шумело море, и где-то в доме часы пробили полночь. Ирис улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Завтра будет новый день, и она будет готова.

Глава 2. Запах соли и тишины

Ирис проснулась оттого, что кто-то стоял у её кровати. Она не слышала шагов, но чувствовала дыхание — ровное, спокойное, с лёгким запахом лаванды и воска. Это не был Себастьян. Это была женщина, и она стояла неподвижно, как статуя, просто глядя на спящую.

Ирис не открывала глаз — в этом не было нужды. Она просто ждала, прислушиваясь к дыханию, к тому, как скрипит половица под весом незваной гостьи.

— Мисс Форест, — раздался голос, тихий, почти шёпот. Это была не Бриджит. Голос был моложе, с лёгким акцентом, который она не могла определить. — Прошу прощения, что разбудила вас.

— Вы не разбудили, — ответила Ирис, садясь в постели. — Я уже проснулась. Просто лежала и слушала.

— Слушали?

— Всегда. Это единственное, что я могу делать.

Женщина кашлянула — неловко, смущённо.

— Меня зовут Элен. Я горничная. Лорд Вудвилл просил передать, что он будет ждать вас в библиотеке через час. И ещё… — она замолчала, словно не решаясь продолжить.

— И ещё? — подсказала Ирис.

— Он сказал, что вам не стоит спускаться в восточное крыло. Там… там идёт ремонт. Там может быть небезопасно.

Ирис нахмурилась. Ремонт? Она не слышала никаких звуков ремонта — ни стука молотков, ни голосов рабочих. Только тишину и ветер. Восточное крыло. Она запомнила это.

— Спасибо, Элен, — сказала она. — Передайте лорду Вудвиллу, что я приду.

Горничная ушла так же бесшумно, как появилась. Ирис слышала её шаги — лёгкие, быстрые, почти кошачьи. Она была молодой, возможно, лет двадцати, и явно нервничала. Ирис удивилась. Зачем лорду Вудвиллу передавать такие странные предупреждения? И почему голос горничной звучал так, словно она боялась не за себя, а за Ирис?

Она откинула одеяло и встала. День обещал быть странным.

Завтрак она съела в своей комнате. Мэри принесла поднос с чаем, тостами и варёным яйцом, бормоча что-то о том, что дом слишком тихий, а прислуга странная — все ходят на цыпочках и говорят шёпотом.

— Это не дом, мисс, это склеп, — сказала Мэри, ставя поднос на стол. — Я вам говорю, здесь что-то не так. Я вчера видела, как одна горничная плакала в коридоре. Когда я спросила, что случилось, она просто убежала.

— Мэри, — мягко сказала Ирис, — мы здесь не для того, чтобы расследовать тайны. Мы здесь, чтобы я написала портрет. Всё остальное нас не касается.

— Но, мисс…

— Всё, Мэри.

Служанка вздохнула и вышла, оставив Ирис наедине с тишиной и запахом чая. Ирис взяла чашку, поднесла к губам и задумалась. Мэри была права: дом был странным. Но Ирис не боялась странностей. Она выросла в мире, где все были странными по-своему. В конце концов, слепота — не лучший способ увидеть мир таким, какой он есть. Иногда тьма открывает больше, чем свет.

Она оделась и спустилась в библиотеку.

Себастьян уже был там. Она слышала его дыхание — оно было быстрее, чем вчера, с лёгкой одышкой, словно он только что поднялся по лестнице или переживал что-то. Он стоял у окна, и она слышала, как его пальцы барабанят по подоконнику — нервный жест, который она заметила ещё вчера.

— Доброе утро, Ирис, — сказал он, не оборачиваясь.

— Доброе утро, Себастьян. — Она прошла к своему мольберту и коснулась холста. — Вы спали плохо.

Это был не вопрос. Она слышала это в его голосе — усталость, напряжение, почти боль.

— Я вообще редко сплю, — ответил он. — С войны я забыл, что такое хороший сон.

— Мне жаль.

— Не жалейте. Жалость — это то, что я не выношу.

Она улыбнулась, хотя он не видел её улыбки.

— Тогда я не буду жалеть. Я просто буду слушать. Садитесь, пожалуйста. Я хочу начать работать.

Он сел в своё кресло у камина, и она услышала, как он откинулся на спинку, как скрипнула кожа, как его дыхание стало глубже. Она взяла кисть, обмакнула её в масло и начала.

Она писала его молчание. Она писала то, что он не говорил. Она слышала его сердцебиение — ровное, но иногда сбивающееся, когда он думал о чём-то тревожном. Она слышала, как он иногда вздыхает, как его пальцы сжимают подлокотник кресла. Она писала это всё — звуки, которые складывались в образ человека, потерявшего себя и пытающегося найти заново.

Прошло два часа. Она остановилась, чтобы дать руке отдохнуть.

— Себастьян, — сказала она, — вы когда-нибудь рассказывали кому-нибудь о том, что с вами случилось на войне?

Он замер. Она услышала, как его дыхание остановилось на мгновение, потом снова стало ровным.

— Нет, — сказал он. — Никому.

— Почему?

— Потому что это не имеет значения. Война закончилась. Я выжил. Что ещё нужно знать?

— Что вы потеряли там, — сказала она. — Что вы не можете забыть.

Тишина повисла в комнате. Она была плотной, почти осязаемой. Ирис слышала, как в камине трещат дрова, как где-то в коридоре хлопает дверь, как море за окном дышит своим вечным ритмом. Она ждала.

— Я потерял брата, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, словно он говорил не с ней, а с самим собой. — Томас был младше меня на три года. Мы были неразлучны с детства. Он пошёл на войну добровольцем, хотя я просил его не делать этого. Я думал, что смогу защитить его. Но я не смог.

Она слушала, затаив дыхание.

— Он погиб не от пули, — продолжал Себастьян. — Он погиб, потому что я не успел. Мы были в окопе, и начался обстрел. Я упал, ударился головой о камень, и на несколько секунд потерял сознание. Когда я очнулся, он лежал рядом, и… — Голос его дрогнул. — Всё, что я мог сделать, это смотреть, как он умирает. Я держал его за руку, пока его сердце не остановилось. Я слышал, как он говорит мне «Себ, не бойся, всё будет хорошо». Он утешал меня, когда умирал сам.

Ирис опустила кисть. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам, хотя не могла их видеть. Она слышала боль в его голосе, такую глубокую, что, казалось, она заполнила всю комнату.

— Поэтому вы считаете себя виноватым? — спросила она тихо.

— Я и есть виноват. Если бы я не упал, если бы я был быстрее, если бы я…

— Если бы вы были Богом, — перебила она, — вы могли бы изменить всё. Но вы человек. Вы не можете быть везде и всё контролировать.

Он не ответил. Она слышала, как его дыхание изменилось — стало неровным, как будто он сдерживал слёзы. Она встала и подошла к нему. Она не видела его, но она чувствовала его присутствие, его боль, его страх. Она протянула руку и коснулась его плеча. Он вздрогнул, но не отодвинулся.

— Ваш брат не винит вас, — сказала она. — Я уверена в этом. Если он любил вас так, как вы говорите, он хотел, чтобы вы жили. Чтобы вы были счастливы.

— Я не знаю, как быть счастливым, — прошептал он.

— Тогда я помогу вам. Я научу вас.

Она убрала руку и вернулась к мольберту. Она слышала, как он смотрит на неё — хотя не видела, но чувствовала его взгляд на своей спине, на своих плечах, на своих руках, которые держали кисть. Он смотрел так, словно видел в ней что-то, чего не видел ни в ком другом.

— Продолжим? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Продолжим.

Остаток дня прошёл в молчании. Но это было молчание, наполненное смыслом, как тишина после долгого разговора. Ирис писала, слушая его дыхание, его мысли, его секреты. Она чувствовала, что между ними рушится последняя стена. И это было началом чего-то важного.

Ближе к вечеру она собралась уходить, но он остановил её.

— Ирис, — сказал он. — Я хочу вам кое-что показать.

Она замерла у двери.

— Что?

— Идёмте со мной.

Он подошёл к ней, и она услышала, как его трость стучит по полу. Он взял её за руку — осторожно, словно боялся причинить боль, — и повёл за собой. Она позволила себя вести. Она чувствовала его руку — тёплую, сухую, с лёгкими мозолями от трости. Она слышала его дыхание, ровное и спокойное, хотя знала, что внутри он всё ещё дрожит.

Они прошли через холл, через коридор, через несколько дверей. Ирис чувствовала, как воздух меняется — становится прохладнее, влажнее. Они спускались вниз. Лестница была каменной, и шаги звучали глухо, как в подземелье. Она поняла, что они направляются в подвал.

Он остановился перед дверью, которая, как она поняла по эху, была железной. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась с протяжным скрипом. Воздух стал ещё прохладнее, и запах соли усилился. Она слышала, как вода капает где-то вдалеке.

— Это моя мастерская, — сказал он. — Или то, что от неё осталось.

Она шагнула внутрь. Здесь пахло старым деревом, маслом, краской и ещё чем-то — сладким, почти знакомым. Она провела рукой по стене и нащупала ткань — холст. Несколько холстов, прислонённых к стене. Она коснулась одного из них, и пальцы узнали текстуру — масляная краска, засохшая, старая.

— Вы рисовали, — сказала она. — До войны.

— Да, — ответил он. — Я тоже был художником. Не таким талантливым, как вы, но… я любил это. После того как меня ранили, я не мог больше держать кисть. Моя рука дрожала так, что я не мог провести ровную линию. Я спрятал всё здесь, в подвале. И забыл. Но когда вы приехали, я вспомнил.

Она почувствовала, как его рука сжала её локоть — осторожно, почти умоляюще.

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на них. На мои старые работы. Скажите мне, что вы видите.

Ирис наклонилась и провела пальцами по поверхности холста. Она чувствовала линии, мазки, цвета, которые она не могла видеть, но могла представить. Она видела их пальцами — так, как она научилась видеть всё. Она чувствовала горы, лес, небо, людей. Она чувствовала его душу, вложенную в каждую линию, в каждый цвет.

— Я вижу тоску, — сказала она. — И красоту. И страх. И надежду. Вы были хорошим художником, Себастьян.

— Был, — сказал он. — Но я хочу стать им снова. С вашей помощью.

Она повернулась к нему.

— Я не могу дать вам зрение, — сказала она. — Но я могу показать вам, как видеть иначе. Как я.

Он не ответил. Но она услышала, как его дыхание изменилось — стало глубже, наполнилось смыслом. Она коснулась его руки, и он сжал её пальцы.

— Я хочу, чтобы вы научили меня, — прошептал он.

— Тогда я научу вас, — ответила она. — Завтра мы начнём.

Они вышли из подвала и поднялись наверх, в мир, где снова было светло. Но Ирис знала, что тот свет, который она чувствовала внутри себя, был другим. Он был тихим и глубоким, как море. И она была готова погрузиться в него вместе с ним.

Вечер они провели в библиотеке. Он читал ей вслух — стихи Уитмена, которые она любила с детства. Она слушала его голос, как он ложится на слова, как делает паузы, где его дыхание становится глубже. Она закрыла глаза и позволила себе погрузиться в звуки.

— «Я праздную себя и пою себя, и то, что я принимаю, ты тоже примешь», — читал он. — Помните?