Фальшивая нота

Денис смотрел на неё, и в его глазах было уважение.

— Это правильно, — сказал он. — Ты не должна выбирать между тем, что ты любишь, и тем, кто ты есть. Ты можешь быть и тем, и другим.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова оседают внутри неё, как они находят отклик в той части, которую она так долго прятала.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что ты есть.

Он улыбнулся той же тёплой улыбкой.

— Всегда.

Она вернулась домой, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в тёплые оранжевые тона.

В квартире пахло ужином. Кристина сняла куртку, повесила её на вешалку и прошла на кухню. Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Она обернулась, когда услышала шаги, и в её глазах не было ни холода, ни тревоги. Только тихое, спокойное ожидание.

— Садись, — сказала она. — Я скоро закончу.

Кристина села за стол. Она смотрела на мать, на её руки, которые двигались уверенно и спокойно. Она думала о том, как много они пережили вместе. О том, как мать жертвовала собой ради её мечты. И о том, что теперь эта мечта стала её собственной.

Мать села напротив, и они начали есть. В тишине, которая уже не была холодной.

— Я записалась на онлайн-курсы по праву, — сказала Кристина, и голос её звучал ровно, но внутри всё дрожало. — Я хочу учиться. Я хочу быть юристом. Но я также хочу играть. Не для победы. Для себя.

Мать смотрела на неё долго, внимательно. В её глазах не было страха, не было тревоги. Только понимание.

— Я знаю, — сказала она. — Я видела твои книги на столе. Ты больше не прячешь их.

Кристина смотрела на мать, чувствуя, как внутри неё что-то отпускает.

— Я не хочу выбирать между музыкой и правом, — сказала она. — Я хочу быть и тем, и другим.

Мать протянула руку через стол и сжала ладонь Кристины. Её пальцы были тёплыми.

— Ты не должна выбирать, — сказала она. — Ты должна выбрать себя. И если ты хочешь быть и пианисткой, и юристом — будь. Я буду рядом.

Кристина чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала. Она просто смотрела на мать и чувствовала, как внутри неё что-то меняется.

— Спасибо, мама, — сказала она.

Мать улыбнулась — слабо, но искренне.

— Я всегда буду рядом, дочка. Что бы ты ни выбрала.

Позже, когда мать ушла спать, Кристина осталась сидеть на кухне одна.

Она смотрела в окно на ночной город, на огни, которые мерцали в темноте. Она думала о сегодняшнем дне. О репетиции, о том, как она играла и не боялась. О Денисе, который всегда верил в неё. О матери, которая приняла её выбор.

Она встала, подошла к столу и взяла в руки книгу по праву. Она открыла её на закладке и прочитала несколько строк. Слова ложились в голове ровно, успокаивающе. Она закрыла книгу и посмотрела в окно.

За стеклом горели огни города. Тысячи окон, тысячи людей, тысячи жизней. И она знала: она тоже будет жить свою жизнь. Свою, а не чужую.

Она открыла ноутбук и начала смотреть лекцию по праву. Она улыбалась, чувствуя, как внутри неё растёт что-то новое. Не страх, не сомнение. Решимость.

Она смотрела на экран, чувствуя, как внутри неё бьётся что-то важное. Она не знала, что будет завтра. Но она знала, что не остановится.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 9

ГЛАВА 10: «Два мира»

Она проснулась оттого, что за окном было светло.

Не от звука, не от привычной тяжести — от света. Солнечные лучи пробивались сквозь грязное стекло, ложились на пол золотистыми полосами, и комната, которая всегда казалась ей серой и тесной, вдруг стала другой. Тёплой. Почти живой.

Кристина лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё что-то изменилось. Не уверенность, нет. Но что-то похожее на готовность.

Она повернула голову и посмотрела на стол.

Там лежали две стопки. Ноты — старые, потрёпанные, с загнутыми углами. И книги по праву — такие же старые, но аккуратные, с закладками на нужных страницах. Раньше она прятала их под кроватью, боялась, что кто-то увидит. Теперь они лежали открыто, рядом, как два мира, которые она перестала разделять.

Она села на кровати, чувствуя, как прохладный воздух касается кожи. Она встала, подошла к столу и взяла в руки книгу по праву. «Гражданское право. Общая часть». Она открыла её на закладке — старой, потёртой, которая держалась уже несколько лет. Она прочитала несколько строк, и слова успокоили её, как голос старого друга.

Она закрыла книгу и положила её обратно. Она чувствовала, что может быть и тем, и другим. Но внутри неё всё ещё была тревога. Она не знала, откуда она взялась. Но она была здесь.

Она оделась, вышла на кухню. На столе лежала записка, прижатая магнитом в виде красного яблока. Она взяла её в руки, развернула.

«Дочка, я верю в тебя. Мама»

Она улыбнулась и убрала записку в карман куртки.

Она вышла из дома, чувствуя, как холодный ветер касается её лица. Небо было ясным, но воздух был колючим, как будто осень уже решила, что зима не за горами. Она шла по улице, сжимая в руках старые конспекты по праву, которые нашла случайно, когда собирала сумку.

Она села в автобус и достала конспекты. Она читала их, чувствуя, как слова ложатся в голове ровно, как они создают мир, в котором всё было понятно и чётко. Она думала о том, что однажды она будет жить в этом мире. Мире, где она будет помогать людям, защищать их, бороться за справедливость.

Но вдруг её мысли переключились.

Она вспомнила тот день. Ей было семнадцать. Она шла по коридору после победы, чувствуя, как адреналин всё ещё бурлит в крови. И вдруг он появился перед ней.

— Ты думаешь, что ты особенная? — спросил он.

Она остановилась. Он стоял у стены, сжимая скрипку, и смотрел на неё с тем же холодным вызовом, который она помнила всегда.

— Я не думаю, — сказала она. — Я знаю.

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Работаешь? Или тебе просто повезло родиться с талантом? Удача — не достижение.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё закипает знакомая злость.

— Ты бы хотел, чтобы я была просто удачливой, — сказала она. — Тогда твои поражения были бы не твоей виной.

Он шагнул к ней ближе. Она не отступила.

— Я не проигрываю, — сказал он. — Я просто жду, когда ты ошибёшься.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают под кожу.

— Ты можешь ждать сколько угодно, — сказала она. — Но я не ошибаюсь, когда это важно.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Но она помнила этот момент. Она помнила, как он смотрел на неё. Как он хотел задеть её, но она чувствовала, что он просто не знает, как иначе.

Она вынырнула из воспоминания, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит тот разговор. Она не знала, почему она вспомнила это сейчас. Но она знала, что это было важно.

Она убрала конспекты в рюкзак и посмотрела в окно. Город проплывал мимо — серый, холодный, равнодушный. Но внутри неё было что-то новое. Не злость, не страх. Решимость.

Она вышла из автобуса и пошла к академии.

Она вошла в концертный зал, и её шаги эхом разнеслись по пустому пространству.

Свет падал с потолка, холодный и ровный, оставляя длинные тени на паркете. Рояль стоял на сцене, блестящий, как чёрное зеркало. А рядом с ним, у края сцены, стоял Максим.

Он уже был здесь. Он стоял спиной к ней, держа скрипку в руках, и что-то настраивал. Она подошла ближе, и он наконец обернулся. Его глаза скользнули по ней — холодные, оценивающие, как у человека, который привык видеть в других только ошибки.

— Ты сегодня рано, — сказал он, и голос его звучал ровно, без эмоций.

— Я не опоздала, — ответила она. — Я просто пришла вовремя.

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Ладно. Начнём.

Она села за рояль, положила руки на клавиши. Он поднёс скрипку к плечу, и они начали играть.

Сначала всё шло как обычно. Они играли, но между ними висело напряжение, которое они оба пытались игнорировать. Она чувствовала, как он давит на неё, как он требует, чтобы она играла громче, быстрее, увереннее. Она сопротивлялась, но не так, как раньше — она не боялась.

Он остановился в середине пассажа.

— Ты сегодня играешь иначе, — сказал он, и в его голосе была лёгкая насмешка. — Слишком свободно. Как будто ты не боишься ошибиться.

Она подняла голову и посмотрела на него.

— А ты — слишком напряжённо, — ответила она. — Как будто ты боишься ошибиться. Или что я ошибусь и ты останешься один на сцене.

Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, раздражение.

— Я не боюсь ошибиться, — сказал он. — Я боюсь, что ты перестанешь бояться.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё закипает злость.

— А ты не боишься, что если я перестану бояться, я тебя догоню?

Он шагнул к ней, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

— Ты уже догнала, — сказал он, и голос его стал тише. — И это меня бесит.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова оседают внутри неё. Она не знала, что это было — вызов, признание, что-то другое. Она знала только, что не может отвести взгляд.

— Тогда привыкай, — сказала она. — Потому что я не собираюсь останавливаться.

Он усмехнулся — не зло, а с лёгкой горечью.

— Я и не просил тебя останавливаться, — сказал он. — Я просто хочу знать, что будет, когда ты догонишь.

Она не ответила. Она просто смотрела на него, чувствуя, как между ними повисает что-то новое. Она не знала, что это было. Но она знала, что не хочет, чтобы это заканчивалось.

Он первым отвёл взгляд.

— Завтра в пять, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

Она встала из-за рояля и вышла из зала, чувствуя, как его взгляд прожигает ей спину. Она не обернулась.

Она вышла в коридор, чувствуя, как её дыхание сбивается. Она не знала, что это было — злость, напряжение, что-то другое. Она знала только, что не может оставаться рядом с ним.

Она услышала его шаги за спиной. Он вышел следом.

— Кристина, — сказал он.

Она остановилась, но не обернулась.

— Ты не должна приходить завтра, если не хочешь, — сказал он, и голос его был глухим.

Она медленно повернулась и посмотрела на него.

— Я приду, — сказала она. — Потому что я хочу.

Она развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его слова повисли в воздухе. Она не знала, что он чувствовал. Но она знала, что не хочет, чтобы это заканчивалось.

Она пошла к Денису, сама не зная зачем.

Ноги сами несли её по лестнице на второй этаж, мимо классов, мимо студентов, которые уже начали заполнять академию. Ей нужно было отвлечься. Ей нужно было перестать чувствовать его взгляд на своей спине.

Она толкнула дверь звуковой будки.

Денис сидел за пультом, наушники висели на его шее. Он что-то записывал, перебирая дорожки, и когда она вошла, он поднял голову и улыбнулся той же тёплой, открытой улыбкой.

— Кристина, — сказал он. — Ты как раз вовремя. Я хочу тебе кое-что показать.

Она села на потёртое кресло, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Он протянул ей наушники.

— Послушай.

Она надела их. Сначала был шум — лёгкий, как дыхание. Потом — звук пианино. Неидеальный, но живой. Чистый.

— Это моя сестра, — сказал Денис. — Я записываю её игру. Она играет как ты когда-то. Без страха.

Она слушала, чувствуя, как музыка проникает внутрь неё. Она была другой — не такой, как та, которую играли в академии. Она была свободной. Она сняла наушники и посмотрела на него.

— Ей сколько лет?

— Десять, — сказал он. — Она мечтает стать пианисткой. И она не знает, что такое страх. Я хочу, чтобы она никогда не узнала.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова оседают внутри неё.

— Ты хороший брат, — сказала она.

Он пожал плечами.

— Я просто хочу, чтобы у неё была жизнь, которой у меня никогда не было. Я не хочу, чтобы она боялась.

— Ты тоже когда-то боялся? — спросила она.

Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела.

— Я боялся, что у меня нет таланта, — сказал он. — Что я никогда не стану настоящим музыкантом. Я смотрел на таких, как ты, и думал: «Я никогда не буду так играть. Зачем я здесь?»

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова находят отклик в ней.

— Но ты остался, — сказала она.

— Потому что я понял: я не должен быть гением, — сказал он. — Я должен быть собой. И если я буду делать то, что люблю, я найду свой путь. Даже если я никогда не выйду на сцену.

— Это тяжело — быть собой, — сказала она.

— Тяжело, — согласился он. — Но это единственный способ быть счастливым.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то меняется. Она видела его настоящего — человека, который тоже боялся, который тоже сомневался, но продолжал идти.

— Как её зовут? — спросила она.

— Аня, — сказал он. — Аня Громова. Ей ещё предстоит узнать, какой может быть эта жизнь. Но я рядом. Пока я рядом, она не узнает страха.

Она смотрела на него, и внутри неё разрасталось что-то тёплое. Она не знала, что это было — надежда, вдохновение, что-то другое. Но она чувствовала, что это важно.

Она улыбнулась, и впервые за долгое время улыбка была искренней.

— Ты изменил меня, — сказала она. — Ты показал мне, что можно быть собой. Даже когда страшно.

Он улыбнулся той же тёплой улыбкой.

— Ты изменила меня, — сказал он. — Ты показала мне, что можно бороться. Даже когда кажется, что всё потеряно.

Они сидели в тишине, и эта тишина была тёплой, как объятие после долгой разлуки. Она чувствовала, как внутри неё успокаивается то, что бурлило. Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что не одна.

Она не заметила, как в коридоре за дверью появилась тень.

Она не заметила, как он остановился у входа и посмотрел на них.

Она не заметила, как его челюсти сжались, когда он увидел, как она улыбается Денису.

Она не заметила, как он развернулся и ушёл, не сказав ни слова.

А он заметил всё.

Она не знала, что он видел их.

Она вышла от Дениса, чувствуя, как внутри неё успокаивается то, что бурлило. Она шла по коридору, и её мысли были заняты тем, что он сказал: «Я не должен быть гением. Я должен быть собой». Она думала об Ане, о её игре, о том, как Денис хотел защитить её от страха.

Она вышла из академии и достала телефон. Набрала номер Лены.

— Ты можешь встретиться? — спросила она.

— Через час, — ответила Лена. — Я буду в кафе.

Кафе «Уголок» было почти пустым. Кристина сидела у окна, глядя на серое небо, и чувствовала, как внутри неё всё ещё дрожит что-то, чему она не могла найти названия. Она заказала чай, но не пила его. Она просто смотрела на пар, который поднимался над чашкой, и ждала.

Лена вошла через десять минут. Она села напротив, сняла куртку и сразу посмотрела на Кристину внимательно, изучающе.

— Ты выглядишь по-другому, — сказала она. — Спокойнее. Что-то изменилось?

Кристина смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё разливается что-то тёплое. Она не знала, с чего начать. Она не знала, как объяснить то, что чувствовала.

— Я нашла способ быть собой, — сказала она. — Я играю, но я учусь на юриста. Я не выбираю между музыкой и правом. Я могу быть и тем, и другим.

Лена смотрела на неё, и в её глазах была гордость.

— Это круто, — сказала она. — Ты наконец-то нашла свой путь.

— Я не знаю, куда он ведёт, — сказала Кристина. — Но я знаю, что не хочу останавливаться.

Лена наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол.

— Ты выглядишь спокойной, — сказала она. — Но я вижу, что ты всё ещё чем-то взволнована. Ты говоришь о нём?

Кристина отвела взгляд.

— Я не хочу говорить о нём, — сказала она. — Просто… он есть. И я не знаю, что с этим делать.

— Тогда реши, хочешь ли ты быть рядом с ним, — сказала Лена. — Ты не должна решать всё сразу. Но ты должна понять, что ты чувствуешь.

Кристина смотрела на неё, и внутри неё что-то дрогнуло.

— Я не знаю, что я чувствую, — сказала она. — Я злюсь на него. Я хочу быть рядом с ним. Я хочу, чтобы он перестал быть тем, кем его сделали.

— Ты не можешь изменить его, Кристина, — сказала Лена. — Ты можешь быть рядом. Но ты не можешь спасти его, если он сам не захочет.

Кристина молчала. Она знала, что Лена права. Она всегда была права.

— Я знаю, — сказала она. — Но я не могу просто уйти.

— Ты и не должна, — сказала Лена. — Ты должна просто быть. А дальше — посмотрим.

Она вернулась домой, когда уже стемнело.

В квартире было тихо. Мать сидела на кухне, читала книгу. Она подняла голову, когда Кристина вошла, и улыбнулась.

— Ты сегодня поздно, — сказала она.

— Я была с Леной, — сказала Кристина. — И с Денисом.

Мать кивнула, не задавая вопросов. Кристина села на кухне, чувствуя, как внутри неё успокаивается то, что бурлило.

Она думала о сегодняшнем дне. О репетиции, о колкостях, о том, как он сказал: «Ты уже догнала». О Денисе, о его сестре, о том, как он хотел защитить её от страха. О Лене, которая сказала: «Ты не можешь изменить его».

Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли играть так же свободно. Не знала, сможет ли перестать думать о нём.

Но она знала, что не остановится.

Она взяла в руки книгу по праву, открыла её на закладке и начала читать. Слова ложились в голове ровно, успокаивающе. Она чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое. Не уверенность, нет. Но что-то похожее на спокойствие.

Она закрыла книгу и посмотрела в окно. За стеклом горели огни города. Тысячи окон, тысячи людей, тысячи жизней. И она знала: она тоже будет жить свою жизнь. Свою, а не чужую.

Она улыбнулась и продолжила читать.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 10

ГЛАВА 11: «Голос отца»

Она заметила объявление случайно.

Не потому что искала его. Не потому что кто-то сказал ей. Она просто шла по коридору, как делала это каждое утро, и вдруг её взгляд зацепился за знакомую фамилию. Крупные буквы, напечатанные на официальной бумаге, с гербом академии в углу.

«ПРИГЛАШЁННЫЙ ЛЕКТОР — ВИКТОР БЕЛОЗЁРОВ, НАРОДНЫЙ АРТИСТ, ДИРИЖЁР».

Кристина остановилась как вкопанная.

Она смотрела на эти буквы, и внутри неё что-то дрогнуло. Она не видела его никогда, но она знала его имя. Она знала, что он сделал с Максимом. Она знала, что он — причина той пустоты, которую она видела в его глазах.

Она смотрела на фотографию, прикреплённую к объявлению: мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, с холодными глазами, в которых не было ни тепла, ни жизни. Он был похож на Максима — тот же разрез глаз, та же линия губ. Но в его взгляде было что-то другое. Власть. Уверенность. Она смотрела на него и понимала, откуда у Максима эта холодность.

Она стояла так долго, что почти не заметила, как кто-то прошёл мимо и задел её плечом.

— Извини, — сказал голос, но в нём не было извинения.

Она обернулась. Студент, которого она не знала, смотрел на неё с лёгкой усмешкой. Рядом с ним стояли ещё двое — они перешёптывались, глядя на неё.

— Ты всё ещё репетируешь с Белозёровым? — спросил он, и голос его был громче, чем нужно.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё закипает злость. Она хотела пройти мимо, но он не убирался с дороги.

— Ты думаешь, что сможешь стать его уровня? — продолжал он. — Она просто очередная его игрушка. Он использует её и выбросит.

Она сжала кулаки, но не ответила. Она просто прошла мимо, чувствуя, как их слова впиваются в спину, как иглы.

Она вошла в класс и села за рояль.

Преподаватель дал задание — сыграть отрывок из Бетховена. Она знала эту пьесу наизусть. Она играла её сотни раз. Но сегодня её пальцы дрожали.

Она начала играть. Сначала — хорошо, уверенно. Она чувствовала, как музыка течёт через пальцы, как она заполняет пространство. Она почти забыла о том, что произошло в коридоре.

Но она слышала, как одногруппники перешёптываются за её спиной. Обрывки фраз: «Она думает, что сможет стать его уровня», «Она просто очередная его игрушка».

Она сбилась.

Фальшивая нота — резкая, как трещина на гладкой поверхности. Она остановилась, чувствуя, как её пальцы дрожат. Страх вернулся. Тот самый, который она думала, что победила. Он сжал её горло, не давая дышать.

Она слышала, как кто-то усмехнулся в классе. Преподаватель смотрел на неё с лёгким раздражением.

— Никольская, вы сегодня не в форме? — спросил он.

Она сделала глубокий вдох. Она закрыла глаза на мгновение, чувствуя, как внутри неё борется страх и злость. Она не позволит им победить.

Она начала играть снова.

На этот раз она не думала о том, что говорят за спиной. Она не думала о Максиме, о его отце, о подколах. Она просто играла. Она закончила отрывок — идеально, без ошибок. Она чувствовала, как её сердце колотится, но она не показала этого.

Преподаватель кивнул: «Хорошо».

Она опустила руки и почувствовала, как внутри неё отпускает что-то, что она сжимала слишком долго.

Она вышла из класса, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит та фальшивая нота. Она справилась, но осадок остался. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Она почти дошла до конца коридора, когда увидела его.

Виктор Белозёров стоял у окна и разговаривал с директором. Он был выше, чем она ожидала, и его присутствие заполняло всё пространство. Он был похож на Максима — тот же разрез глаз, та же линия губ — но в нём не было пустоты. Была власть. Уверенность. Холодная, как лёд.

Она хотела пройти мимо, но он заметил её. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на мгновение, и она почувствовала, как он оценивает её. Она не знала, что он видит. Но она чувствовала, как его взгляд проникает под кожу.

Он прервал разговор с директором и подошёл к ней. Его шаги были уверенными, как у человека, который знает, что он здесь главный.

— Кристина Никольская, — сказал он, и голос его был ровным, без эмоций. — Я много слышал о вас.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё закипает злость. Он говорил так, как будто она была экспонатом в музее.

— Я не знаю, что вы слышали, — сказала она, и голос её звучал ровно.

Он усмехнулся — коротко, без тепла. Она заметила, что он смотрит на неё так же, как Максим смотрел на неё в первый день. Сверху вниз.

— Я слышал, что у вас огромный талант, — сказал он. — Возможно, даже больший, чем у моего сына.

Она замерла. Она не ожидала этого. Она ожидала угроз, насмешек, унижений. Но он говорил о её таланте.

Он шагнул ближе, и она не отступила.

— Но талант без дисциплины — пустота, — продолжал он, и голос его стал тише, но от этого страшнее. — У вас есть огонь, есть чувство, есть жизнь в музыке. Но нет стержня. Вы сгорите, если не научитесь контролировать себя.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова оседают внутри неё. Она хотела сказать что-то, защититься, но он не дал ей времени.

— Мой сын — полная противоположность, — сказал он. — У него есть дисциплина, есть техника, есть идеальность. Но нет того, что есть у вас. Эмпатии. Чувства. Жизни. Он играет как робот. А вы играете как человек.

Она смотрела на него, чувствуя, как его слова проникают в неё, как они находят отклик в той части, которую она прятала.

— Вы дополняете друг друга, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Но дополнение — это не основа для отношений. Это опасность. Вы можете научить его чему-то. Или разрушить его. Я не знаю, что из этого хуже.

Она молчала. Она не знала, что сказать.

Он развернулся и ушёл, оставляя её стоять в пустом коридоре.

Она стояла, чувствуя, как его слова впиваются в неё, как они застревают внутри. Она не знала, что это было — предупреждение или что-то другое. Но она знала, что он сделал это намеренно.

Она подняла глаза и увидела его.

Максим стоял в конце коридора. Он слышал всё. Его лицо было непроницаемым, но она видела, как он сжимает челюсти, как его руки дрожат. Он смотрел на неё, и в его глазах не было холода. Была боль.

Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на неё, а потом развернулся и ушёл.

Она осталась стоять одна.

Она не пошла за ним.

Она стояла в пустом коридоре, чувствуя, как его взгляд прожигает её, хотя он уже ушёл. Она не знала, что это было — стыд, злость, что-то другое. Она знала только, что не может оставаться здесь.

Она пошла к Денису.

Она толкнула дверь звуковой будки, и он поднял голову от пульта. Наушники свисали с его шеи, и он сразу заметил, что она не в себе.

— Ты выглядишь так, будто только что встретила призрака, — сказал он.

Она села на потёртое кресло и посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали.

— Я встретила его отца, — сказала она. — Виктора Белозёрова.

Денис замер. Он снял наушники и повернулся к ней.

— И что он сказал?

Она подняла глаза. В его взгляде не было осуждения, только внимание.