Фальшивая нота

Она не знала, что будет дальше.

Она не знала, как сказать матери правду.

Она не знала, сможет ли когда-нибудь играть снова.

Но она знала, что больше не хочет быть фальшивой. Даже если для этого ей придётся потерять всё.

Она встала с подоконника, вытерла слёзы и пошла в свою комнату.

Впереди был новый день.

И она понятия не имела, что он принесёт.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 2

ГЛАВА 3: «Пустота»

Она проснулась оттого, что за окном кто-то кричал.

Пьяный голос, хриплый, злой, ругался на кого-то во дворе. Кристина лежала с открытыми глазами, слушая, как мат смешивается с лаем собак и шумом проезжающих машин. Она не знала, который час — телефон разрядился ещё вчера, а заряжать его не было сил.

Она смотрела в потолок.

Трещина всё так же тянулась по побеленной поверхности, напоминая карту страны, в которой она никогда не была. Кристина смотрела на неё и думала: «Если бы я могла просто исчезнуть в одной из этих трещин. Перестать быть. Перестать чувствовать».

Она лежала так долго, пока солнечный свет не начал пробиваться сквозь грязное стекло. Она слышала, как за стеной ходит мать. Шаги были тихими, почти беззвучными, но Кристина знала каждое движение Ирины — как она ставит чайник, как открывает холодильник, как звякает ложкой о кружку. Всё было таким же, как всегда. И одновременно — совершенно другим.

Мать не напевала.

Мать не говорила ни слова.

Мать просто делала свои дела, как машина, и уходила на работу, не взглянув на дверь Кристины.

Кристина слышала, как хлопнула входная дверь. Тишина. Снова одна.

Она села на кровати, свесив ноги на пол. Тапочки с зайцем были на месте. Заяц смотрел на неё пустым глазом. Кристина смотрела на него и думала: «Ты тоже потерял что-то важное. Но ты хотя бы не знаешь об этом».

Она встала и подошла к зеркалу. Опухшее лицо, красные глаза, волосы, похожие на гнездо. Она выглядела как человек, который не живёт, а просто существует. Она провела пальцами по щеке, чувствуя холодную кожу.

— Я просто переживу этот день, — прошептала она. — И следующий. И ещё один. Просто не думать.

Она оделась, взяла рюкзак и вышла из квартиры.

В автобусе она стояла у окна, смотрела на проплывающие мимо улицы. Люди, машины, дома — всё мелькало, сливалось в одно серое пятно. Она чувствовала себя чужой в этом мире. Слишком чужой.

Она вышла из автобуса и пошла к академии.

Здание стояло перед ней, величественное и холодное, как всегда. Белые колонны, мраморные ступени — она смотрела на них и не чувствовала ничего. Ни страха, ни трепета, ни ненависти. Только пустоту.

Она вошла внутрь.

В коридорах было шумно, как всегда. Студенты смеялись, обсуждали что-то. Кристина шла, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

— Смотрите, — услышала она чей-то голос. — Наша звёздочка вернулась.

— И как ты? — другой голос, насмешливый. — Ещё не сломалась окончательно?

Кристина не поднимала головы. Она просто шла, чувствуя, как эти слова впиваются в спину, как иглы. Она не могла остановиться. Она просто шла.

Она почти дошла до класса, когда услышала шаги — уверенные, тяжёлые. Она подняла голову. Навстречу ей шёл Максим.

Он выглядел иначе, чем обычно. Не таким надменным. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, будто он тоже не спал ночами. Он шёл, не глядя на неё, и хотел пройти мимо.

Но Кристина остановилась.

Ей хотелось сказать что-то. Сделать ему больно, как он сделал ей. Но слова застряли в горле.

Максим тоже остановился. Он не повернулся к ней, но замер на мгновение.

— Что? — вырвалось у Кристины. — Скажешь что-то ещё? Что я фальшивая? Что я украла у тебя победу?

Он повернулся. В его глазах не было насмешки. Только усталость.

— Ты выглядишь хуже, чем я думал, — сказал он тихо.

Кристина сжала кулаки. Ей хотелось ударить его, закричать, сделать ему больно. Но она сдержалась.

— Зато я не сплю по ночам, потому что моя победа ничего не стоит, — ответила она холодно. — Ты хоть понимаешь, что ты выиграл только потому, что я сломалась? Ты не победил, Белозёров. Ты просто оказался рядом, когда я упала.

Максим смотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — боль? Сожаление? Или просто раздражение?

— Ты думаешь, мне легко? — сказал он, и голос его стал жёстче. — Ты думаешь, я хотел этой победы? Я готовился к битве, а получил… это.

Он махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то.

— Ты просто сдалась, Кристина. И оставила меня одного на сцене с этой пустой победой.

Она смотрела на него, и внутри неё закипала злость. Она не знала, что он чувствует. Она знала только одно: он не понимает её.

— Ты ничего не знаешь, — сказала она. — Ты не знаешь, что значит не хотеть того, что ты делаешь. Ты не знаешь, что значит играть, когда внутри пустота. Ты просто робот, который умеет нажимать на струны. И тебе никогда не понять, что такое быть сломленной.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя его стоять в коридоре. Она не видела его лица, но слышала, как он тяжело выдохнул.

— Иди, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Иди и прячься в своём подвале.

Она не обернулась. Она просто шла, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.

Она не пошла на занятия. Вместо этого она свернула в коридор, который вёл к лестнице в подвал. Ноги сами несли её туда, где было темно, сыро и тихо. Где никто не смотрел на неё, не осуждал, не ждал.

Она спустилась по бетонным ступеням, и её шаги эхом разносились по пустому пространству. Лампочка под потолком мерцала, отбрасывая жёлтые пятна света на стены, покрытые паутиной. В воздухе пахло плесенью и старой древесиной.

Она подошла к пианино.

Оно стояло в углу, как всегда, старое, расстроенное, с пожелтевшими клавишами. Кристина села за него, положила руки на колени и смотрела на чёрно-белые клавиши. Она хотела играть. Она должна была играть. Но пальцы не шевелились.

Она попыталась поднять руки — и не смогла. Они были тяжелыми, как свинец. Она сжала их в кулаки, ударила по клавишам. Диссонанс — резкий, некрасивый, как крик. Она ударила снова. И снова. Звуки разносились по подвалу, рваные, злые, бессмысленные.

Она остановилась и уткнулась лбом в пианино.

— Почему я не могу, — прошептала она. — Почему я не могу…

Она не договорила. Слёзы подступили к глазам, но она не давала им упасть. Она не хотела плакать. Она уже устала плакать.

Сзади послышались шаги. Лёгкие, но уверенные. Кто-то спускался в подвал.

Кристина резко обернулась, готовая прогнать любого, кто посмел вторгнуться в её убежище.

— Что тебе здесь надо? — выкрикнула она, не глядя на того, кто стоял в проёме двери.

— Извини, я не хотел тебя напугать, — раздался спокойный голос. — Я просто услышал звуки.

Она узнала его — тот самый парень, которого видела в коридоре. Он стоял у входа, высокий, с взъерошенными светлыми волосами, в потёртой джинсовой куртке. В руках он держал наушники, которые висели у него на шее.

— Уходи, — сказала Кристина резко. — Я хочу побыть одна.

Он не двинулся с места. Он смотрел на неё с каким-то странным выражением — не насмешливым, не осуждающим. Скорее внимательным.

— Я не хочу тебя беспокоить, — сказал он. — Но я слышал тебя на конкурсе. До того, как ты ушла.

Кристина замерла. Её руки, всё ещё сжатые в кулаки, медленно разжались.

— Что? — переспросила она.

— Я был там. Помогал записывать выступления. У нас была практика — я учусь на звукорежиссёрском факультете, — он говорил спокойно, без навязчивости, но с настойчивостью. — Я слышал твою игру. Первые несколько секунд, до того как ты… до того как ты сломалась. Это было что-то особенное.

Кристина смотрела на него, не веря своим ушам. Ей казалось, что он говорит о ком-то другом. О ком-то, кого она не знала.

— Ты ошибаешься, — сказала она. — Ты слышал не меня. Я играла фальшиво. Я вообще не умею играть.

— Ты умеешь, — сказал он твёрдо. — Я слышал. Я не знаю, что с тобой случилось потом, но в те первые секунды ты играла так, что у меня мурашки по коже побежали. Это была настоящая музыка.

Она хотела прогнать его. Хотела сказать, что он ничего не понимает, что он чужой, что он не имеет права вторгаться в её жизнь. Но слова застряли в горле.

— Ты кто? — спросила она наконец.

— Денис, — сказал он, и на его губах мелькнула лёгкая улыбка. — Студент звукорежиссёрского факультета.

— А я Кристина, — сказала она, и в её голосе всё ещё звучала злость. — Но ты уже знаешь, да? Все знают. Сломленная гениальная пианистка, которая развалилась на глазах у всего зала.

— Я знаю, что ты сломалась, — сказал он. — Но я также знаю, что ты можешь собраться. Я слышал, как ты играешь. Это не может просто так исчезнуть.

Кристина смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства. Желание прогнать его — и странное желание верить.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила она. — Ты даже не знаешь меня.

— Может быть, я просто хочу, чтобы ты знала: кто-то слышал тебя настоящую, — сказал он. — И это стоило того.

Он развернулся и пошёл к выходу, но на лестнице остановился.

— Если захочешь поговорить — я часто бываю в звуковой будке на втором этаже. Наши лабораторные там проходят, — сказал он. — Буду рад помочь. Если тебе это нужно.

Он ушёл, оставив её одну в тусклом свете подвала.

Кристина смотрела на пустой дверной проём и чувствовала, как внутри неё что-то дрожит. Не пустота. Не холод. Что-то другое. Словно маленький огонёк, который начинал разгораться, несмотря на всё.

Она вышла из подвала, чувствуя странную тяжесть в груди.

Слова Дениса всё ещё звучали в её голове: «Я слышал тебя настоящую. Это было что-то особенное». Она не знала, верить ли ему. Она не знала, почему он вообще подошёл к ней. Но что-то в его голосе, в его спокойной настойчивости заставляло её думать о том, что она пыталась забыть.

Она вышла из академии и пошла домой.

Улицы были серыми, как всегда. Ветер срывал последние листья с деревьев, кружил их в воздухе, бросал под ноги. Кристина шла, не глядя по сторонам, и думала о том, что сказал ей этот странный парень. «Ты можешь собраться». Он не знал её. Он не знал, что она чувствует. Но почему-то его слова застревали внутри, как заноза.

Она открыла дверь квартиры.

Внутри было темно и тихо. Мать ещё не вернулась с работы. Кристина сняла куртку, повесила её на вешалку и прошла в свою комнату. Она села на кровать и уставилась в стену.

Внутри неё было пусто. Снова.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и не знала, что делать. Она не хотела играть. Она не хотела думать о музыке. Она просто хотела исчезнуть.

Она посмотрела под кровать.

Там, в старой картонной коробке, лежали книги по праву. Кристина знала, что они там. Она чувствовала их присутствие, как что-то тёплое, что-то, что принадлежало только ей. Она хотела открыть коробку, достать книгу, почитать. Но она боялась. Боялась, что если прикоснётся к ним, то окончательно признает, что музыка не её. Что она никогда не будет пианисткой.

Она так и не решилась.

Она просто лежала и смотрела в потолок.

Когда мать вернулась, Кристина услышала, как хлопнула входная дверь. Она не встала. Она просто лежала, слушая шаги матери по коридору, звуки, которые она издавала на кухне.

Она хотела пойти к ней. Хотела сказать что-то. Но не знала, что.

Через час она услышала, как мать села за стол. Кристина встала и вышла на кухню.

Ирина сидела за столом, сложив руки перед собой. Перед ней стояла чашка чая, который уже давно остыл. Она не пила. Она просто сидела, глядя в стену.

— Мама, — сказала Кристина тихо. — Мы должны поговорить.

Ирина не повернулась.

— О чём нам говорить, Кристина? — спросила она, и голос её был холодным, безжизненным.

Кристина села напротив. Она смотрела на мать, на её лицо, которое было бледным и уставшим, на глаза, в которых не было тепла.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — начала Кристина. — Я знаю, что ты злишься на меня. И ты имеешь право злиться. Но я… я хочу, чтобы ты знала…

— Что ты хочешь, чтобы я знала? — перебила её мать, и в голосе её появилась резкость. — Что ты не хочешь быть пианисткой? Что я зря потратила всю свою жизнь на твоё обучение?

Кристина замерла. Слова застряли в горле.

— Мама, я не…

— Не надо, — сказала Ирина. — Я не хочу слышать это сейчас. Я устала. Я не хочу говорить об этом.

Она встала, взяла чашку и поставила её в мойку. Кристина видела, как дрожат её руки.

— Я пойду спать, — сказала Ирина и вышла из кухни.

Дверь в её комнату закрылась. Щёлкнул замок.

Кристина осталась сидеть за столом одна.

Она смотрела на пустую чашку в мойке и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Ей хотелось крикнуть, хотелось разбить что-то, хотелось, чтобы мать поняла её. Но она не могла. Она просто сидела, глядя в стену.

Она вернулась в свою комнату и закрыла дверь.

Она села на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку. Она думала о том, что сказала мать: «Я не хочу говорить об этом». Она думала о том, что хотела сказать: «Я хочу быть юристом». Но слова не вышли. Они застряли в горле, как осколки стекла.

Она смотрела на коробку под кроватью. Книги по праву. Её тайная мечта. Её убежище.

Она медленно встала, опустилась на колени и вытащила коробку. Открыла крышку. Сверху лежала старая, потрёпанная книга «Гражданское право. Общая часть». Она провела пальцами по обложке, чувствуя шероховатость бумаги.

Она хотела открыть её. Хотела прочитать хоть одну страницу. Хотела почувствовать, что у неё есть что-то, что принадлежит только ей.

Но она закрыла коробку и задвинула её обратно под кровать.

Она не могла. Не сейчас.

Ночью она не могла уснуть.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и слушала тишину. Где-то вдалеке шумели машины, кто-то разговаривал за стеной, но все эти звуки были далёкими, как будто доносились из другого мира.

Она думала о матери. О том, как она смотрела на неё с холодом. О том, как она не дала ей сказать. О том, что она хотела сказать: «Я хочу быть юристом. Я хочу жить своей жизнью». Но слова так и остались внутри, как камни в горле.

Она думала о Денисе. О том, как он сказал, что слышал её настоящую. Она не знала, верить ли ему. Но его слова застряли внутри, как заноза.

Она думала о Максиме. О том, что он сказал: «Ты просто сдалась». Она знала, что он прав. Она сдалась. Но почему-то именно его слова ранили больше всего.

Она села на кровати.

Она не знала, куда идти. Не знала, зачем. Но ей нужно было выйти. Ей нужно было дышать.

Она надела куртку, взяла ключи и вышла из квартиры.

Ночь была холодной. Ветер дул с такой силой, что срывал листья с деревьев и бросал их в лицо. Кристина шла по пустым улицам, не зная, куда идёт.

Её ноги сами принесли её к академии.

Она остановилась у входа, глядя на тёмное здание, которое высилось перед ней, как огромный монолит. Окна были тёмными, только в одном из них горел свет — на втором этаже, где находилась звуковая будка.

Она не знала, кто там. Может быть, Денис. Может быть, кто-то другой. Она не хотела идти туда. Она просто стояла.

Она услышала шаги за спиной.

Она обернулась. Максим стоял в нескольких шагах от неё, без куртки, в одной рубашке. Его лицо было бледным, волосы растрёпанными, как будто он тоже не спал.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. В его голосе не было тепла. Только усталость и раздражение.

— Я могла бы спросить тебя о том же, — ответила она.

Он подошёл ближе, остановился напротив неё.

— Я не спал, — сказал он. — Не мог. Думал о том, что ты сказала.

— О чём именно?

— О том, что я робот, — сказал он, и в его голосе проскользнула горечь. — Что я ничего не чувствую. Что я просто нажимаю на струны.

Она смотрела на него. Он выглядел злым, но в этой злости было что-то другое. Что-то похожее на боль.

— А ты не робот? — спросила она. — Разве ты не играешь идеально, потому что тебя научили не чувствовать?

Он усмехнулся — коротко, без тепла.

— Ты считаешь, что знаешь меня? Что ты знаешь, что я чувствую, когда играю? — он шагнул к ней, оказался совсем близко. — Ты думаешь, я хочу быть таким? Ты думаешь, я хочу просыпаться каждое утро и чувствовать только пустоту?

— Откуда мне знать, что ты чувствуешь? — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты никогда не показывал ничего, кроме холода.

Он смотрел на неё долго, не отрываясь. Его глаза были серыми, холодными, но в них было что-то, что она раньше не видела.

— А ты? — спросил он. — Ты показывала что-то, кроме страха?

Она молчала. Она не знала, что сказать.

— Ты думаешь, я не вижу, — продолжал он. — Я вижу, как ты прячешься. Как ты боишься. Ты боишься играть, боишься чувствовать, боишься жить. И ты называешь меня роботом?

Она смотрела на него, и внутри неё закипала злость. Он был прав. Но она не хотела признавать это.

— А ты? — сказала она. — Ты не боишься? Ты не боишься, что если перестанешь быть идеальным, то перестанешь существовать?

Он замер. Его лицо изменилось на мгновение — она увидела его уязвимость. Но он быстро справился с собой.

— Может быть, я боюсь, — сказал он тихо. — Но я не прячусь от этого. Я всё равно играю.

— Я тоже играла, — сказала она. — Я играла всю жизнь. Но это не моя музыка. Это мамина. Я никогда не хотела этого.

Он смотрел на неё. В его глазах было что-то странное. Не сочувствие, не насмешка, а что-то другое. Понимание.

— Тогда что ты хочешь? — спросил он.

Она не ответила. Она не знала ответа.

Он смотрел на неё долго, а потом развернулся и пошёл прочь.

— Максим, — окликнула она. — Почему ты здесь? Сейчас? Ночью?

Он остановился, но не обернулся.

— Потому что я тоже не могу спать, — сказал он. — Потому что я не знаю, что делать со своей жизнью.

Он ушёл. Она осталась стоять перед академией, глядя ему в спину.

Ветер шумел в ветвях деревьев, срывая последние листья. Где-то вдалеке залаяла собака.

Кристина стояла одна и смотрела в тёмное небо.

Она не знала, что это было — примирение или начало новой войны. Но впервые она чувствовала, что они не так уж и разные.

Она развернулась и пошла домой

КОНЕЦ ГЛАВЫ 3

ГЛАВА 4: «Чужие»

Дождь не прекращался.

Она проснулась оттого, что капли били по стеклу — громко, настойчиво, как чьи-то пальцы, стучащие в дверь. Кристина лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала этот звук. Он был единственным, что нарушало тишину в квартире.

Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как она закрыла глаза. Может быть, час. Может быть, несколько. Она не спала — просто лежала, чувствуя, как тяжесть в груди становится всё плотнее, всё невыносимее.

Она вспомнила вчерашний разговор с матерью. То, как она хотела сказать о юриспруденции, и то, как мать оборвала её. «Я не хочу говорить об этом». Эти слова всё ещё звучали в голове, как эхо, как удар.

Она хотела объяснить, хотела, чтобы мать поняла. Но мать не дала ей шанса. Она просто встала и ушла.

Кристина сжала зубы.

Она смотрела на подоконник, где лежала записка. «Поешь. Ирина». Подпись была холодной, как и вчера, как и позавчера. Кристина взяла листок в руки, провела пальцами по буквам. Они были такими же твёрдыми, как взгляд матери.

Она убрала записку в карман куртки — туда, где лежали все остальные. Она всё ещё не могла выбросить их. Не могла.

Она посмотрела под кровать. Коробка с книгами по праву стояла на том же месте. Она выглядела так, будто ждала, когда её откроют. Кристина смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то странное. Желание открыть, достать книгу, начать читать. И страх — что если она откроет её, то окончательно признает, что музыка — не её. Что она никогда не будет той, кем её хотят видеть.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Она не знала, что делать. Но она знала, что должна встать. Должна пойти в академию. Должна хотя бы попытаться.

Она вышла из дома, и дождь всё ещё лил.

Крупные капли били по лицу, смешиваясь со слезами, которых она не замечала. Кристина стояла на остановке, чувствуя, как ветер пронизывает её, как холод проникает под кожу.

Автобус пришёл через десять минут. Она села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как город проплывает мимо.

Она думала о том, что сказала мать. «Я не хочу говорить об этом». Она думала о том, что хотела сказать. «Я хочу быть юристом». Но слова так и остались внутри.

Она достала из рюкзака книгу по праву. Старую, потрёпанную, с загнутыми страницами. Она открыла её наугад и начала читать.

Слова ложились в голове ровно, успокаивающе, как тёплый чай в холодный день. Она читала о правах, о законах, о том, как люди защищают друг друга. И в этом мире, где всё было чётко и ясно, она чувствовала себя на своём месте.

Она закрыла книгу и убрала в рюкзак.

В академии было шумно, как всегда.

Студенты смеялись, обсуждали что-то, бегали по коридорам. Кристина шла, опустив голову, стараясь не встречаться ни с кем взглядом.

Она уже собиралась свернуть в класс, когда кто-то коснулся её плеча.

— Кристина!

Она обернулась. Перед ней стоял Денис. Его лицо было встревоженным, но глаза улыбались. Он смотрел на неё с той же тёплой, открытой улыбкой, которая удивила её при первой встрече.

— Ты выглядишь так, будто не спала неделю, — сказал он.

— Я не спала, — ответила она.

Она хотела пройти мимо. Она не была готова разговаривать. С ним. С кем угодно.

— Подожди, — сказал он, мягко, но настойчиво. — Ты должна кое-что услышать. Пойдём со мной.

— Я не хочу, — сказала она.

— Я знаю, — сказал он. — Но пойдём.

Она смотрела на него, и внутри неё боролись два желания. Уйти — и остаться. Она не знала, почему, но что-то в его голосе заставило её подчиниться.

— Что ты хочешь показать? — спросила она.

— Ты увидишь, — сказал он.

Она пошла за ним.

Он привёл её на второй этаж, в звуковую будку. Кристина уже была здесь — в прошлый раз, когда он показывал ей запись. Но тогда она была слишком сломлена, чтобы запомнить детали.

Сейчас она увидела комнату по-новому. Тесную, но уютную, с аппаратурой, наушниками, микрофонами. В углу лежала потрёпанная гитара, на столе стояла кружка с остывшим чаем.

— Что это? — спросила она.

— Наша лаборатория, — сказал он. — Студенты звукорежиссёрского работают здесь. Я здесь часто сижу.

Он кивнул на кресло.

— Садись.

Она села, чувствуя себя неуютно. Денис надел ей на голову наушники.

— Я хочу, чтобы ты кое-что услышала, — сказал он.

— Нет, — сказала она, пытаясь снять их. — Я не хочу.

— Подожди, — сказал он, придерживая её руку. — Ты не должна ничего делать. Просто послушай. Если захочешь — выключишь.

Она замерла. Что-то в его голосе заставило её остановиться.

Он включил запись.

Сначала Кристина услышала шум — гул зала, шепот зрителей, движение воздуха. Потом — звук открывающегося рояля. И затем — музыку.

Она узнала её сразу.

Это была она. Её игра. На конкурсе. До того, как она сломалась.

Она слышала свои пальцы, скользящие по клавишам. Слышала, как они извлекают звук — чистый, тёплый, полный жизни. Она не узнавала себя. Это была не та Кристина, которая сидела сейчас в этой комнате. Это была другая девушка — та, которая ещё верила. Та, которая ещё чувствовала.

Она сняла наушники. Её руки дрожали.

— Как у тебя это? — прошептала она.

— Это моя лабораторная работа, — сказал Денис. — Мы должны были записать конкурс, чтобы потом разбирать ошибки. Я записывал всех участников. Но когда я услышал твою игру… я понял, что это не ошибки. Это жизнь. Ты играла так, будто внутри тебя что-то горело. Я не мог это стереть. Я сохранил.

— Это не я, — сказала она. — Это не я играю.

— Это ты, — сказал он твёрдо. — Я слышал сотни записей. Сотни часов звука. Я знаю, когда что-то настоящее. Это была ты. Ты просто забыла, как звучишь, когда не боишься.

Она смотрела на него, и слёзы подступали к глазам. Она не хотела плакать. Не перед ним. Не перед чужим человеком.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Почему тебе не всё равно?

Он пожал плечами.

— Потому что я слышал твою музыку. И она была прекрасна. Я не могу позволить ей умереть.

Она не знала, что сказать. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то тает.

Она вышла из звуковой будки, чувствуя странную тяжесть в груди.

Слова Дениса всё ещё звучали в её голове: «Я не могу позволить ей умереть». Она не знала, что с этим делать. Она не знала, как принять это. Но что-то внутри неё, что-то маленькое и хрупкое, начало оживать.