Фальшивая нота

— Боюсь, — сказала она. — Я всегда боюсь за тебя. Но я хочу, чтобы ты знала: я горжусь тобой. Даже если ты не выиграешь. Даже если ты не будешь играть. Я горжусь тем, что ты не сдалась.

Кристина смотрела на неё, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала. Она просто смотрела и понимала: мать тоже меняется. Не сразу, не легко, но она пытается.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Кристина, и голос её дрогнул. — Я играю не для того, чтобы доказать что-то тебе или Максиму. Я играю для себя. Чтобы понять, смогу ли я. Чтобы поставить точку.

Мать протянула руку и сжала ладонь Кристины. Её пальцы были холодными, но прикосновение было тёплым.

— Я понимаю, — сказала она. — Я не знаю, как принять это. Но я понимаю.

Они сидели в тишине, и в этой тишине не было холода. Только тепло. И надежда. И любовь, которая, как оказалось, всё ещё была между ними.

Кристина поднялась и подошла к матери. Она обняла её — крепко, как в детстве, когда она падала и разбивала коленки, и мать целовала её ранки и говорила: «Всё будет хорошо».

— Всё будет хорошо, — прошептала она. — Я верю.

Мать обняла её в ответ, и в этом объятии было всё. Боль, прощение, надежда.

Позже, когда мать ушла спать, Кристина осталась сидеть на кухне одна.

Она смотрела в окно на ночной город, на огни, которые мерцали в темноте, на звёзды, которые проступали сквозь облака. Она думала о завтрашнем дне. О репетиции. О Максиме. О музыке.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли играть. Не знала, сможет ли победить свой страх.

Но она знала одно: она не одна. У неё есть мать, которая пытается понять. У неё есть Денис, который верит в неё. У неё есть она сама — та маленькая девочка, которая когда-то хотела быть великой.

Она закрыла глаза и прошептала в тишину:

— Я попробую.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 7

ГЛАВА 8: «Белый шум»

Ему восемь лет. Он стоит на сцене.

Зал огромный, люстры сверкают, сотни лиц смотрят на него. Он только что сыграл последний аккорд, и аплодисменты всё ещё гремят в ушах. Он смотрит в первый ряд, где сидит отец.

Виктор Белозёров не аплодирует. Он сидит неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрит на сына холодным, оценивающим взглядом. В его глазах нет гордости. Нет тепла. Только расчёт.

Позже, за кулисами, он подходит к нему. Максим ждёт похвалы. Ждёт хотя бы улыбки. Но отец говорит: «Ты допустил три ошибки в третьей части. Ты должен был сыграть лучше. Ты не имеешь права на ошибки, Максим. Ты — Белозёров».

Максим смотрит на свои руки. Они дрожат. Он сделал всё, что мог. Он играл идеально, он выиграл. Но этого было мало. Этого никогда не будет достаточно.

С этого дня он перестал ждать похвалы. Он перестал ждать тепла. Он научился быть идеальным и ничего не чувствовать.

Он открыл глаза.

Потолок был белым, идеально гладким, без единой трещины. Комната была стерильной, как операционная. Никаких лишних вещей, никаких фотографий, никаких следов жизни. Только скрипка в углу и стопка нот на столе.

Максим лежал неподвижно, глядя в этот белый потолок, и чувствовал пустоту. Она была привычной. Она была частью его, как дыхание. Он научился жить с ней, не замечая её. Но сегодня она была острее, чем обычно. Сегодня она напоминала о себе с новой силой.

Он сел на кровати. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он слышал, как внизу отец разговаривает по телефону — голос был холодным, деловым, без эмоций. Он слышал, как мать ходит по дому — тихо, почти беззвучно, как призрак.

Он встал, подошёл к зеркалу. Идеальный костюм, идеальные волосы, идеальное лицо. Никаких эмоций. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Кто этот человек? Что он чувствует?

Он не знал ответа.

Он спустился вниз. Отец стоял в холле, держа телефон у уха. Он мельком взглянул на сына.

— Ты сегодня репетируешь? — спросил он.

— Да, — ответил Максим.

— Хорошо. Не подведи меня.

Он отвернулся и продолжил разговор. Максим вышел из дома, не сказав больше ни слова.

Он сел в машину, и водитель тронулся с места. Город проплывал за окном — люди, дома, деревья, машины. Они жили своей жизнью. Они смеялись, разговаривали, чувствовали. Максим смотрел на них и чувствовал себя чужим. Он не знал, что значит «жить». Он знал только, что значит «выигрывать».

Он думал о ней. О Кристине. О том, как она играла на той репетиции. О том, как её музыка проникала под кожу, заставляя его чувствовать то, что он так долго прятал. Он злился на себя за это. Он не должен был чувствовать. Он должен был быть идеальным.

Но он не мог перестать думать о ней.

Он вошёл в академию, и его встретил привычный шум.

Студенты сновали по коридорам, смеялись, обсуждали что-то. Кто-то бежал по лестнице, чуть не сбив его с ног, но потом, узнав, извинился и отступил. Максим шёл по коридору, и люди расступались перед ним — не из страха, а из уважения к его статусу. Он был Белозёровым. Он был лучшим. Он был тем, кого все знали и боялись.

Но внутри он чувствовал только пустоту.

— Максим!

Он остановился и обернулся. Навстречу ему шёл Андрей — его единственный друг, виолончелист, с которым они учились вместе уже несколько лет. Андрей был высоким, с вечно растрёпанными волосами и тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице даже тогда, когда он был уставшим.

— Я вчера видел, как ты уходил из зала, — сказал Андрей, подходя ближе. — Ты репетировал с Никольской? Как прошло?

Максим пожал плечами.

— Нормально, — сказал он холодно.

Андрей смотрел на него с лёгким прищуром. Он был единственным, кто не боялся задавать вопросы.

— Ты выглядишь по-другому, — сказал он. — Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — ответил Максим, и голос его стал резче. — Я просто репетирую. Это часть конкурса.

— Ты всегда так говоришь, когда что-то происходит, — Андрей покачал головой. — Ты не умеешь врать, Максим. Ты просто умеешь молчать.

Максим сжал челюсти. Он хотел сказать что-то резкое, что-то, что заставит Андрея отстать. Но слова застряли в горле.

— Она заставила меня почувствовать, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Андрей замер.

— Что?

— Она заставила меня почувствовать, — повторил Максим, и голос его дрогнул. — Я не знаю, как это объяснить. Я просто играл, и вдруг я перестал думать о нотах. Я просто… чувствовал.

Андрей смотрел на него долго, внимательно. В его глазах было что-то новое — не удивление, не насмешка. Понимание.

— Ты когда-нибудь перестанешь притворяться? — спросил он тихо. — Ты когда-нибудь перестанешь прятаться за этой маской?

Максим молчал. Он не знал, что ответить. Он хотел сказать, что он не притворяется. Что он просто такой. Но он знал, что это ложь.

— Мне нужно идти, — сказал он и развернулся.

Он ушёл, оставляя Андрея стоять в коридоре. Он чувствовал его взгляд на своей спине. Но он не обернулся.

Он пришёл в концертный зал за десять минут до назначенного времени.

Зал был пустым. Свет падал с потолка, золотистый и мягкий, оставляя длинные тени на паркете. Максим стоял на сцене, смотрел на рояль и чувствовал странное волнение. Он не знал, чего ждал. Но он знал, что ждал этого момента.

Она пришла ровно в пять.

Он услышал её шаги — тихие, но уверенные. Он не обернулся, пока она не остановилась на входе. Тогда он повернулся и посмотрел на неё.

Она выглядела по-другому. Не как та сломленная девушка, которая пряталась в подвале. Не как та, кто боялась собственной тени. В её взгляде было что-то новое. Решимость. Она смотрела на него не как на врага — как на равного.

— Ты не опоздала, — сказал он.

— Я сказала, что не опоздаю, — ответила она.

Он кивнул и подошёл к стулу, взял в руки скрипку.

— Начнём.

Они начали играть.

Сначала было напряжение. Он давил на неё, требовал играть громче, увереннее. Она сопротивлялась, играла слишком тихо. Они не слышали друг друга. Их музыка была как два голоса, которые кричали в пустоте.

— Ты слишком боишься, — сказал он, останавливаясь. — Ты должна играть так, будто никто не слушает.

Она смотрела на него, и в её глазах была злость. Та самая злость, которую он видел в первый день.

— Тогда ты тоже перестань думать о том, как ты выглядишь, — ответила она. — Просто играй.

Он хотел сказать что-то резкое, но слова застряли в горле. Она была права. Он всегда думал о том, как он выглядит. Он всегда боялся, что кто-то увидит его настоящего.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

— Играй, — сказал он. — Я буду рядом.

Они начали снова.

Она играла по-другому. Она перестала бояться. Она играла так, как будто в зале никого не было. И он чувствовал это. Он чувствовал, как её музыка проникает под кожу, как она заставляет его забыть о нотах, о технике, о победах. Он смотрел на неё — на её руки, на её лицо, на то, как она дышала. И он чувствовал, как его собственное дыхание меняется.

Когда они закончили, в зале повисла тишина.

Они смотрели друг на друга. Максим чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он не знал, что это было. Но он знал, что это было важно.

— Ты играла, — сказал он. — По-настоящему.

Она смотрела на него с удивлением. Она не ожидала, что он скажет это.

Она ушла, оставляя его одного в зале.

Он стоял на сцене, сжимая скрипку, и чувствовал, как внутри него что-то дрожит. Он не знал, что это было. Но он знал, что не может перестать думать о ней.

Он остался один в пустом зале.

Свет медленно менялся, становясь более холодным, вечерним. За окнами темнело, и длинные тени выползали из углов, заполняя пространство. Максим стоял на сцене, сжимая скрипку, и чувствовал, как внутри него что-то дрожит.

Он не знал, что это было. Он никогда не чувствовал такого. Он всегда был один. Он всегда был идеальным. Он всегда контролировал всё, что происходило вокруг него. Но сейчас он чувствовал, как контроль ускользает, как что-то внутри него ломается.

Он сел на край сцены, опустив скрипку на колени. Он смотрел в пустой зал и думал о ней.

Он вспомнил их первое столкновение. Тот конкурс, когда они встретились впервые. Он помнил, как смотрел на неё с презрением, как думал, что она просто очередная соперница, которую нужно уничтожить. Но она играла лучше него. Она играла так, что зал замирал. И он ненавидел её за это. Ненавидел за то, что она заставляла его чувствовать.

Он вспомнил, как она сломалась на том конкурсе. Как она вышла на сцену и просто перестала играть. Как он выиграл, но не чувствовал ничего, кроме пустоты. Как он обвинил её в том, что она украла у него победу. Но на самом деле он злился на себя. Злился за то, что не смог помочь ей.

Он не понимал, почему она так действует на него. Он не знал, почему она заставляет его чувствовать то, что он так долго прятал. Но он знал, что не может перестать думать о ней.

Он закрыл глаза.

Ей четырнадцать, ему пятнадцать. Он стоит за кулисами, слушая её игру. Она играет лучше него. Он чувствует, как внутри него закипает злость. Но в этой злости есть что-то ещё. Что-то, что он не может назвать. Он смотрит на её руки, на её лицо, на то, как она дышит. И он понимает, что она — единственная, кто может заставить его чувствовать.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он не знал, что с ним происходит. Но он знал, что не может остановиться.

Он остался один в пустом зале после того, как Кристина ушла.

Он уже собирался уходить, когда услышал шаги.

Они были лёгкими, уверенными, цокали по паркету, как каблуки по мрамору. Он не обернулся — знал, кто это.

— Максим, — раздался голос, прохладный, ровный, без тени эмоций. — Я искала тебя.

Он медленно повернулся. В дверях зала стояла Анжелика. Она была одета в идеальное платье, волосы уложены с той же безупречностью, с которой он привык видеть её каждый раз. Она улыбалась — но улыбка была холодной, как лёд.

— Я слышала, ты репетируешь с Никольской, — сказала она, подходя ближе. В её голосе не было вопроса — была констатация факта, смешанная с лёгким оттенком презрения. — Интересно. Я думала, ты не опускаешься до уровня проигравших.

Максим сжал скрипку. Ему хотелось сказать что-то резкое, но он сдержался.

— Она не проигравшая, — сказал он холодно. — И это не твоё дело.

Анжелика подошла к нему, остановилась рядом. От неё пахло дорогими духами, которые всегда казались ему резкими. Она смотрела на него сверху вниз (на каблуках она была почти с ним одного роста), и в её глазах была лёгкая усмешка.

— О, я вижу, — сказала она. — Ты уже защищаешь её. Это забавно, Максим. Ты, который никогда никого не защищал. Ты, который всегда был ледяным. И вдруг — эта девочка из грязи, которая даже не умеет побеждать.

Она покачала головой, и в её движении было столько фальшивой жалости, что Максиму захотелось отвернуться.

— Ты не знаешь её, — сказал он. — И ты не знаешь меня.

Анжелика усмехнулась.

— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты — Белозёров. Ты — лучший. Ты не имеешь права проигрывать. И ты не имеешь права связываться с теми, кто может тебя уничтожить.

Она коснулась его плеча, но он отшатнулся. Её рука замерла в воздухе.

— Ты злишься, — сказала она спокойно. — Но я говорю тебе это для твоего же блага. Эта Никольская — она разрушит тебя. Она уже разрушила себя. Её карьера мертва. Не позволяй ей затянуть тебя в своё падение.

— Я сам решу, что мне делать, — сказал Максим, и голос его стал твёрже. — Ты не моя мать. И ты не моя невеста. Ты — просто человек, с которым меня связывают обязательства. Не больше.

Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то — может быть, злость, может быть, обида. Но она быстро взяла себя в руки.

— Как скажешь, — сказала она, разворачиваясь. — Но ты пожалеешь об этом. И когда это случится, я не буду рядом, чтобы спасти тебя.

Она ушла, оставляя за собой шлейф дорогих духов и холодных слов. Максим стоял на сцене, сжимая скрипку, и чувствовал, как внутри него закипает злость.

Он не хотел думать о ней. Он хотел думать о Кристине.

Он закрыл глаза, и её лицо всплыло перед ним. Она — живая, настоящая, не боящаяся быть неидеальной. Она — единственная, кто заставляет его чувствовать.

Он открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой исчезла Анжелика.

Он знал, что она была права в одном: Кристина могла разрушить его. Но он также знал, что без неё он уже был разрушен.

Он вернулся домой, когда за окнами уже стемнело.

Особняк встретил его тишиной — той особенной, тягучей тишиной, которая всегда стояла в этом доме, как будто воздух был ватным, глухим, не пропускающим звуков. Максим снял пальто, повесил его на вешалку, и его шаги эхом разнеслись по мраморному полу прихожей.

Он уже собирался подняться в свою комнату, когда услышал голос из гостиной.

— Максим.

Он остановился и повернул голову. В дверях гостиной стояла его мать, Татьяна. Она была одета в длинное платье, как всегда безупречное, волосы уложены, лицо спокойное — идеальная картина светской львицы. Но в её глазах была та же пустота, которую он видел каждый день.

— Ты сегодня поздно, — сказала она, подходя ближе. — Репетировал?

— Да, — ответил он коротко.

Она остановилась напротив него. Её руки были сложены перед собой, пальцы сжаты, как будто она боялась, что они начнут дрожать. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то, чего он не видел раньше. Беспокойство.

— Ты выглядишь уставшим, Максим, — сказала она. — Ты должен отдыхать.

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Отец не разрешает отдыхать.

Мать смотрела на него, и в её глазах мелькнула боль. Она хотела сказать что-то, но, как всегда, не решилась. Она просто стояла и смотрела, беспомощная в своей идеальной оболочке.

— Он хочет, чтобы ты выиграл, — сказала она наконец. — Он всегда хотел, чтобы ты был лучшим.

— Я знаю, — сказал Максим. — Я всегда это знал.

Он хотел уйти. Но что-то остановило его. Он посмотрел на мать — на её бледное лицо, на тени под глазами, которые она тщательно скрывала косметикой. Он вдруг понял, что она такая же, как он. Запертая в этой золотой клетке, идеальная, но пустая.

— Мам, — сказал он тихо. — Ты когда-нибудь хотела, чтобы тебя просто любили?

Она замерла. Её руки дрогнули.

— Что ты сказал? — переспросила она.

— Я спросил, хотела ли ты когда-нибудь, чтобы тебя просто любили. Без условий, без побед, без идеальности.

Она смотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы. Она не плакала — она не позволяла себе плакать. Но слёзы были там, готовые прорваться.

— Я не знаю, — сказала она тихо. — Я давно забыла, что это такое.

Максим смотрел на неё, и внутри него что-то дрогнуло. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Он развернулся и пошёл к лестнице.

— Максим, — окликнула она.

Он остановился.

— Что бы ни случилось, — сказала она. — Я горжусь тобой. Я всегда гордилась тобой. Даже если не умела это показывать.

Он не обернулся. Он просто пошёл дальше, поднимаясь по лестнице, чувствуя, как её слова оседают внутри него, как что-то тёплое и болезненное одновременно.

В своей комнате он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Он смотрел на скрипку, которая стояла в углу. Она была его единственным другом, его единственным утешением. Он подошёл к ней, взял в руки, провёл пальцами по струнам.

Он начал играть.

Не для победы. Не для отца. Не для академии. Просто для себя. Он играл так, как никогда не играл. Грубо, неидеально, с ошибками. Он играл то, что чувствовал — пустоту, боль, страх, надежду. Он играл о ней. О Кристине. О том, как она смотрела на него сегодня. О том, как она играла, не боясь ошибок.

Он остановился, чувствуя, как струны вибрируют под пальцами.

Он смотрел на свои руки. Они дрожали. Но в этом дрожании была жизнь. Он чувствовал её. Он чувствовал, как внутри него что-то меняется, как трещина в стене, которую он строил годами, начинает расти.

Он положил скрипку и сел на кровать.

Он думал о завтрашнем дне. О третьей репетиции. Он знал, что завтра всё изменится. Он не знал, как, но чувствовал это.

Он лёг, глядя в белый потолок, и прошептал в тишину:

— Завтра я попробую играть по-настоящему. Не для победы. Для неё.

Он закрыл глаза.

Впервые за долгие годы он заснул с мыслью не о победе, а о человеке.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 8

ГЛАВА 9: «Первый шаг»

Она проснулась оттого, что за окном было тихо.

Не от звука, не от света, не от привычной тяжести. От тишины. Глубокой, утренней, как вода в колодце, в которую смотришь и не видишь дна. Кристина лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё что-то изменилось. Не уверенность, нет. Но что-то похожее на готовность.

Она повернула голову и посмотрела на стол.

Там лежали книги — стопка нот, которую она когда-то ненавидела, и стопка книг по праву, которую она когда-то прятала под кроватью. Теперь они лежали рядом, как два мира, которые она пыталась соединить. Она смотрела на них, и впервые они не вызывали у неё отвращения. Они были частью её. Обе.

Она вспомнила вчерашний вечер. Как она сидела за столом и заполняла анкету на онлайн-курсы по праву. Как её пальцы дрожали, когда она нажимала «Отправить». Как она не сказала матери. Это была её тайна. Её первый шаг к той жизни, которую она хотела прожить.

Она села на кровати, чувствуя, как холодный воздух касается её кожи. Она смотрела на книги по праву и думала о том, сколько раз она прятала их, сколько раз боялась, что кто-то увидит их. Теперь они лежали открыто. Она не хотела больше прятаться.

Она встала, подошла к столу и взяла в руки одну из книг. «Гражданское право. Общая часть». Она провела пальцами по обложке, чувствуя, как бумага шершавит кожу. Она открыла её на закладке — старой, потёртой, которая держалась уже несколько лет. Она прочитала несколько строк, и слова успокоили её, как голос старого друга.

Она закрыла книгу и положила её обратно. Ей нужно было идти в академию. Сегодня была репетиция.

Она вышла из дома, чувствуя, как холодный ветер касается её лица.

Она не взяла с собой ноты. Она взяла старые конспекты по праву, которые нашла случайно, когда собирала сумку. Они лежали в её рюкзаке, как напоминание о том, кто она есть. Она шла по улице, чувствуя, как её шаги становятся увереннее.

Она села в автобус и достала конспекты. Она читала их, чувствуя, как слова ложатся в голове ровно, как они создают мир, в котором всё было понятно и чётко. Она думала о том, что однажды она будет жить в этом мире. Мире, где она будет помогать людям, защищать их, бороться за справедливость.

Автобус остановился. Она вышла и пошла по улице, чувствуя, как внутри неё растёт что-то новое. Она увидела объявление на остановке: «Юридические курсы. Набор на новый семестр». Она остановилась и сфотографировала его. Она не знала, зачем, но чувствовала, что это важно.

Она убрала телефон и пошла дальше.

Она вошла в академию и направилась в концертный зал. Он уже был там. Он стоял на сцене, спиной к ней, держа скрипку в руках. Он не обернулся, когда она вошла, но она знала: он слышал её шаги. Он всегда слышал её шаги.

Она поднялась на сцену, села за рояль. Она не боялась. Она просто хотела играть.

— Начнём, — сказала она, и голос её звучал ровно.

Он повернулся и посмотрел на неё. В его глазах не было холода. Только напряжение.

— Начнём, — сказал он.

Она положила руки на клавиши и начала играть.

Она играла.

И впервые за долгое время она не думала о том, как она выглядит, о том, что он думает о ней. Она не боялась ошибок. Она просто позволяла пальцам двигаться, позволяя музыке рождаться из того, что она чувствовала — страха, надежды, злости, желания.

Она чувствовала, как её игра становится другой. Более свободной. Более живой. Она не пыталась быть идеальной. Она просто играла.

Максим смотрел на неё, не играя. Он держал скрипку в руках, но не подносил смычок к струнам. Он просто смотрел на неё, как будто видел в первый раз.

Она закончила и подняла голову. Их глаза встретились.

— Ты сегодня другая, — сказал он, и голос его был глухим.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то дрожит. Она не знала, что это было — страх, надежда, что-то другое. Она знала только, что не боится его.

— Я перестала бояться, — сказала она, и голос её звучал ровно. — Я поняла, что музыка — это не моя тюрьма. Это мой выбор. Я могу играть, когда хочу. И я могу уйти, когда захочу.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было холода. Только вопрос, на который у него не было ответа.

— Ты уйдёшь? — спросил он.

Она не знала, что ответить. Она не знала, уйдёт ли она. Она знала только, что хочет иметь выбор.

— Я не знаю, — сказала она. — Но я хочу знать, что я могу уйти. Что я не обязана быть здесь, если не хочу.

Он молчал. Он не сказал ни слова. Но она видела, как его руки дрожат. Она видела, как он пытается сдержать то, что рвётся наружу.

— Тогда играй, — сказал он. — Играй так, как будто ты можешь уйти.

Она положила руки на клавиши и начала играть снова. Он поднял скрипку и начал играть вместе с ней. Их музыка звучала в пустом зале, и она чувствовала, как она переплетается с его, как они создают что-то общее. Не идеальное, не безупречное. Но живое.

Она чувствовала, как её музыка становится его голосом. И она знала: он тоже ищет выход. Он тоже хочет уйти.

Когда они закончили, она посмотрела на него. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Не холод, не вопрос. Понимание.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала другой.

— Я просто стала собой, — сказала она.

Она вышла из концертного зала и направилась к лестнице на второй этаж. Ей нужно было поделиться этим с кем-то. Она толкнула дверь звуковой будки.

Денис сидел за пультом, наушники висели на его шее. Он что-то записывал, перебирая дорожки, и когда она вошла, он поднял голову и улыбнулся.

— Кристина! — он снял наушники. — Ты выглядишь иначе. Что-то случилось?

Она села на потёртое кресло, чувствуя, как внутри неё всё ещё дрожит музыка.

— Я играла, — сказала она. — По-настоящему. Я не боялась.

Денис смотрел на неё, и в его глазах была гордость.

— Я знал, что ты сможешь, — сказал он. — Я всегда знал.

Она улыбнулась. Потом достала из рюкзака старые конспекты по праву и показала ему.

— Я начала заниматься правом, — сказала она. — Я записалась на онлайн-курсы. Это моя мечта.

Денис взял конспекты в руки, посмотрел на них, потом поднял глаза на неё.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал он. — Ты хочешь быть и пианисткой, и юристом?

— Я хочу быть собой, — сказала она. — И я хочу, чтобы у меня был выбор. Я не хочу, чтобы музыка была моей тюрьмой. Я хочу, чтобы она была моим выбором.