Любовь от гробовой доски

— Доброе утро! — голос был бодрым до неприличия. — Кипяток есть? Свой кофе у меня с собой.

Квон поднял глаза.

Кира стояла в дверях приемной, заглядывая в кабинет. Сегодня на ней была футболка с надписью «Жених — зверь», поверх легкая куртка цвета хаки. Волосы торчали сильнее обычного, под глазами залегли тени, но улыбка была на месте.

— Чайник на тумбе, — сказал Квон. — Вода в кулере.

— Спасибо, спаситель, — Кира уже доставала из кармана пакетик растворимого кофе. — Вы не представляете, какой вчера был день.

Квон представил, очень хорошо представил. Но вслух сказал:

— Не представляю.

— Четыре заказа в разных концах города, — Кира насыпала кофе в кружку, залила кипятком, размешивая. — Утром юбилей в Чертанове, потом свадьба в Сокольниках, потом презентация в центре, а вечером... — она усмехнулась, — вечером аниматоры подрались.

Квон молчал.

— Вы бы видели, — Кира вошла в кабинет и устроилась на стуле у стены, не спрашивая разрешения. Квон не прогнал. — Четыре мужика в костюмах лабубу. Для детского праздника. И они прямо перед выездом начали выяснять, кто сегодня больше заработал. Так выясняли, что я их еле растащила. А потом еще уговаривала сесть в машину и поехать на заказ, потому что дети ждут.

«Лабубу», — мысленно повторил Квон.

Значит, все-таки лабубу.

— Растащили? — спросил он нейтрально.

— А, ерунда, — Кира отмахнулась. — У них просто энергия через край, а в этих башках дышать нечем, соображают они уже плохо. Их надо просто переключать. Я сказала: кто сегодня лучше всех отпляшет, тот и король лабубу с премией. Они через пять минут уже ржали. Дети были в восторге, плясали парни просто загляденье.

Она попыталась допить кофе одним глотком, зашипела, обжегшись, но все равно опустошила чашку.

— Спасибо. Пойду, у меня в десять встреча. Сосед, вы святой человек, что пускаете кофе попить. Я вам как-нибудь организую что-нибудь. Может, скидку на свадьбу? — она хохотнула. — Хотя вы, наверное, не по этой части.

Квон посмотрел на нее спокойным, долгим взглядом.

— Я не хожу на свадьбы, — наконец сказал он.

— Почему? — Кира даже остановилась у двери.

— Потому что я работаю с людьми, которые пережили потерю, — Квон говорил ровно, без нажима. — Я устаю от людей. И от мертвых тоже. А на свадьбах люди слишком стараются быть счастливыми. Мне это неинтересно.

Кира помолчала секунду. Потом улыбнулась какой-то более живой и искренней улыбкой.

— Ну, — сказала она, — если передумаете, приходите. Я вам покажу, как люди слишком стараются быть счастливыми. Может, вам даже понравится.

Она вышла, прикрыв за собой дверь.

Квон остался один, в кабинете снова стало тихо. На столе лежал каталог дубовых гробов с ручной резьбой. За стеной Кира уже что-то громко говорила по телефону — Квон различал только быстрые переливчатые интонации.

Он вернулся к каталогу, обвел ручкой благородно-сдержанную модель «Антей» достаточно строгую, без лишних деталей.

Подходящая вещь для тех, кто ценит тишину.

И подумал еще, что вчерашние лабубу действительно были зелеными. И что у них, кажется, были длинные уши. И что Лебедева ловко уворачивается от ударов.

Глава 3

У двери кабинета Квона, на отдельной тумбе стояла кофемашина. Итальянская, с рычагами, манометрами и хромированными деталями, которые Светлана Петровна натирала до зеркального блеска каждую пятницу. Квон купил ее пять лет назад, после того как очередная дешевая капельная сдохла в самый неподходящий момент — перед приходом важного клиента, которому следовало предложить кофе, чтобы разговор шел мягче.

С тех пор кофемашина работала как часы. Квон научился варить на ней идеальный эспрессо, потом латте, потом капучино с такой пенкой, что даже Светлана Петровна, равнодушная к кофе, однажды попросила сделать и ей — «чисто посмотреть на красоту».

Квон не был кофейным снобом. Просто если уж делать что-то, то делать хорошо. Как с гробами, с документами, или с организацией выезда. Качество — единственное, что остается, когда всё остальное уже перестает что-либо значить.

В очередное утро после переезда Лебедевой, Квон сварил себе двойной эспрессо, сел за стол и открыл ежедневник. Ровно в восемь двадцать дверь в приемную открылась, и в проеме показалась голова.

— Доброе утро, — сказала Кира так, будто они уже сто лет так жили. — Кофе можно? Свой в офисе не нашла.

Квон поднял глаза — Кира уже была в приемной, стояла у кофемашины и смотрела на нее с деловитым интересом, явно собираясь воспользоваться чужой собственностью без лишних церемоний.

— Можно, — сказал Квон.

Отказывать в такой мелочи значило бы превращать утро в неловкую сцену с границами, которых Кира все равно не поняла бы с первого раза. Проще было разрешить и закончить на этом.

— Спасибо, спаситель, — Кира уже открывала ящик, где лежали зерна и сахар. — О, нормальная машина. У моего знакомого в агентстве такая же стоит. Там пенка получается...

В первый раз она, впрочем, провозилась с ней дольше, чем хотела показать: дважды нажала не ту кнопку, чертыхнулась себе под нос, потом все-таки разобралась с рычагом и паром. Квон слышал это краем уха, но не вмешивался.

Через несколько минут запахло густым плотным кофе, с ореховой горечью. Потом запах стал мягче: значит, Кира все-таки взбила молоко как надо. Еще через минуту та появилась в поле зрения с кружкой, на поверхности которой белела пышная пенка, посыпанная корицей из баночки, которую Квон держал рядом с кофемашиной.

— Вы не представляете, — сказала Кира, прихлебывая, — какой вчера был день.

Квон представлял. Вчера он снова видел из окна, как со двора укатил микроавтобус с аниматорами. Но вслух сказал:

— Не представляю.

Кира села на стул у стены, вытянула длинные ноги, откинувшись. Пила кофе мелкими глотками, явно смакуя пенку. Квон обратил внимание, что на верхней губе у нее осталась полоска корицы, а Кира тут же слизнула ее, даже не заметив.

— Свадьба в Лужниках, — заговорила она быстро, жестикулируя и едва не расплескивая кофе. — Невеста решила, что вместо обычного выхода будет флешмоб с подружками под «Руки Вверх». Всё бы ничего, но подружки ни разу не пришли на репетицию. Вообще. И в день свадьбы выясняется, что они не знают движений. А невеста уже в истерике. И я стою и думаю: либо сейчас на ходу собираю новый номер, либо свадьба превращается в похороны.

Она сделала паузу, покосилась на Квона.

— Не в вашем профессиональном смысле похороны, без обид.

Квон не обиделся. Он вообще не видел здесь повода для обиды. Свадьбы и похороны были просто разными видами мероприятий, в которых кто-то обязан оставаться вменяемым.

— Что вы сделали? — спросил он, сам не зная зачем.

— Да ерунда, — Кира махнула рукой. — Сказала, что танец теперь в стиле свободной импровизации. Выключила верхний свет, включила софиты, пустила дым. Подружки просто покачались под музыку, никто ничего не понял, невеста счастлива. Главное — чтобы картинка была красивой. Движения всё равно никто не запоминает.

Она допила кофе и поставила кружку на край стола Квона, прямо на папку с договорами. Квон молча переставил кружку на подставку. Кира этого даже не заметила: ее внимание уже ушло к вазочке с печеньем на столике у входа.

— О, а это можно?

— Можно, — сказал Квон.

Печенье было для клиентов, которым в минуту горя предлагали чай или кофе и к которым полагалось что-то простое и свежее, ради приличия. Вазочка всегда стояла полной. Обычное песочное печенье, Квон менял его раз в три дня, даже если никто не брал. Если человек всё же решался взять, оно должно было быть свежим.

Кира взяла два печенья. Съела одно, надкусила второе, задумчиво пожевала.

— Суховато, — сказала она.

— Песочное, — ответил Квон.

— Как сухарь.

— Для клиентов.

Кира посмотрела на него, потом на печенье, потом снова на Квона. Улыбнулась своей быстрой и хитрой улыбкой.

— Для клиентов, значит. А я кто?

— Сосед.

— Сосед тоже человек, — сказала Кира, доела печенье и стряхнула крошки с футболки себе в ладонь, а не на пол. — Спасибо. У меня сегодня встреча с флористами. Если они опять привезут розы не того оттенка, я их убью. В смысле уволю, конечно. Ну, вы поняли.

Она засмеялась, махнула рукой и выскочила за дверь.

Квон остался один. Посмотрел на вазочку — печенья стало на два меньше. Посмотрел на подставку с кружкой. На папку, которую пришлось спасать от кофейного кольца. Встал, отнес кружку в мойку, вытер обложку и вернулся к столу.

В девять пришла Светлана Петровна, переоделась в приемной, включила компьютер.

— Виктор Олегович, в вазочке уже не хватает печенья. Кто-то заходил? — спросила она из приемной.

— Соседка заходила.

Светлана Петровна помолчала. Потом сказала мягко-понимающей интонацией, которую Квон терпеть не мог:

— А, эта девушка из правого крыла. Да, она вчера тоже ко мне заходила, чай попросила. Очень вежливая. Только громкая.

«Вчера», — мысленно повторил Квон. Значит, вчера Кира успела отметиться и тут. Просто без него.

— Она что, теперь каждый день будет ходить? — спросила Светлана Петровна, и в голосе у нее прозвучал намек на одобрение. Любой живой шум в офисе вызывал у нее умиление.

— Не знаю, — сказал Квон. — Надеюсь, нет.

Он ошибся.

На следующее утро Кира появилась в восемь пятнадцать. Квон только включил кофемашину, чтобы прогрелась, и еще не успел сделать себе кофе. Кира вошла без стука, как будто уже включила это место в свой внутренний маршрут, увидела, что машина прогревается, и потерла руки.

— О, успела, — сказала она. — Вы какой будете?

— Эспрессо.

— Тогда я латте, — Кира уже доставала из шкафчика свою кружку, которую принесла накануне и оставила в приемной. Белую, с надписью: «Лучшая ведущая года». — С корицей, как вчера.

Квон несколько секунд смотрел на нее. Потом молча занял место у машины и сварил сначала эспрессо себе, потом латте Кире. Нет, он не считал, что обязан. Просто если уж машина разогрета, проще сделать нормально самому, чем потом смотреть, как Кира опять оставит кружку где попало и засыпает тумбу корицей.

— Спасибо, о спаситель, — сказала Кира, принимая кружку обеими руками и вдыхая запах. — Вы знаете, вчера на встрече с флористами...

Она рассказывала, а Квон слушал краем уха, делая вид, что читает договор. Флористы привезли розы цвета «уставший лосось», хотя должны были привезти «пыльную розу», и разница, по словам Киры, была принципиальной: «уставший лосось» на фото смотрится дешево, а «пыльная роза» — тренд сезона. Кира спорила с ними полтора часа, в итоге они согласились всё заменить, но добавили в смету тысячу за срочность. Теперь клиентка не хочет доплачивать, а выкручиваться опять ей.

— И вот сижу я вчера в одиннадцать ночи, — говорила Кира, доедая уже третье печенье из вазочки, — и думаю: ну зачем мне всё это? Зачем мне эти розы? Зачем мне эта свадьба? Могла бы просто сидеть дома, пить чай, смотреть сериал. Но нет. Я же творческий человек, мне надо, чтобы было красиво.

Она вздохнула. Потом заметила коробку конфет рядом с кофемашиной — подарок от клиента, «Ассорти» в золотой упаковке. Квон сладкое практически не ел, такие вещи обычно доставались Светлане Петровне или водителям.

— А конфеты можно?

— Можно, — сказал Квон.

Кира взяла одну, потом вторую. Третью все-таки не взяла — повертела в пальцах и положила обратно. Развернула первую, отправила в рот.

— Трюфель. Вы сладкое не любите?

— Не люблю.

— А что любите?

— Тишину, — сказал Квон, надеясь, что это прозвучит как намек.

Кира либо не услышала, либо услышала и предпочла сделать вид, что нет.

— Тишина — это хорошо, — согласилась она, жуя конфету. — Я тоже люблю тишину. После свадьбы, когда все разъедутся, сажусь в машину и просто молчу. Водитель уже знает, не лезет.

Сказала она это спокойно, без обычной трескотни. Квон посмотрел на нее внимательнее: под глазами тени, пальцы на кружке чуть подрагивают от кофеина, усталости, или от всего сразу. Тонкая шея, острые ключицы торчат из выреза футболки.

«Живет в режиме самоуничтожения», — подумал Квон. И тут же одернул себя — не его дело.

— Ладно, — Кира допила кофе, схватила на выходе еще одно печенье. — Спасибо, Виктор Олегович. Вы мой персональный кофе-пойнт. Я вам должна.

— Не должны, — сказал Квон.

— Должна, — Кира улыбнулась и подмигнула. — Я вам как-нибудь организую праздник. Бесплатно. Такого вы точно не видели.

Она выскочила за дверь, оставив после себя запах кофе, корицы и дешевого табака, которым, кажется, перебивала усталость между мероприятиями.

Квон сидел за столом и смотрел на вазочку, где осталось шесть печений из десяти. На коробку конфет, из которой исчезли две штуки, на кружку с надписью «Лучшая ведущая года», стоявшую не на папке, а просто мимо подставки.

Он взял кружку, отнес в мойку, вытер капли с тумбы и вернулся к столу.

В девять пришла Светлана Петровна.

— Виктор Олегович, в вазочке опять печенья меньше, — сказала она из приемной.

— Соседка заходила.

— А конфеты?

— Тоже.

Светлана Петровна помолчала. Потом сказала:

— Может, купить печенье помягче? Девушка, видимо, любит сладкое.

Квон поднял глаза.

— Не надо. Печенье для клиентов. Если ей нужно другое — пусть покупает сама.

Он сказал это твердо, как окончательное решение. Светлана Петровна кивнула и к теме больше не возвращалась.

На следующее утро Квон приехал к восьми. Сварил себе эспрессо, сел за стол. В восемь двадцать, как по расписанию, открылась дверь.

— Доброе утро, — сказала Кира.

Голос был хрипловатым, без обычного задора.

Она вошла в приемную, но на этот раз не двинулась сразу к кофемашине. Остановилась у порога, провела рукой по лицу. Под глазами были уже не тени, а полноценные мешки. Футболка мятая, джинсы в пятнах, волосы торчат так, будто она спала где придется.

— Вы как? — спросил Квон.

Не то чтобы он особенно хотел знать, просто любой взрослый человек спросил бы, увидев другого в таком виде.

— Вчера... — Кира открыла рот, закрыла, потом усмехнулась. — Вы «Горько!» смотрели?

— Нет.

— И правильно. У меня вчера было хуже, но это ничего. Это весело.

Квон смотрел на нее молча. Женщина, которая считает свадебный срач весельем, женщина, которая, судя по виду, вчера разруливала что-то такое, что даже ее батарейки наконец сели. Женщина, которая стоит в приемной похоронного бюро в восемь утра, мятая, голодная и говорит «весело».

— Садитесь, — сказал Квон. — Я сварю кофе.

Кира села на стул у входа и на секунду прикрыла глаза. Может, даже на две. Квон не считал. Он сделал латте с пенкой и с корицей. Поставил перед ней кружку.

— Пейте.

Кира открыла глаза, взяла кружку. Пила медленно, уже не торопясь и не обжигаясь. И молчала. Квон тоже молчал. Тишина в приемной была странной — без обычной болтовни и звона чужого веселья. Просто два человека, кофе и утро.

— Спасибо, — сказала Кира, допив. Голос у нее стал ровнее. — Пойду. У меня сегодня выходной.

— Выходной? — переспросил Квон. Он почему-то действительно не представлял Киру в выходной. Это казалось странным, как пингвин в пустыне.

— Ага. Скажу, что болею, а сама посплю дома, для разнообразия даже в кровати.

Она встала, поставила кружку на подставку — в этот раз правильно. Посмотрела на вазочку с печеньем, но не взяла. И конфеты не взяла.

— Виктор Олегович, — сказала она уже в дверях. — Я вас не напрягаю? С этими утренними визитами. Скажите, если что. Я пойму.

Квон посмотрел на нее. На тонкую шею, на мешки под глазами, на пальцы, которыми та держалась за косяк, будто это и правда помогало стоять ровно.

— Не напрягаете, — сказал Квон.

И подумал: вот черт.

Потому что это была правда и потому что впервые он не почувствовал, что отвечает из одной только вежливости.

Кира кивнула, слабо улыбнулась и вышла.

Квон остался один. Посмотрел на вазочку с твердым печеньем, которое Кира больше не брала, на коробку конфет, на кофемашину, стоявшую на тумбе и поблескивавшую хромом.

Потом встал, открыл шкаф, где держал еду для себя на случай ночных дежурств и длинных смен. Достал пачку мягкого печенья, которое покупал для себя, посмотрел на нее и убрал в ящик стола.

Не для клиентов.

Просто чтобы соседка перестала таскать клиентское.

Сел, открыл ежедневник. Записал: «Купить мягкое печенье и кофейные зерна».

Светлана Петровна пришла в девять. В приемной пахло кофе, корицей и чем-то новым, чужим, но уже почти привычным.

— Виктор Олегович, а сегодня печенье на месте. Соседка не заходила? — сказала она, заглядывая в кабинет.

— Заходила, — ответил Квон, не поднимая головы. — Но печенье не трогала.

— А почему?

Квон помолчал. Потом сказал:

— Потому что оно твердое.

Светлана Петровна ничего не сказала. Только улыбнулась понимающей улыбкой, которую Квон ненавидел больше всего на свете.

Он не стал объяснять, что печенье в ящике не для Киры. Что он вообще не собирается поощрять ежедневные вторжения, этот беспредел и полное отсутствие границ.

Он просто сидел и думал о том, что завтра Кира, скорее всего, снова придет. И что завтра в ящике будет мягкое печенье.

И что это, разумеется, ничего не значит.

Совсем ничего.

Абсолютно.

Глава 4

Хоронили важного чиновника, в свидетельстве о смерти значилось «сердечный приступ». За пятнадцать лет Квон научился отличать естественную смерть от той, которой слегка «помогли» и имел на этот счет собственное мнение. Чиновник хапал, много и жадно. Хапал и ртом, и жопой, как выражались люди, знающие такие подробности. Рано или поздно это должно было закончиться. Вот и закончилось сердечным приступом в собственном кабинете, в окружении документов, которые теперь будут перебирать уже другие люди.

Квону было плевать на причины. Он отвечал за организацию.

Заказчик — официальная семья. Вдова, женщина лет пятидесяти пяти, упакованная в черный кашемир и злость, попросила: «Всё чинно, без апломба, без этого цирка, который он так любил». Квон понял. Он вообще быстро понимал таких клиентов. Умерший, судя по всему, любил шумные мероприятия. Вдова — нет. Вдова, похоже, много чего не любила, включая самого покойного, но это уже не имело значения.

Квон решил присутствовать лично. Не столько потому, что боялся, будто водители или Светлана Петровна что-то напортачат. Скорее потому, что чиновник был серьезным. Не первый уровень, не федеральный, но в городе весомая фигура. Таких провожают с оглядкой. Если что-то пойдет не так, не простит никто. Ни семья, ни те, кто, возможно, приложил руку к «сердечному приступу». Квон предпочитал контролировать такие процессы сам.

На Ваганьковском моросил сентябрьский дождь, мелкий и противный, умудрившийся пробираться под воротник и делать лицо мокрым, даже если стоишь под тентом. Квон стоял в стороне от основной группы, в черном пальто, с нераскрытым зонтом — не любил он зонты, не замечая капель, скатывающихся по плечам.

Процессия была небольшой. Вдова, двое взрослых сыновей, несколько коллег в строгих костюмах, пара охранников на периметре. Никаких венков с лентами «От коллектива», никаких оркестров. Все тихо, чинно и очень по-деловому.

Квон наблюдал за всем с расстояния. Водители правильно поставили катафалк, могильщики работали чисто, священник, нанятый, между прочим, по настоянию вдовы, хотя покойный, говорили, в церковь ходил редко, бубнил положенное. Квон мысленно ставил галочки: всё идет по плану.

Потом появилась она.

Квон заметил ее первым, потому что привык замечать всё, что нарушает порядок. Женщина лет тридцати, в длинном черном платье, которое стоило, наверное, как три его костюма, с лицом, пытавшимся быть скорбным, но получавшимся скорее истеричным. Она шла быстро, и высокие каблуки глубоко вминались в мокрую землю. В руках алел букет роз.

«Ну, — подумал Квон. — Началось».

Он не делал ничего. Не его цирк. Не его обезьяны.

Женщина подошла к группе, встала напротив вдовы. Сыновья напряглись, охранники сделали шаг вперед, но вдова жестом, не терпящим возвращений, подняла руку.

— Вы кто? — спросила она. Голос был спокойным и холодным, как вода в ноябре.

— Вы знаете, кто я, — ответила женщина. Голос ее дрожал, но еще держался.

— Предположим, что знаю, — сказала вдова. — А здесь вы что забыли?

— Я пришла проститься.

— Прощались бы, пока он был жив, а теперь идите прочь. Не позорьтесь.

— Я имею право...

— Вы не имеете ничего. — Вдова шагнула вперед, и Квон, который видел много скорбящих, вдруг понял, что эта женщина сейчас не скорбит. Она вообще не скорбела. Она была в ярости пятнадцать лет, и сегодня был день, когда ярость можно было выплеснуть легально. — Вы были его игрушкой. Игрушки на похороны не приходят. Уходите. Пока я не позвала охрану.

Женщина побледнела. Букет роз дрожал в ее руках. Сыновья стояли молча, с каменными лицами. Коллеги отводили глаза. Священник продолжал бубнить, делая вид, что ничего не происходит.

— Он любил меня, — сказала женщина тихо.

— Он любил себя, — отрезала вдова. — А вас... вас он любил, пока вы были молодой. Теперь вы уже не такая молодая. Идите. Не позорьтесь.

Женщина развернулась и ушла. Быстро, почти побежала, высокие каблуки скользили по мокрой траве. Букет она бросила прямо на дорожку. Красные розы на сером гравии — Квон отметил картинку. Хорошая, контрастная. Через минуту женщины уже не было видно.

Вдова выдохнула, одернула кашемировое пальто, кивнула священнику:

— Продолжайте.

Квон стоял в стороне, не двигаясь. Всё, что произошло, укладывалось в его картину мира ровно на сто процентов. Люди, деньги, измены, ненависть, которая переживает любовь, и похороны, на которых всё это вылезает наружу, как черви из-под перевернутого камня. Он видел такое не раз. Не впервые любовница приходит на похороны. Не впервые вдова выпроваживает ее. Всё штатно.

Штатной не была только собака.

Он заметил ее позже, когда все разошлись. Процессия закончилась, вдова уехала на черном «Мерседесе», сыновья за ней, коллеги рассосались по машинам. Квон остался, чтобы проконтролировать завершение работ: могильщики должны были засыпать яму, установить временный крест, убрать инвентарь. Он стоял под деревом, смотрел на свежий холмик, думал о том, что надо позвонить Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка, когда услышал тихий скулеж.

Сначала подумал, что показалось. Кладбище, ветер, дождь: звуки смешиваются. Но скулеж повторился, и Квон пошел на звук.

Собака сидела у могилы. Прямо у свежего холмика, на мокрой земле, привязанная поводком к временной оградке. Большая, черная, с жесткой шерстью, которая сейчас висела сосульками от дождя. Ризеншнауцер. Сука, судя по всему. Сидела смирно, не дергалась, только скулила тихо, глядя на могилу глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания.

Квон подошел ближе. Собака посмотрела на него, но не зарычала. Только прижала уши и сжалась, как будто ждала, что сейчас и он ее прогонит.

На ошейнике был адресник. Квон нагнулся, прочитал: «Аделаида». И номер телефона.

Он достал телефон, набрал. Трубку взяли после третьего гудка.

— Слушаю, — раздался сухой, уставший голос вдовы.

— Беспокоит Квон Виктор Олегович, «Ритуал». Я сегодня сопровождал церемонию.

Пауза. Вдова явно не ожидала звонка от похоронщика через час после похорон.

— Что-то случилось?

— Ваша собака осталась на кладбище. Аделаида.

Длинная пауза. Квон слышал, как на том конце кто-то говорит вполголоса, потом вдова возвращается.

— Эта тварь мне на хер не нужна, — сказала она спокойно, будто обсуждала, что делать с ненужной мебелью. — Собаку любил покойный. А еще он любил ходить налево. Пусть теперь его любовница собакой и занимается.

— Вы ее забирать не будете? — уточнил Квон голосом, в котором не было осуждения.

— Нет. И не звоните мне больше.

Она бросила трубку.

Квон убрал телефон. Посмотрел на собаку. Аделаида смотрела на него снизу вверх, мокрая и дрожащая. Не от холода: в такой шерсти от одного дождя не трясутся, от стресса. От того, что мир перевернулся, хозяин ушел и не вернется, а ее привязали к оградке и оставили.

Дождь усилился. Капли барабанили по листьям, по временному кресту, по спине Квона, по черной шерсти Аделаиды. Могильщики закончили работу, собрали инструмент, смотрели на Квона вопросительно.

— Виктор Олегович, мы всё, — сказал старший. — Может, помочь с...

— Не надо, — сказал Квон. — Забирайте машину, я сам.

Могильщики уехали. Квон остался на кладбище один, если не считать собаку, несколько тысяч покойников и дождь, который, казалось, только набирал силу.