Фальшивая нота

Она не пошла на занятия. Вместо этого она вышла из академии и пошла домой.

Дождь всё ещё шёл, но уже не такой сильный. Капли падали на лицо, смешиваясь со слезами, которые она не могла сдержать. Она чувствовала, как внутри неё бурлит что-то странное — смесь боли, надежды и страха.

Она открыла дверь квартиры, сняла куртку, повесила на вешалку. Из кухни доносился запах ужина. Она слышала, как мать ходит по кухне, как звякает посудой. Она хотела уйти в свою комнату, но что-то остановило её.

— Садись, — сказала мать, не оборачиваясь.

Кристина замерла. Голос матери звучал ровно, но в нём не было холода. Только усталость.

Кристина прошла на кухню и села за стол.

Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Она не поворачивалась. Кристина видела только её спину, напряжённые плечи, руки, которые чуть дрожали.

Она ждала. Минута. Две. Мать молчала.

— Я думала о том, что ты сказала, — сказала Ирина наконец, не поворачиваясь. — О том, что ты хочешь быть юристом.

Кристина затаила дыхание.

Мать поставила кастрюлю на подставку и медленно повернулась. Её лицо было бледным, глаза красными — она плакала. Кристина видела это. Она знала, что мать не хотела показывать свои слёзы, но не смогла сдержать их.

— Я не понимаю этого, — сказала Ирина. — Я не понимаю, как можно отказаться от такого дара. Я не понимаю, как можно выбросить то, что дано тебе от рождения.

Кристина молчала. Она чувствовала, как слова застревают в горле.

— Но я… — мать замолчала, собираясь с мыслями. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу, чтобы ты уходила из дома и не возвращалась. Я не хочу, чтобы мы были чужими людьми в одной квартире.

Она замолчала. В комнате повисла тишина. Кристина слышала, как стучит её сердце.

— Я всю жизнь боялась, что ты повторишь мою судьбу, — продолжала Ирина, и голос её дрогнул. — Что ты останешься ни с чем. Что у тебя не будет будущего. Я хотела, чтобы у тебя была жизнь, о которой я могла только мечтать.

Она замолчала, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— А ты говоришь мне, что не хочешь этого. Что ты хочешь быть юристом.

Кристина смотрела на неё и не могла говорить. Она видела боль матери, видела, как ей трудно, как она пытается сдержать слёзы.

— Я не знаю, как принять это, — сказала Ирина. — Я не знаю, как жить дальше, зная, что я ошиблась. Что я заставила тебя страдать, думая, что делаю тебя счастливой.

Кристина встала. Она подошла к матери и взяла её за руки. Они были холодными.

— Мама, — сказала она, и голос её сорвался. — Ты не ошиблась. Ты хотела, как лучше. Я знаю это.

— Но я заставила тебя играть, — сказала Ирина. — Я заставила тебя жить моей мечтой.

— Я не хочу, чтобы ты винила себя, — сказала Кристина. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: я не могу быть пианисткой. Это не моё. Но это не значит, что я не люблю тебя.

Мать смотрела на неё. В её глазах была боль и любовь, смешанные в одно целое.

— Я попытаюсь понять, — сказала она тихо. — Я не обещаю, что у меня получится сразу. Но я попытаюсь.

Кристина обняла её. Они стояли так долго, и в этом объятии было всё — боль, сожаление, надежда.

На следующий день Кристина проснулась с другим чувством.

Не с пустотой, которая высасывала всё внутри. Не с отчаянием, которое заставляло её хотеть исчезнуть. А с чем-то похожим на тихую надежду, которая ещё боялась выглянуть из-за горизонта, но уже начинала теплиться где-то глубоко, под слоем боли и усталости.

Она открыла глаза и посмотрела в потолок. Трещина всё так же тянулась по побелённой поверхности, но теперь она не казалась ей картой страны, в которой она никогда не будет. Теперь она казалась просто трещиной. Просто старой, неровной линией на старом, облупившемся потолке.

Она встала, умылась, оделась. На кухне её ждала записка — на этот раз мать написала не просто «Ирина», а «Я вернусь поздно. Постарайся поесть. Ирина». Кристина смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри разливается тепло. Маленькое, почти незаметное, но оно было.

Она поела. Впервые за несколько дней она чувствовала вкус еды.

В академии было шумно, как всегда.

Студенты толпились в коридорах, обсуждая свои дела. Кристина шла, чувствуя себя немного иначе — не как пустое место, не как призрак. Как человек, который идёт, даже если не знает, куда.

Она не знала, куда идти. Ноги сами принесли её к концертному залу. Она остановилась перед тяжёлыми дверями и прислушалась.

Она зашла в пустой зал, и звук скрипки ударил в неё, как волна.

Максим стоял на сцене, спиной к ней, и играл. Его плечи были напряжены, голова чуть опущена, пальцы летали по струнам, извлекая звуки, которые были полны боли — грубой, неотёсанной, настоящей. Он не знал, что она здесь.

Она стояла у входа, не решаясь двинуться. Она смотрела на его спину, на то, как он сжимает смычок, как его дыхание сбивается, как музыка становится всё громче, всё отчаяннее.

Он не играл для победы. Не играл для публики. Он играл для себя. Для той пустоты, которую носил внутри.

Когда он закончил, он опустил скрипку, и в тишине зала повисло эхо последней ноты. Он медленно повернулся.

Увидел её.

На мгновение его лицо исказилось — гнев, удивление, смущение. Он не ожидал, что кто-то увидит его таким.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он резко, и голос его был холодным, как сталь.

— Я услышала, — сказала она спокойно. — Ты играл.

— Ты всегда подслушиваешь? — он усмехнулся, но в усмешке не было тепла.

— Я не подслушиваю, — сказала она. — Я просто шла мимо.

— Просто шла мимо? — он спустился со сцены, подошёл к ней ближе. — Ты всегда ходишь мимо концертных залов в пустой академии?

Она выдержала его взгляд.

— Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься, что кто-то увидит, что ты не просто робот, который умеет играть. Что у тебя есть чувства.

Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула боль.

— Ты думаешь, ты единственная, кто может быть сломленной? — спросил он тихо, с вызовом. — Ты думаешь, ты одна страдаешь?

— Я не думаю, что я одна, — ответила она. — Я думаю, что ты тоже боишься.

— Чего я боюсь? — он почти кричал.

— Ты боишься, что если перестанешь быть идеальным, то никто не будет тебя любить. Ты боишься, что за твоей музыкой ничего нет. Ты боишься быть настоящим.

Он смотрел на неё, и в его глазах была ярость. Но он не мог ничего сказать, потому что она была права.

— Ты думаешь, я не знаю этого? — сказал он наконец, и голос его стал тише, но от этого не мягче. — Ты думаешь, я не понимаю, что я — пустота?

Она молчала.

Он смотрел на неё, и в его взгляде была борьба. Он хотел прогнать её, но что-то останавливало его.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

— Я не знаю, — сказала она. — Наверное, чтобы увидеть, что я не одна такая.

Он усмехнулся — горько, зло.

— Мы не одинаковые, — сказал он. — Ты сломалась и ушла. Я продолжаю играть, даже когда внутри пустота. Это не одно и то же.

— Может быть, нет, — сказала она. — Но это не значит, что я не понимаю тебя.

Он смотрел на неё долго, внимательно. Она не отводила взгляда. Она не боялась его. Она уже видела его настоящего.

— Иди, — сказал он наконец. — Иди, пока я не сказал что-то, о чём пожалею.

— Ты уже сказал, — сказала она. — Что я фальшивая нота. Ты не можешь сказать ничего хуже.

Она развернулась и пошла к выходу.

— Кристина, — окликнул он.

Она остановилась.

— Спасибо, — сказал он тихо. — За то, что не ушла сразу.

Она не обернулась. Она просто вышла из зала, чувствуя, как внутри неё бьётся что-то странное — не надежда, не любовь, а что-то другое. Понимание.

Она спустилась в подвал.

Ступени были холодными, бетонными. Свет тусклый, жёлтый. Она подошла к пианино и остановилась перед ним.

Она не хотела играть.

Она хотела убежать, спрятаться, забыть. Но что-то внутри неё — то самое, что начало просыпаться сегодня — шептало: «Попробуй. Просто попробуй».

Она села за пианино.

Она смотрела на клавиши. Чёрные и белые, холодные и мёртвые. Она положила руки на колени, сжала их в кулаки, потом разжала. Пальцы дрожали.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу.

Но она продолжала сидеть.

Сзади послышались шаги. Она не обернулась — знала, кто это.

— Я знал, что ты здесь, — сказал Денис. Он подошёл и сел на старый стул рядом с ней. — Хочешь, я помогу тебе?

— Как ты можешь помочь? — ответила она, и в голосе её прозвучала злость. — Ты не можешь заставить меня играть.

— Я и не буду заставлять, — сказал он. — Я просто попрошу тебя сыграть одну ноту. Одну. Просто коснуться клавиши.

Она повернулась к нему. В его глазах не было осуждения — только спокойное ожидание.

— Ты не понимаешь, — сказала она. — Я не могу. Я пыталась — и у меня ничего не получается.

— Тогда просто сиди, — сказал он. — Сиди и смотри на них. Клавиши никуда не убегут.

Она отвернулась. Снова посмотрела на клавиши.

Она сидела долго. Минуту. Две. Пять. Она чувствовала, как Денис сидит рядом, молчит, ждёт. Не давит. Не говорит пустых слов.

Она подняла руки. Пальцы дрожали. Она коснулась одной клавиши — белой, гладкой, холодной.

Она нажала.

Один звук — чистый, грустный, как вздох.

Она замерла, глядя на свою руку. Пальцы всё ещё лежали на клавише, и она чувствовала вибрацию, которая проходила через них.

— Ещё, — сказал Денис тихо.

Она нажала другую. Потом ещё.

Она не играла мелодию — просто извлекала звуки, один за другим, как будто заново училась говорить. В этом не было искусства. Не было идеальной техники. Но был звук. Живой, настоящий.

Она остановилась, сжала руки в кулаки.

— Это не музыка, — сказала она. — Это просто звуки.

— Это начало, — сказал он. — Это больше, чем было вчера.

Она смотрела на свои руки, и внутри неё что-то оттаивало. Маленький кусочек льда, который она носила в себе годами, начал таять.

Она вернулась домой поздно.

В квартире было темно и тихо. Мать уже спала. Кристина сняла куртку, повесила её на вешалку. Она заметила, что в комнате матери горит слабый свет. Она подошла к двери и прислушалась. Тишина.

Она хотела зайти. Хотела сказать что-то, обнять мать, почувствовать её тепло. Но она не решилась.

Она прошла на кухню.

На столе стояла тарелка с ужином, накрытая крышкой. Рядом — записка. Кристина взяла её в руки. Подпись: «Ирина». Но на этот раз внизу было приписано: «Я люблю тебя».

Она смотрела на эти слова, и слёзы подступали к глазам.

Она села за стол, сняла крышку. Еда ещё была тёплой. Она начала есть, чувствуя, как вкус наполняет её.

Она смотрела в окно. За стеклом была ночь — тёмная, тихая, с редкими огнями далёких домов. Она думала о Денисе, который ждал, пока она сыграет одну ноту. О Максиме, который играл с болью и не хотел, чтобы кто-то видел его настоящего. О матери, которая написала «Я люблю тебя», даже не зная, сможет ли когда-нибудь принять её выбор.

Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли снова играть. Не знала, сможет ли стать юристом. Но впервые за долгое время она чувствовала, что не одна в этом мире.

Она доела, помыла посуду и пошла в свою комнату.

Она легла на кровать, глядя в потолок с той самой трещиной. Но теперь она смотрела на неё иначе. Не как на карту страны, в которой она никогда не была, а как на напоминание: даже в трещинах может быть что-то важное.

Она закрыла глаза.

Она не знала, что будет завтра. Но впервые за долгое время она не боялась этого.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 4

ГЛАВА 5: «Афиша»

Она проснулась от света.

Не от звука, не от боли, не от тяжести, которая давила на грудь каждое утро. От света. Солнечные лучи пробивались сквозь грязное стекло, ложились на пол золотистыми полосами, и комната, которая всегда казалась ей серой и тесной, вдруг стала другой. Тёплой. Почти уютной.

Кристина лежала неподвижно, глядя в потолок. Трещина всё так же тянулась по побелённой поверхности — старая, знакомая, как шрам, который уже не болит, но всё ещё виден. Она смотрела на неё и думала о вчерашнем дне. О том, как мать сказала: «Я попытаюсь понять». О том, как она сама нажала одну ноту. О том, как Денис сидел рядом и молчал, пока она боялась.

Она не знала, что это было — надежда или просто усталость от отчаяния.

Она медленно села на кровати. За стеной послышались шаги — мать уже встала. Кристина слышала, как открывается холодильник, как звякает чашка, как течёт вода из крана. Эти звуки были такими же, как всегда. Но сегодня в них было что-то другое. Мягче. Как будто стена между ними, та самая, что выросла за эти недели, начала потихоньку таять. Медленно, почти незаметно, но таять.

Она вышла на кухню.

Мать стояла у плиты, помешивая кашу. Она не обернулась, но Кристина видела, как её плечи чуть расслабились, когда она услышала шаги дочери. Как будто она тоже ждала этого момента. Как будто боялась, что Кристина не выйдет из своей комнаты.

— Садись, — сказала Ирина. Голос её был ровным, но не холодным.

Кристина села за стол. На тарелке лежала ложка, рядом стояла чашка с чаем. Пар поднимался над ней, и Кристина чувствовала запах — знакомый, домашний, успокаивающий. На столе, прижатая магнитом в виде красного яблока, лежала записка.

Она взяла её в руки.

Бумага была тёплой от солнечного света. Она развернула листок и увидела знакомый почерк — ровный, с наклоном вправо, чуть дрожащий, как будто рука, которая писала эти слова, боялась ошибиться.

«Дочка, завтрак на столе. Я люблю тебя. Ирина»

Кристина смотрела на эти слова дольше, чем нужно. На подпись. Не просто «Ирина». «Я люблю тебя. Ирина». Мать не перешла на «Мама» — она ещё не была готова. Но она добавила тепло. Маленькое, хрупкое, почти незаметное. Как первый шаг по тонкому льду, когда ты не знаешь, выдержит ли он твой вес.

Кристина чувствовала, как к горлу подступает ком. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела на эти слова, чувствуя, как внутри неё что-то оттаивает. Маленький кусочек льда, который она носила в себе годами, начал таять. Медленно, почти болезненно, но таять.

Она убрала записку в карман куртки — туда, где лежали все остальные. Но эту она положила сверху. Отдельно.

Она поела. Вкус был. Она чувствовала его.

Она вышла из дома, и солнце всё ещё светило.

Это было странное ощущение — идти по улице, чувствуя, как лёгкий ветер касается лица, как тёплые лучи пробиваются сквозь облака, как воздух пахнет осенью — сыростью, прелыми листьями, чем-то горьковатым и свежим одновременно. Кристина не помнила, когда в последний раз замечала погоду. Она просто шла, не чувствуя ничего, уткнувшись в свой внутренний мир, который был серым и безнадёжным.

Но сегодня она заметила.

Она заметила, как листья кружатся в воздухе, как ветер играет с ними, как они падают на мокрый асфальт. Она заметила, как женщина с коляской улыбнулась своему ребёнку, как мужчина у остановки поправил шарф, как старушка кормила голубей на скамейке. Она заметила жизнь вокруг себя. Ту самую жизнь, которую она перестала замечать несколько недель назад.

Она села в автобус. Внутри было шумно, люди разговаривали, смеялись. Кто-то слушал музыку в наушниках так громко, что звук разносился по всему салону. Кристина села у окна, прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела на город, проплывающий за ним.

Она думала о том, что сказала мать. «Я люблю тебя». Она думала о том, что сказал Денис. «Ты можешь собраться». Она думала о том, что сказал Максим. «Ты — фальшивая нота».

Эти слова сталкивались внутри неё, как волны, которые разбивались о берег, не зная, какая из них сильнее. Иногда ей казалось, что слова Максима громче — они звучали в её голове, как эхо в пустом зале. Иногда — слова Дениса, тихие, но настойчивые, как свет в конце тоннеля.

Она достала из рюкзака книгу по праву. Старую, потрёпанную, с обложкой, заклеенной скотчем в нескольких местах. Она провела пальцами по корешку, чувствуя, как бумага шершавит кожу. Она открыла её наугад и начала читать.

Слова ложились в голове ровно, успокаивающе, как тёплый чай в холодный день. Она читала о правах, о законах, о том, как люди защищают друг друга. И в этом мире, где всё было чётко и ясно, она чувствовала себя на своём месте. Не как чужая. Как дома.

Она закрыла книгу и убрала обратно.

Когда она вошла в академию, её встретил привычный шум.

Студенты толпились в коридорах, смеялись, обсуждали что-то. Кто-то бежал по лестнице, чуть не сбив её с ног. Кто-то кричал из конца коридора. Всё было как всегда — шумно, суетливо, по-своему живо. Кристина шла, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Она уже собиралась свернуть в свой класс, когда заметила толпу у доски объявлений. Студенты стояли плотно, кто-то перешёптывался, кто-то спорил, кто-то просто смотрел. Кристина остановилась. Она не хотела подходить. Она чувствовала, как внутри неё начинает подниматься страх, знакомый, тягучий, липкий. Но ноги сами понесли её вперёд.

Она пробилась сквозь толпу и увидела афишу.

Крупные буквы, напечатанные на ярко-белой бумаге, выделялись на тёмном фоне доски. Они были жирными, уверенными, как будто сами кричали о своей важности.

«КОНКУРС ДУЭТОВ»

Ниже — мелким шрифтом, но разборчиво: «Главный приз — стипендия в консерваторию. Приём заявок — две недели. Состав дуэта — любой. Музыкальный материал — по выбору участников».

Кристина смотрела на эти слова, и внутри неё что-то дрогнуло.

Сначала — страх. Он пришёл мгновенно, как холодная волна, которая накрыла её с головой, не давая дышать. «Я не смогу. Я не готова. Я не хочу. Я не могу». Она хотела развернуться и уйти. Она хотела убежать из этого коридора, из этой академии, из этой жизни, где всё напоминало ей о том, что она сломалась, что она фальшивая нота, что она никогда не сможет играть снова.

Она почти развернулась.

Но потом — что-то другое. Маленькое, тихое, почти незаметное. Голос, который шептал внутри: «А если попробовать? Ты уже сыграла одну ноту. Ты уже начала. Может быть, это твой шанс. Может быть, ты сможешь».

Она стояла перед афишей, чувствуя, как внутри неё борются два голоса. Один — который говорил, что она никогда не сможет играть снова, что она сломалась, что она никто. Другой — который говорил, что она должна попробовать, что она уже сделала шаг, что она не одна.

— Смотрите, наша звёздочка уже здесь, — услышала она чей-то голос.

Она не обернулась, но узнала голос. Высокий, насмешливый. Одна из студенток, которая всегда смотрела на неё с презрением.

— Думает, что сможет участвовать? — ответил другой голос, циничный. — Она же сломалась. Она даже пальцем не может пошевелить.

— Сломалась? — сказал кто-то третий. — Она никогда не была настоящей. Она просто фальшивка. Всегда была.

Кристина сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Её сердце билось быстрее, и она слышала его стук в ушах. Она не оборачивалась. Она стояла, чувствуя, как их слова впиваются в спину, как иглы.

Она медленно повернулась и посмотрела на них.

Две студентки, которых она не знала. Они смотрели на неё с лёгкой усмешкой, как на экспонат. Одна из них, высокая, с длинными светлыми волосами, ухмыльнулась. Вторая, низкая, с короткой стрижкой, смотрела с вызовом.

Кристина ничего не сказала. Она просто развернулась и пошла прочь, чувствуя, как их слова впиваются в спину, как иглы.

Она не знала, что делать. Но она знала, что должна идти дальше.

Она не пошла на занятия. Вместо этого она свернула в коридор, который вёл к лестнице на второй этаж. Она сама не знала, зачем идёт туда. Но ноги несли её вперёд, будто знали что-то, чего не знала она.

Дверь в звуковую будку была приоткрыта. Кристина заглянула внутрь. Денис сидел за пультом, наушники свисали с его шеи. Он что-то настраивал, перебирая кнопки, крутя ручки. Его лицо было сосредоточенным, но расслабленным — он явно делал то, что любил.

Она постояла секунду, глядя на него. Он не замечал её. Он был полностью погружён в свою работу, и это выглядело так, будто он занимается чем-то настоящим, важным.

Она хотела уйти. Ей казалось, что она вторгается в чужое пространство, в чужую жизнь. Но что-то остановило её. Может быть, его спокойствие. Может быть, тот факт, что он единственный, кто смотрел на неё без осуждения.

— Денис? — тихо позвала она.

Он обернулся и улыбнулся той же тёплой, открытой улыбкой, которая так удивила её при первой встрече. Его глаза были зелёными, как мох после дождя, и в них не было ни капли осуждения.

— Кристина! Заходи. Я как раз хотел тебя найти.

Она вошла. В будке было тесно, но уютно. Пахло деревом и старой электроникой — чем-то тёплым и домашним. На столе стояла кружка с остывшим чаем, рядом валялись наушники и стопка дисков.

Она села на потёртое кресло, которое скрипнуло под ней.

— Ты видела афишу? — спросил он, поворачиваясь к ней.

— Да, — ответила она. — Я видела.

Он смотрел на неё долго, внимательно. Не как на больную, не как на сломленную. Как на человека, который способен на большее. Как на ту, кто может встать. В его взгляде не было жалости, и это было важно.

— Это твой шанс, — сказал он. — Ты можешь вернуться. Не для победы. Просто чтобы снова почувствовать себя живой.

— Я не готова, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я не могу играть.

— Ты уже сыграла одну ноту, — напомнил он. — Помнишь? В подвале. Сыграй ещё. И ещё. Не нужно сразу играть всю симфонию. Просто начни.

Она смотрела на него, и внутри неё что-то закипало. Ей хотелось сказать, что он не понимает. Что он не знает, что значит быть той, кого все считают гением. Что он не знает, что значит сломаться на глазах у всего зала, слышать свист и смех, чувствовать, как мир рушится.

— Ты не понимаешь, — сказала она, и голос её стал резче. — Ты не знаешь, что значит быть той, кого все считают гением. И вдруг осознать, что ты ничего не умеешь. Что ты сломалась.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было осуждения. Только спокойное понимание. Он не пытался утешить её. Он просто слушал.

— Ты права, — сказал он. — Я не знаю, что значит быть гением. Но я знаю, что значит бояться. Когда я только начал учиться на звукорежиссёра, я думал, что ничего не умею. Все вокруг уже знали, как записывать звук, как работать с аппаратурой, а я просто тупо нажимал на кнопки, надеясь, что что-то получится.

Она смотрела на него, удивлённая. Он никогда не рассказывал о себе.

— Мой первый проект был полным провалом, — продолжал он. — Я так разозлился на себя, что хотел всё бросить. Я думал, что я никчёмный. Что я никогда не научусь. Но мой преподаватель сказал мне одну вещь: «Ты не умеешь ошибаться. Ты просто боишься. Но ошибки — это часть процесса. Если ты не будешь ошибаться, ты никогда не научишься».

Он замолчал, глядя на неё.

— Ты не боишься играть, Кристина. Ты боишься ошибиться. Но ошибки — это часть процесса.

Она молчала. Она чувствовала, как его слова оседают внутри неё, как они находят отклик в той части, которую она считала мёртвой. Он был прав. Она не боялась музыки. Она боялась провала. Боялась, что если попытается и не сможет, то это окончательно докажет, что она — фальшивка.

— Я боюсь, — сказала она, и голос её стал тише. — Я боюсь, что если попытаюсь, то у меня снова ничего не получится.

— Тогда попробуй снова, — сказал он. — И ещё раз. И ещё. Если ты упадёшь, я подниму тебя. Это не требует таланта, Кристина. Это требует только мужества.

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то оттаивает. Её злость медленно уходила, уступая место чему-то другому. Сомнению. Надежде. Она видела, что он говорит это искренне, что он действительно верит в неё. И это было странно — верить в неё, когда она сама в себя не верила.

— Откуда ты знаешь? — спросила она. — Откуда ты знаешь, что я смогу?

— Я не знаю, — сказал он. — Но я верю. Иногда этого достаточно.

Она молчала. Она не знала, что сказать. Она просто сидела, чувствуя, как внутри неё разрастается что-то новое. Не уверенность, нет. Но что-то похожее на надежду.

— Подумай об этом, — сказал он мягко. — Не отвечай сейчас. Просто подумай.

Она кивнула и встала. Кресло скрипнуло, будто прощаясь с ней.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что веришь в меня.

Он улыбнулся:

— Всегда.

Она вышла из звуковой будки и, не раздумывая, достала телефон.

Ей нужно было поговорить с кем-то, кто не был частью этого мира. С кем-то, кто знал её до того, как она стала «гениальной пианисткой». С кем-то, кто видел в ней просто человека.

Она набрала номер Лены. Та ответила после первого гудка.

— Кристина! — голос Лены был взволнованным, почти радостным, но с ноткой тревоги. — Ты жива? Ты не отвечала на звонки, я уже начала волноваться. Я думала, ты меня больше не хочешь знать.