Собственность Дракона

— Жена, что отказывает мужу, совершает преступление и может быть наказана высшей мерой наказания перед людьми и богами. Завтра сюда прибудут служители инквизиции, и я расскажу им всё. Как думаешь, что они с тобой сделают? И что ещё интереснее, что они сделают, когда узнают, что ты используешь магию?

10

— Нет у меня никакой магии! — кричу ему в лицо и пытаюсь пнуть ногой здоровяка, но только больно ударяюсь пальцем, издавая протяжный стон.

— Не знаю, что ты сделала там, на поле, как наворожила, но я тебя поставлю на место и заставлю быть хорошей женой, чего бы мне это ни стоило.

Отчаянно дергаюсь, пытаясь высвободиться из его железной хватки. Сердце колотится как бешеное.

Я решаю сказать то, что приходит мне в голову, наугад ткнув в небо.

— А если они узнают, что ты бьешь жену, что будет? Ты думаешь, это приветствуется среди служителей культа?

Я толком ничего не знаю про их здешний культ, кроме обрывочных представлений Летиции, но что-то мне подсказывает, что, возможно, у меня есть шанс запугать его этим…

— А кто тебя бил? — лицо Альфреда вытягивается, как будто его действительно интересует этот вопрос.

— Ты, проклятый подонок, постоянно избивал меня!

— Я пальцем тебя не тронул, хорошая моя, пылинки с тебя сдувал. Только и делал, что потакал твоим капризам, и вот к чему это привело.

— Люди все видели, люди скажут…

— Никто и ничего не скажет, хорошая моя, а если скажет, то будет иметь дело со мной. Поверь мне, таких дураков не найдется в пределах моих владений. Каждый, кого спросят, скажет, что я самый любящий, самый внимательный и щедрый муж, которого только может пожелать любая женщина.

— Они увидят синяки, они увидят всё!

— Синяки?

Альфред силой подтаскивает меня к зеркалу и зажигает еще одну лампу, чтобы света было больше.

— Где ты видишь синяки, Лети? Твое лицо пышет здоровьем, твоя кожа идеальна, ни один безумец не скажет, что кто-то бил тебя. Злой дух, что в тебе, исцелил твои раны, но растлил твою душу!

Я смотрю в зеркало и только тут понимаю, что никаких синяков нет. Все следы побоев, что были на мне, как и все раны от кустарника, в который я упала, совершенно исчезли, словно их и не было изначально. А я совсем забыла об этом.

— Не знаю, как ты это сделала, — Альфред крепко держит меня за волосы, показывая мне мое собственное лицо, — но я узнаю и выбью из тебя эту порчу.

— Отпусти меня, ты делаешь мне больно.

Чувствую, как метка на спине начинает нагреваться и жечь лопатку. Снова то самое чувство, как когда Альфред ударил меня там, на поле, и получил удар сам.

— Твоя ворожба перестала работать, Лети, — улыбается Альфред и сжимает мои волосы еще сильнее. — Я могу делать так сколько угодно, и ничего не будет. Видишь? А бить я тебя не буду. Тем более, что завтра мне нужно, чтобы ты была свежей и нетронутой. Подожди до тех пор, пока служители приедут и уедут, и тогда я уж проучу тебя как следует.

Я зажмуриваюсь от боли и чувствую, как из глаз катятся слезы.

Почему всё это происходит со мной? Почему я такая слабая?

Слезы текут даже не от боли, а скорее от осознания собственной слабости и беззащитности. Я не могу убежать, я не могу вырваться, я здесь никто и у меня нет никаких возможностей сопротивляться…

— Слезами горю не поможешь, Летиция. Веди себя, как подобает, и мне не придется тебя воспитывать.

Он поворачивает мою голову к себе и спрашивает:

— Ну что, будешь хорошей девочкой? Будешь слушаться, как раньше, или будешь вести себя как бешеная?

Смотрю в его глаза, которые блестят в свете лампы, в его наглое и самодовольное лицо.

— Уж лучше я сдохну, чем слушаться тебя, мерзавец!

Набираю полный рот слюны и плюю ему в лицо.

— Тварь!

Он резко поворачивает меня и бросает грудью на стол, с которого тут же летят всякие баночки и разные принадлежности для ухода за собой.

Он заламывает мне руки и связывает веревкой от халата. Я как могу дергаюсь и пытаюсь треснуть его ногой, но мне удается это лишь раз.

Он валит меня на пол и садится верхом, удерживая мои ноги.

— Клянусь всеми богами, я изгоню из тебя этот злой дух.

Он рычит, связывая мне ноги. Потом поднимает меня и бросает на кровать.

— Развяжи меня! Сейчас же развяжи! — кричу я, но даже не могу пошевельнуться, связанная по рукам и ногам.

— Да сжалится высший дух над твоей несчастной душой! — суеверно говорит Альфред и засовывает мне в рот какую-то тряпку, чтобы я не могла кричать.

— Похоже, без знахарки тут не обойтись. Проклятье. Это будет стоить мне целого состояния. Но мне придется пойти на это. И угораздило же меня взять в жены такую слабую душу. Если бы знал, никогда бы в жизни не связался.

Он бормочет и ходит по комнате из стороны в сторону, что-то обдумывая.

Какая ещё знахарка?

По спине прокатывается неприятный холодок. Звучит очень скверно. Если эта знахарка владеет магией, то вероятно, у нее есть способность изгнать меня из тела Лети? Если уж у мачехи почти это получилось, то наверняка есть люди, у кого магия посильнее.

Нет, этого нельзя допустить.

— Она вылечит тебя, изгонит злого духа, и мы снова заживем как раньше. Но я заставлю тебя отработать каждую монету, что потрачу на эту жадную старуху. Клянусь всем сущим!

11

Альфред

— В комнату не входить! Моей жене нехорошо, она пережила слишком тяжёлый день, и ей необходим отдых.

Запираю дверь на ключ. Точнее, не дверь, а то, что от неё осталось.

— Кто войдёт сюда, тот будет иметь дело со мной. Это ясно?

— Ясно, господин...

— Вот и нечего тут толпиться. Позовите мне Джейкоба. Срочно!

Стараюсь не показывать на людях, как сильно я раздражён. Если они увидят слабину, управлять ими будет труднее. Лишь напускаю в голос больше стали и твёрдости. Пусть не расслабляются.

Когда я быстро следую в свои покои, меня чуть не сбивает с ног Глория, она хлопотливо семенит за мной и хватает меня за руки.

— Простите, господин, мне так стыдно, я такая ужасная мать, я во всём виновата.

Из глаз её катятся крупные слёзы, прорезая борозды в напудренных щеках.

— Ни в чём вы не виноваты, вы всего лишь бедная мать, пусть и не родная, но ваше сердце, видят высшие духи, такое огромное, что и на неродную дочь любви источает больше, чем у иных уходит на родных детей.

— Ваша правда, сударь мой. Как же Летиции повезло, что у неё такой прекрасный муж… Я ей так и сказала — вы святой человек. И подумаешь, один разок шлёпнули, так это для воспитания необходимо…

— Не переживайте, Глория, я обо всём позабочусь. И передайте мужу, чтобы не беспокоился.

Стараюсь, чтобы голос мой звучал как можно ласковее. Со стариками нужно обращаться уважительно, это я уяснил ещё в детские годы.

— Вы поистине святой человек, — она вытирает слёзы ладонью, отчего на щеках остаются безобразные разводы.

— Я лишь выполняю свой долг.

— Вы, можно сказать, облагодетельствовали её, а она, неблагодарная… принесла вам столько хлопот.

— Муж должен сносить все тяготы и невзгоды супружеской жизни, — говорю я.

— Я уверена, в неё вселился злой дух, — вдруг шепчет старуха. — Я признаюсь вам, обладаю кое-какими слабыми умениями, и я почувствовала…

— Никому не говорите, — строго объявляю я и делаю настолько убедительное лицо, что Глория делает круглые глаза.

— Разумеется, разумеется, — шепчет она и делает характерный жест, словно вешает замок на собственный рот и закрывает его на ключ.

— И что же вы будете делать? — спрашивает она страшным шёпотом, входя вместе со мной в мои покои.

— Не беспокойтесь, я знаю человека, способного решить эту проблему.

— Но это же, наверное, очень дорого? — она прикрывает рот рукой.

Да, она, похоже, осведомлена о том, сколько может стоить такая процедура, как изгнание злого духа.

— Нет ничего, чем бы я не пожертвовал ради супруги, — говорю я твёрдо. — Это пустяки по сравнению с тем, что стоит на кону. А теперь простите меня, мне нужно кое-что сделать.

Выпроваживаю Глорию и погружаюсь в размышления. Безумный день, и, похоже, ещё мне предстоит безумная ночь. Да где носит этого Джейкоба?

С имением и так не всё гладко, а теперь нужно будет потратить уйму денег на знахарку. Если бы не этот чёртов дракон, мне бы не пришлось ожидать визита инквизиторов, и не пришлось бы объяснять, почему моя жена привязана к постели по рукам и ногам. Перед ними надо делать вид, что всё у меня чинно и благородно, так же как и перед слугами, среди которых наверняка найдутся те, кому захочется доложить о чём-то не умещающемся в рамки привычного. Чего доброго, они могут и самому герцогу доложить, а если он задумается как следует, может и ограничить кредит, а в этом случае я пойду по миру…

— Ну почему всё происходит одновременно? — выдыхаю я, когда в комнату, наконец, входит Джейкоб и закрывает за собой дверь. На его лице вечная улыбка. Ему, похоже, вообще плевать на проблемы. Для него всё так, словно жизнь — это сплошная шутка.

— Мне нужно сто золотых, — говорю я.

Ну, как ему понравится такая шутка?

Я угадал верно, с лица моего верного слуги и распорядителя тут же исчезает улыбка и уступает место озабоченному выражению лица.

— Но у нас нет…

— Ничего не поделаешь... Придется найти, — твёрдо говорю я, зажигая ароматическую смолу, запах которой меня успокаивает.

— Урожай был не очень обильным, вы же знаете, и от болезни пало много скота… Три деревни на грани тяжёлого голода, и северные земли требуют расходов на охрану, поскольку там орудуют разбойники…

— Я не хочу слышать это сейчас! — ударяю я ладонью по столу. — Моя жена одержима злым духом, и я срочно должен изгнать его.

— Не лучше ли дождаться инквизиторов и вручить им заботу о несчастной?

— Ты совсем глуп или только прикидываешься? Если я сделаю так, они вызовут видящего. А ты знаешь, почему они называются видящими?

Джейкоб смущённо мнётся.

— Потому что они всё видят! — говорю я громче, чем мне хотелось бы. — Я не могу с ними связываться. Я должен показать им, что у меня всё в порядке. Я должен быть на хорошем счету у герцога. И мне нужно, чтобы моя жена завтра вела себя как всегда.

— Вы хотите купить услуги…

— Да, я хочу купить услуги знахарки, — говорю я прямо.

Лицо его морщится так сильно, что он становится похож на печёное яблоко.

— Тогда голода не избежать, и боюсь, мы не сможем позволить себе наёмников, чтобы защищать север…

— К чёрту их, — нетерпеливо говорю я. — Когда я всё улажу, все мои люди будут есть досыта, а разбойники будут висеть на деревьях. Я возьму у герцога новый займ, и дело с концом. Главное, чтобы никто не узнал про недуг моей жены, а то, чего доброго, могут подумать, что я проклят…

Джейкоб вздыхает.

— Я пошлю за знахаркой немедленно, господин.

— Вот и славно. Позови меня, когда она прибудет, я хочу посмотреть на изгнание духа.

Закрываю глаза и вдыхаю ароматный дым благовоний. Всё будет хорошо. Надо только немного подождать.

12

Пока размышляю, постепенно погружаюсь в сон. Мне снятся какие-то дети, ползающие у моих ног. Я отпихиваю их, но они всё лезут, цепляясь грязными пальцами за мои сапоги. Белые глаза на чумазых лицах смотрят нагло, словно знают мою тайну.

— Дай нам денежку, господин, а мы никому не скажем.

— Чего не скажете?

— Ничего не скажем.

Мальчик смеется и кусает меня за ногу, и тут я вижу, что это вовсе не мальчик, а собака с мордой свиньи. Я пытаюсь убежать, но меня кусают со всех сторон, я падаю, и меня тащат по грязи. Цепляюсь пальцами за землю, проклиная всё на свете.

И тут чувствую, что в мое плечо кто-то вцепляется и трясет. Пытаюсь смахнуть его. И только тут просыпаюсь и понимаю, что это рука Джейкоба.

— Простите, господин, я привел старуху.

Раскрываю глаза и в ужасе смотрю на слугу.

— Будь ты проклят.

Вскакиваю на ноги, всё еще под впечатлением от сна.

— Приснится же такое.

Мотаю головой, отгоняя наваждение. Не к добру это, ох, не к добру. Сердце стучит, как бешеное, дышу, словно загнанный зверь. По лицу струится пот.

— Давай деньги, — говорю ему, — и веди её сюда.

В руки мне опускается увесистый кошель с монетами. Надеюсь, что все сто не понадобятся и удастся сторговаться с жадной старухой.

Когда она входит в мои покои, у меня ощущение, что в комнату влетела черная ворона.

— Посылал за мной? — спрашивает она без церемоний и садится в мое кресло, не спрашивая разрешения.

— Уж не будешь осуждать старуху, что села отдохнуть? — её глаза сверкают наглой искрой.

— Чего вызывал?

— У меня проблема, — сажусь я напротив, стараясь не раздражаться. Сейчас она — единственный человек, который может помочь мне.

Выслушав мою проблему, она улыбается беззубым ртом и причмокивает.

— Одержимость? Да еще такая, которую надо скрыть? Что ж, это хорошая задача, я такое люблю.

— И сколько будет стоить это?

Даю себе слово, что если старуха заломит непомерную цену, просто спущу её с лестницы и разберусь с Летицией как-нибудь иначе.

— Я возьму всё, что есть в твоем мешочке, Альфред, — говорит она. — Сколько бы там ни было, всё моё. Думаю, это справедливо.

Проклятье, не надо было показывать ей мешочек…

— Я предпочитаю честно вести дела. Моя репутация важнее денег, — говорит она лениво. — Сам понимаешь, мои услуги стоят дорого не просто так. Я тебе уже помогала в некоторых, эммм, щепетильных вопросах. Помнится, твоя прошлая жена…

— Ни слова про неё!! — обрываю старуху на полуслове.

Ещё не хватало, чтобы она припоминала наши старые делишки.

— Это всё дела минувшие, — кивает она. — Теперь совсем другое дело. Одержимость! Благородное, можно сказать, предприятие, избавить несчастную от одержимости.

Она подмигивает.

— Ты не поняла меня, — говорю, бледнея. Да что она себе думает? Что я решил извести Летицию?

— Это правда одержимость. Я не хочу… Я не хочу, чтобы она погибала, поняла меня?

Говорю так твердо, как умею, и, кажется, до нее доходит.

— Вот оно что. Тогда это будет стоить дороже.

Проклятая старая вымогательница.

— Ровно столько, сколько в мешке, — раздраженно говорю я и бросаю мешочек ей в руки. — Иначе будем говорить по-плохому.

— Не смей мне угрожать, сосунок, — говорит она, но деньги всё-таки берет.

— Бери, бери, — говорю я. — И чтобы излечила её от недуга до утра. Иначе сдам тебя инквизиторам завтра же.

— Себя сдай, брехло, — бросает она пренебрежительно и, кряхтя суставами, встает с моего кресла. — Не думай, что я не стану рассказывать о твоих делишках, если придется. Так что держи этих мерзавцев от меня подальше. Прилетал дракон, и я уже в курсе, что эти идиоты завтра прискочат сюда.

Она взвешивает на руке монеты и причмокивает с удовольствием.

— Сотня, как в прошлый раз. Неплохо. Веди, где там твоя девчонка. Хоть посмотрю, на кого ты променял прошлую.

Летиция

Черные лохмотья, морщинистые руки сжимают отполированную до блеска палку, из глубины капюшона на меня смотрят пронзительные колючие зеленые глазки. Похоже, это и есть та самая знахарка. Прикусываю щеку изнутри, чтобы проснуться. Но я не сплю. Комната, ярко освещенная свечами, никуда не девается, как и старуха в черной одежде, больше похожая на смерть, не хватает только косы.

— Ну что, дорогуша, подселили к тебе злого беса? — кряхтит старуха. — Не переживай, деточка, сейчас мы его мигом вытравим. Я-то уж знаю как. Кто, как не старая знахарка Ванда, может изгонять духов. Я и сама когда-то была одержима. И сама выгнала из себя проклятую сущность. С тех пор дар-то у меня и открылся.

Я дергаюсь на кровати, пытаясь высвободиться. Альфред стоит, скрестив руки на груди. Повсюду в комнате горят свечи и нещадно чадят темным дымом, от которого в носу свербит. Старуха срезает локон моих волос острым, закругленным на кончике ножом и сжигает волосы на огне одной из свечей. Запах становится теперь уже совсем тошнотворным. Дергаюсь ещё сильнее, но руки мои и ноги крепко привязаны к кровати.

Что же это они делают? Разве так можно? Похоже, по моим перепуганным до смерти глазам старуха понимает, какие чувства я испытываю в эту минуту.

— Да ты не бойся, это не страшно. Не ты первая, не ты последняя...

Она с грохотом ставит на стол большую кожаную сумку, в которой веса не меньше, чем килограмм десять. И как только эта бабка таскает такие тяжести? На вид ей уже лет сто, не меньше. Она начинает вынимать из сумки одну склянку за другой. Какие-то сушеные травы, ступка, чтобы всё это перемалывать.

— Чую, что дух, вселившийся в неё, принадлежит к огненной стихии. И бороться с ним нужно соответствующим образом. Выжигать огонь огнём!

Говоря это, она обращается к Альфреду, который стоит с каменным лицом, я не могу прочесть по его выражению, о чем он думает, но, похоже, любопытства в нем не меньше, чем тупого безразличия, которое он пытается показать. Ванда берёт в руки что-то похожее на клещи и засовывает в камин, на ярко горящие поленья.

— Будет больно, но без боли не бывает, — вздыхает старуха. — Боль очистит твою грешную душу.

Языки пламени играют на её сморщенном лице, когда она вынимает из камина раскаленные докрасна щипцы, и я понимаю, что теперь начались настоящие проблемы. Если бы я могла закричать, я бы закричала.

13

— Голубчик, ступай передай народу, чтобы уши заткнули воском, если не хотят, чтобы в них влетел дух, — голос знахарки звучит глухо и угрожающе. От этого голоса по всему телу бегут болезненные мурашки.

Слуга Альфреда сгибается чуть ли не вдвое, услышав приказ знахарки, и выскакивает из комнаты. Я слышу, как он громко раздаёт распоряжения всем заткнуть уши, пугая их тем, что в доме бродит злой дух, ищущий слабую душу.

— Хороший у тебя с