Любовь от гробовой доски

Аделаида сидела и смотрела на него. Не лаяла и не тянула поводок. Просто сидела, большая, черная, с умными глазами, которые, казалось, понимали больше, чем хотелось бы.

Квон вздохнул.

Он не заводил собак. Не потому, что не любил — просто никогда не заводил. Как и других животных. Работа, график, ночные выезды, квартира на двадцатом этаже — не лучший набор для крупной собаки. Тем более для ризеншнауцера, которому нужны прогулки, движение и внимание. У Квона не было ни времени, ни желания.

Но оставить ее здесь... на кладбище, привязанную к могиле, под дождем. Пока какой-нибудь сторож не найдет и не сдаст куда придется. Или пока сама не сорвется и не побежит искать хозяина, которого уже нет.

Квон представил, как она, мокрая и напуганная носится между могил, не понимающая, куда исчез человек. Как ее потом кто-нибудь отлавливает. А дальше — как повезет.

«Блядь», — подумал Квон.

Он нагнулся, отвязал поводок от оградки. Аделаида не двинулась. Только подняла голову и посмотрела на него.

— Пошли, — сказал Квон.

И пошел по дорожке к парковке, где стоял его «Прадо». По кладбищам он на «Мерседесе» не раскатывал — для рабочих выездов был старый, но чистый и вполне приличный внедорожник. Универсальная машина: и по размытой дороге пройдет, и клиента своим видом не обидит.

Он прошел шагов десять, прежде чем услышал сзади шорох лап по мокрому гравию. Аделаида шла за ним, держа поводок в зубах. Она шла сзади и чуть справа, ровно на расстоянии вытянутой руки.

«Хорошая собака, — подумал Квон. — Жалко».

У машины он открыл заднюю дверь, постелил на сиденье старую куртку, которая всегда лежала в багажнике. Аделаида посмотрела на сиденье, потом на Квона.

— Прыгай, — сказал он.

Собака прыгнула. Сразу, без раздумий, улеглась на куртке, свернувшись большим черным клубком. И только в тепле салона начала дрожать по-настоящему, крупно, всем телом, содрогаясь от пережитого.

Квон сел за руль, завел двигатель, включил печку на полную. Посмотрел в зеркало заднего вида. Аделаида лежала, положив морду на лапы, и смотрела на него. Взгляд был спокойный. Даже не благодарный, скорее доверчивый. Как будто она уже решила, что этот человек ее не бросит.

«Блядь, — повторил Квон про себя. — И что я с ней делать буду?»

Он выехал с кладбища, включил дворники — дождь усилился. В салоне пахло мокрой шерстью и старой курткой. Аделаида не скулила и не дергалась, только дышала ровно, иногда по-человечески тяжело вздыхала.

Квон ехал к конторе и думал. Можно обзвонить приюты, породистую, явно домашнюю собаку, может, и пристроят быстро. Наверное. Можно попытаться найти любовницу — если вдова не соврала и та действительно имела к собаке отношение. Можно отдать знакомым, но знакомых, которые хотят большую собаку, у Квона не было. Можно оставить у себя, но это уже был чистый идиотизм.

Он остановился на светофоре, посмотрел в зеркало. Аделаида уже не дрожала. Лежала, положив голову на лапы, и смотрела на него с таким спокойствием, будто они знакомы сто лет, будто она всегда знала, что этот человек в черном пальто придет и заберет ее.

— Не смотри на меня так, — сказал Квон вслух.

Собака моргнула, но не отвернулась.

Квон вздохнул и нажал на газ.

У конторы он припарковался на своем месте, заглушил двигатель. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида внимательно посмотрела на него.

— Выходи, — сказал Квон.

Она выпрыгнула, приземлилась на мокрый асфальт, огляделась. Двор, два крыльца, вывеска «Ритуал» над левой дверью. Потом подошла к Квону и села у его ног.

— Туда, — сказал Квон, кивая на свою дверь.

Аделаида пошла за ним. В тамбуре он остановился, достал ключи, открыл дверь в приемную. Светлана Петровна уже ушла — было около шести. В кабинете горел свет, который он оставил с утра. На столе — ежедневник, ручка, телефон. В вазочке — печенье.

Квон прошел в кабинет и сел за стол. Аделаида вошла следом, обошла помещение по периметру, обнюхала углы, заглянула под стул, на котором обычно по утрам сидела Кира. Потом вернулась к столу, постояла секунду и осторожно ткнулась мордой Квону в колено.

— Ну вот, — сказал Квон собаке. — И что мне с тобой делать?

Аделаида вздохнула, устроила голову у него на колене и закрыла глаза.

Квон сидел, смотрел на черную голову у себя на ноге, на мокрую шерсть, которая постепенно высыхала в тепле кабинета. Потом перевел взгляд на окно, за которым моросил дождь. В правом крыле горел свет — Кира, наверное, опять работал допоздна.

Квон положил руку на голову Аделаиды. Шерсть была жесткой, мокрой, но под ней чувствовалось тепло. Собака не дернулась, просто вздохнула еще раз и затихла.

— Ладно, — сказал Квон тихо. — Поживешь пока у меня.

Он достал телефон, открыл заметки. Написал: «Корм для собак, миски, поводок, ошейник, подстилка, ветеринар».

Потом подумал и добавил: «Игрушки».

Посмотрел на список. Убрал телефон. Погладил Аделаиду по голове.

В кабинете было тихо. Дождь стучал по стеклу. Собака дремала, положив голову ему на колено. И Квон, который не любил праздников, не любил шума, не любил, когда нарушают границы, сидел и думал о том, что сегодня он подобрал на кладбище чужую собаку, а завтра, наверное, купит мягкое печенье для женщины, которая пьет его кофе и ест его конфеты, потому что это печенье твердое, а она любит мягкое.

«Ты стал сентиментальным, Виктор Олегович, — сказал он себе».

Аделаида задремала сидя и во сне дернула лапой. Квон не убрал руку.