Вязьмин. Детектив-призыватель

— Поэтому деньги подтверждают часть рассказа, а не невиновность целиком.

Оставались руки. Эксперт убрала планшет и достала чёрную кассету, похожую на неглубокий футляр для очков. Внутри находились пять отдельных ячеек и маленький нагревательный элемент.

— Порошком банкноты портить не буду, — предупредила она. — Бумага пористая. Сначала мягкое проявление парами в закрытой камере. Если след слабый, окончательный ответ даст лаборатория.

Она поместила каждый прозрачный держатель в отдельную ячейку, не вынимая купюры, закрыла крышку и активировала нагрев. По внутренней стенке поползло едва заметное сиреневое облако. Пришлось ждать. Коридор снова наполнился обычными звуками общежития: наверху хлопнула дверь, по трубам прошёл глухой удар, из-за решётки донёсся смех и немедленно стих после окрика конвойного.

Фыр сел на мой сапог.

«Долго».

— Следы не обязаны появляться ради твоего расписания.

«Пирог появляется быстрее».

— Ты не видел, как его пекут.

«Поэтому уважаю готовый результат».

Бирюк отвернулся, но плечо у него дрогнуло. Эксперт заметила движение и решила, что он кашлянул.

В крышке кассеты загорелся зелёный огонёк. Она выключила нагрев и по очереди перенесла держатели под синий свет рамки. На первой купюре из пакета Дениса проступили две неполные линии у края и ясный рисунок большого пальца ближе к середине. На второй след оказался смазанным, зато боковой отпечаток сохранил достаточно развилок для сравнения.

Эксперт открыла на планшете контрольную карточку, снятую у Дениса при выдаче денег, и совместила ключевые точки.

— Обе держал Леонтьев. Предварительное совпадение уверенное, в заключение уйдёт после лабораторной проверки.

Три купюры из конверта одна за другой прошли под синим светом. На первой проявилось мутное пятно без линий. На второй — короткая дуга у самого угла, слишком малая для сравнения. Третья не дала ничего.

— Пригодных отпечатков на трёх пока нет, — произнесла эксперт. — «Чистые» в полевом протоколе означает только это. Не «к ним никто не прикасался».

— Перчатки, края, старый след, — перечислил Козин.

— Или след проявится другим составом в лаборатории, — добавила она. — Здесь я обещаю лишь то, что вижу.

Пять купюр пришли из одной выдачи, а Денис оставил пальцы только на тех двух, которые признался забрать. Его рассказ выдержал проверку деньгами. Но три оставшиеся купюры молчали, и человек, поднявший ложное дно, по-прежнему не имел ни имени, ни лица.

Я выпрямился. Колени затекли после долгого сидения у шкафчика, в плечах снова отозвалась усталость, но тяжесть между лопаток ослабла.

— Тогда вывод такой. Денис знал про пять тысяч и взял две. Это подтверждают единая выдача и его следы на двух купюрах. Остаток он затолкнул через переднюю щель — на металле есть полоса, а описание запечатали до вскрытия. После него кто-то поднял панель и переложил конверт за бортик. Фыр направил нас к месту, но в доказательства идёт не его нос, а положение бумаги, пыль и царапина. Кто трогал три тысячи после Дениса, мы пока не знаем.

Бирюк дождался, пока камера запишет формулировку целиком, и только тогда открыл портфель.

— Добавлю юридическую часть. Леонтьев остаётся свидетелем и участником незаконного перемещения Ключа. За две тысячи и всё, что он сделал с футляром, ответит отдельно. Оснований держать его за убийство эта проверка не дала.

Эксперт запечатала пять купюр в общий контейнер, не смешивая внутренние пакеты, вложила снимки и протокол полевого проявления. Молодой сотрудник поставил на шкафчик новый казённый замок. Бирка легла поперёк дверцы так, чтобы открыть её незаметно уже не получилось.

Я посмотрел на серый металл. Утром Дениса едва не сделали удобным убийцей из-за футляра в руке. Теперь он оставался испуганным первокурсником, совершившим несколько очень глупых поступков, но хотя бы не тем человеком, которого можно было раздавить первым обвинением.

— Спасибо.

— Не благодарите человека за то, что он не поленился сделать свою работу. Лучше откройте когда-нибудь своё бюро и начните платить налоги. У меня трое детей, государственное жалованье на них действует как удобрение.

Фыр обошёл прапорщика сзади и уткнулся носом в нижний угол портфеля.

«Сладкое».

Бирюк немедленно прижал портфель к ноге.

— Фамильяр интересуется, не перевозите ли вы там запрещённые кондитерские изделия.

— Это детям.

Фыр шумно втянул воздух ещё раз.

«Лжёт. Детям два. Третий съест сам в машине и никому не скажет».

— Он снимает обвинение, — сообщил я. — Частично. Две трети портфеля принадлежат детям.

Бирюк открыл дверь и пропустил нас вперёд.

— Уберите вашего эксперта, барон, пока он не начал обыскивать должностное лицо без понятых.

Глава 8

Труп Аркадия уже увезли, но влажные следы носилок ещё блестели на камне. Большую часть выпускников отпустили после опросов, зал закрыли, и жёлтая лента пересекала двойные двери под дежурными лампами. В опустевшем коридоре любой звук разносился дальше прежнего. Я обошёл дорожки от колёс по сухому краю; Фыр прошёл прямо по следу, остановился, фыркнул на запах антисептика и отряхнул лапы на сапог Бирюка.

У окна в конце коридора ждал магистр Тропинин. Подоконник он превратил в маленькую чайную: дорожный чайник, термос, две белые фарфоровые пиалы и жестяная коробка с тёмными листьями. Вокруг следователи переносили ящики, охранники отвечали на рации, а ректор за поворотом требовал вернуть ему доступ к отключённым камерам. Тропинин вымерял воду так спокойно, словно Академия могла гореть до фундамента, но хороший чай всё равно не следовало обижать кипятком.

— Прапорщик, — позвал он, не повышая голоса.

Бирюк остановился и повернул к нему уставшее лицо.

— Магистр.

— Барон может выпить со мной чай или совместное употребление да хун пао уже считается сговором?

— Если листья не вынесены из архива, пейте. Обсуждать увиденное можно, согласовывать показания нельзя. Вы представляли комиссию, он проходил испытание — границу оба знаете.

Тропинин снял крышку с чайника, вдохнул пар и только потом посмотрел на Бирюка.

— Я прожил достаточно долго, чтобы различать границы и замечать, когда они стоят поперёк дороги.

— Поэтому я вас и предупреждаю. — Прапорщик перевёл взгляд на меня. — В общежитии быть до полуночи. Проверю сам.

Он ушёл, прижимая портфель к боку всякий раз, когда Фыр ускорял шаг.

Тропинин дождался, пока скрип его сапог растворится в лестничном пролёте, затем тонкой струёй пролил листья и протянул мне пустую пиалу.

— Да хун пао из южных губерний. Большинство заливает его кипятком, получает горечь и обвиняет чай. Люди охотно портят вещи, когда потом можно возмутиться их природой.

— Это метафора сегодняшнего следствия?

— Это чай, барон. Метафоры температуру не держат. Возьмите и подождите.

Фарфор лёг в обе ладони тёплым кругом. Пальцы всё ещё плохо слушались после вызова, а печать под манжетой ныла тупым морозом. Я повернул запястье, пытаясь устроить руку удобнее. Тропинин заметил.

— Отдача сильнее обычной?

— Как после родового ворона, только втрое. Озноб, судорога в пальцах, слабость. Память осталась на месте.

— И фамильяр с первого вызова отвечает связной речью?

— Слишком связной, если спрашивать меня.

Магистр впервые всерьёз присмотрелся к Фыру. Барсук сидел возле моего сапога и с большим достоинством вылизывал усы, на которых застрял запах украденной у конвойного колбасы.

— Я слышу фырканье, — сказал Тропинин. — Что он думает обо мне?

Фыр вытянул морду к пару.

«Дым. Горькие листья. Старое дерево. И одиночество».

Последнее слово было слишком личным, чтобы выдавать его человеку как номер на экзамене. Я сделал первый глоток и выиграл себе секунду. Горечь легла на язык, затем отступила, оставив древесный дым и тёплую сладость. На пустой желудок чай почти сошёл за еду.

— Он считает, что вы портите хороший напиток разговорами об испытании.

Тропинин улыбнулся краем губ.

— Значит, разумен и невоспитан. Для первого родового зверя прекрасное начало.

«Он мне нравится. Но пирог важнее».

— Взаимно, — ответил я барсуку и протянул пиалу за второй порцией.

Тропинин долил чай. В стекле за его плечом медленно синел двор, и дежурные фонари один за другим загорались вдоль дорожки.

— Вы верите, что я не убивал Аркадия? — спросил я.

Он повернул носик чайника от края подоконника и прикрыл жестяную коробку, прежде чем ответить.

— Я верю поступкам, которые наблюдал восемь месяцев. Когда вам не хватало денег на парадную форму, вы пришли просить разрешения сдавать в перешитом сюртуке. Княжич Оболенский предлагал оплатить сапоги, а вы отказались так грубо, что он неделю разговаривал с вами одними цитатами из Уложения. Человек, решивший убить кредитора, сперва попытался бы занять у богатого друга. Это дешевле и обычно не требует прятать тело.

— Вы недооцениваете мою последовательность.

— Я недооцениваю убийц, способных восемь месяцев строить алиби из бедности, тесных сапог и гордости. — Он отпил чай и добавил уже серьёзнее: — Вы раскрыли подставу Леонтьева до того, как узнали о теле. Если бы Денис был вашим прикрытием, вы позволили бы ему остаться вором хотя бы до конца испытания.

Тропинин не дарил доверие и не просил принять его на веру. Он выводил его из поступков, как версию из следов. Поэтому оно весило больше.

— Смольцева тоже это понимает.

— Феодосия Игнатьевна понимает очень многое. Это её главное достоинство и временами беда всех, кто оказывается рядом.

— Вы осторожно ругаете начальство.

— В шестьдесят восемь можно позволить себе точность вместо храбрости. Вы пока предпочитаете обратное, хотя ваши сапоги уже высказались против.

Он кивнул на мою походку, затем налил себе ещё половину пиалы.

— Ожоги на пальцах Аркадия, — вернул я разговор к телу. — Вы назвали его менталистом. Для его специализации такая травма обычна?

— Для менталиста — нет. Для призывателя — да, если канал рвут под внешним давлением. Аркадий изучал менталистику, однако ходил на факультатив по призыву. Зимой я видел у него сорванный вызов: пальцы свело, кожа покраснела, выступили пузыри, он не мог разжать ладонь от боли. Сегодня ожоги почернели, кисть раскрыта, а вокруг тела отсутствовал след свежего тепла. Значит, повреждения могли появиться до смерти, после неё, при переносе или намеренно. Пока это четыре возможности, а не ответ.

— Чужое вмешательство в сознание способно оборвать канал?

— Способно. Как испуг, удар, обморок и ещё десяток причин, для которых не нужен сильный менталист. Не покупайте первую красивую версию, барон. Декан Смольцева преподаёт дознание именно так: заставляет ученика влюбиться в догадку, а потом разбивает её одним фактом.

«Она убила его», — уверенно сказал Фыр.

Я задержал пиалу у губ и посмотрел в тёмную поверхность чая.

«Ты чуешь её след на теле?»

Барсук переступил передними лапами, устраиваясь на холодном камне.

«Я чую холод одного сорта. Он был на ней, на записке и возле мёртвого. Но здесь прошло много людей. Запахи хватаются друг за друга и едут на чужой одежде. Может, она касалась всего по работе. Может, врёт о другом».

Даже Фыр, вынесший приговор мгновение назад, сумел отступить перед собственным носом. Мне оставалось хотя бы не уступить барсуку в осторожности.

— Есть основание искать ментальное воздействие? — спросил Тропинин, проследив за моей паузой.

— Есть основание не принимать ожоги за причину смерти только потому, что они громче остальных следов. Тело слишком старательно рассказывает одну историю.

— Хороший ответ.

Он произнёс это без похвалы, как отмечают правильно выбранный инструмент, и убрал чайные листья обратно в жестянку.

— Бирюк честный человек. Его беда в том, что процедура движется медленнее того, кто прячет след. Утром Смольцева соберёт внутреннюю комиссию, ректор попытается закрыть Академию от скандала, родители Аркадия пришлют адвокатов. К завтра ваше положение станет хуже, даже если ни одной новой улики не появится.

— Вы предлагаете помощь.

— Я предлагаю кураторство над практической работой. Академическая традиция позволяет магистру вести выпускника через действующее дело, если оно стало частью оценки профессиональной пригодности. Решение по лицензии приостановлено, однако под мою ответственность вы сможете собирать открытые сведения и передавать их Бирюку.

— Это формальная половина. Что во второй?

Тропинин согрел ладони о пиалу и посмотрел на закрытое архивное крыло.

— Во второй вы всё равно полезете туда, куда вам запретили. Я предпочитаю знать хотя бы причину, прежде чем меня вызовут объяснять последствия.

— Мне нужен архивный коридор.

Магистр поднял пиалу к лицу, не изменившись ни на волос.

— Я не слышал вопроса.

— Тело принесли с северной стороны ширмы. За ней выход к архиву. Если вызов сорвали на настоящем месте смерти, там мог остаться след, которого не было возле тела. Нужны журнал доступа, зарядный контроллер и физический осмотр закутка.

— Декан запретила вам вход.

— Бирюк тоже.

— Тогда два запрета, несомненно, делают дверь вдвое толще.

— Проверю руками.

Тропинин закрыл глаза, вдохнул аромат чая и выдержал паузу, пока внизу хлопала входная дверь.

— Я останусь в кабинете кафедры до полуночи. Завтра в восемь попрошу у ректора официальное кураторство. Если к тому времени вы окажетесь под арестом за нарушение режима, просьба утратит смысл.

— Вы советуете не идти?

— Я советую не попадаться. Это разные советы. Второго я вам, разумеется, не давал.

В его голосе оставалось достаточно сухости, чтобы назвать разговор случайным, но собственное имя он уже положил рядом с моим риском. Если я сорвусь, объясняться придётся и ему. Тропинин принимал это сознательно; превращать доверие старого магистра в бесплатный пропуск я не собирался.

— Зачем вам это? — Я поставил пиалу на подоконник. — Аркадий был вашим учеником, я пока подозреваемый. Проще отойти и дождаться Инспекции.

Тропинин повернулся к окну. В тёмном стекле отразились его лицо, белые пиалы и пустой коридор за спиной. На дорожке внизу охранник сматывал ограждающий шнур; багровый свет мигалки проходил по стене и возвращался каждые несколько секунд.

— Моя жена умерла семь лет назад, — сказал магистр, глядя во двор. — Врач два дня держался первой версии и лечил сердце. Причиной оказался тромб. Он был добросовестен, бумаги заполнил безупречно и извинялся искренне. От этого она не прожила ни одного лишнего часа. С тех пор я плохо переношу удобные объяснения, особенно когда они начинают нравиться людям раньше проверки.

Он замолчал, пока красный отсвет снова не прошёл по его щеке, и лишь потом повернулся ко мне.

— Аркадий был неприятным молодым человеком. Давал деньги в долг, собирал чужие тайны, любил замечать момент, когда знает о собеседнике больше, чем тот о нём. Вчера он спорил со мной о зачёте и доказывал, что я занизил ему балл из личной неприязни. Сегодня его увезли под серой тканью. Каким бы он ни был, он заслужил настоящую причину смерти, а не ту, с которой всем проще разойтись по домам.

У меня не нашлось профессионального ответа, который не испортил бы сказанное. Я кивнул и всё-таки произнёс привычное:

— Зафиксировал.

Тропинин поморщился сильнее, чем от слишком крепкого чая.

— Вот это ваше слово я терпеть не могу.

— За что?

— Вы прячете им чувства в протокол. Сказал «зафиксировал» — и можно не признавать, что человека услышал.

Реплика вошла под рёбра точнее, чем мне хотелось показать. Я отвёл пиалу от края, чтобы случайно не столкнуть её, и посмотрел на старика.

— Зафиксировал, что вы терпеть его не можете.

Тропинин выдержал секунду, затем тихо рассмеялся. Морщины у глаз сдвинулись, и впервые за вечер его лицо стало моложе.

— Идите в общежитие, барон. Переоденьтесь хотя бы. В этих сапогах вы убийство не раскроете, зато пальцы себе ампутируете без всякого менталиста.

— Размер побольше стоил на четыреста рублей дороже.

— Возьмите мои старые.

— Ваши на три размера больше. В них я войду в архив раньше обуви.

— Зато обе ноги останутся при вас.

— Подумаю после лицензии.

«Спроси про пирог», — напомнил Фыр и положил лапу мне на носок.

— И ещё один вопрос, магистр. После отменённого приёма на кухне осталась еда?

Тропинин медленно перевёл взгляд на барсука. Фыр сел ровнее, изображая существо, которому совершенно безразличен ответ.

— Мясные пироги. Кухню уже закрыли.

Фыр вскочил на все четыре лапы.

«Архив подождёт. Появилась улика важнее».

— Он благодарит вас за содействие следствию.

— Этого я и боялся, когда увидел разум в его глазах.

До общежития Фыр трижды пытался свернуть к столовой. В первый раз он сделал вид, что взял след. Во второй спрятался за ногами двух поварих и прошёл с ними половину лестницы. В третий остановился перед запертой кухонной дверью и долго смотрел на меня с таким достоинством, будто предал его не я, а весь институт человеческих обещаний. Мне пришлось подхватить барсука под живот и перенести через двор; он оказался тяжелее, чем выглядел, и всю дорогу сообщал, что великих родовых зверей так не носят.

Парадный сюртук тянул плечи, воротник натёр шею, каждый шаг в тесных сапогах отдавался под ногтями тупой болью. После душного коридора двор встретил нас летней пылью и запахом мокрой травы: недавно прошли поливальные форсунки, на каменных дорожках ещё блестели тёмные дуги. За чугунной оградой гудел вечерний город. Автобус взвыл на остановке, машины спорили гудками, в чьём-то телефоне звякнул курьерский заказ. Академия с убитым студентом занимала для Москвы один квартал; остальной город продолжал покупать еду, опаздывать домой и раздражаться в пробке. После смерти эта исправная обычность всегда казалась мне неприличной.

Телефон вернули вместе со всеми пропущенными тревогами. Девять сообщений ждали в общем чате курса: однокурсники уже успели назначить двух убийц, оправдать троих и решить, что камеры отключил ректор ради любовницы. Пять написал Ярослав — от короткого «Ответь» до «Если не ответишь, я всё-таки звоню отцу». Два пришли от банка, одно от магазина формы. Прохор Силыч прислал три: «Как прошло испытание, как изволите-с?»; «В новостях пишут про происшествие»; «Лев Тихонович, ответьте».

Я позвонил ему первым, ещё не доходя до общежития.

— Жив, — сказал вместо приветствия.

На другом конце трубки шумно выдохнули. Потом что-то стукнуло о дерево — должно быть, Прохор Силыч сел мимо приготовленного стула или уронил чашку.

— Слава всевышним, как изволите-с. В ленте пишут убийство, Академию оцепили, вашу фамилию какой-то канал уже назвал. Я думал… после того раза я, признаться, всякое думаю.

В памяти дёрнулась балка, прижавшая грудь. Мокрая сажа забила рот, сквозь дыру в стене тянул рассветный холод. Я сжал телефон крепче и не позволил разрушенной комнате развернуться целиком. Прохору сейчас требовался мой голос, а не чужой пожар восьмимесячной давности.

— Меня задержали как свидетеля и отпустили с ограничением. Лицензию пока не выдали.

Тишина в трубке стала плотнее. Я слышал, как старик медленно проводит ладонью по столу, собираясь сказать то, чего сам боялся.

— Банк сегодня звонил. Предлагали продать усадьбу до срока, по согласию, как изволите-с. Я отказал, как вы велели. Но ежели лицензии не будет…

— Будет. Бумаги по усадьбе никому не отдавать, доверенности не подписывать. Если приедут сами, запиши фамилии, время и номер машины. Не спорь с ними и ничего не обещай, даже если предложат ещё неделю.

— Как изволите-с. — Он помолчал, и голос вернулся к домашней, почти сердитой заботе. — А вы покушали?

Так спрашивают матери и старые слуги, когда убийство, банк и пожар уже требуют чужой силы, а еда всё ещё остаётся в их власти.

— Сейчас поем.

Фыр, шедший рядом, поднял голову.

«Врёт».

— У меня появился свидетель, — сказал я в трубку. — Он проследит.

— Это хорошо, как изволите-с. Свидетели полезны. Вы ему скажите, чтобы строго проследил.

«Старик разумный».

Я завершил звонок и написал Ярославу: «Жив. Отцу не звони. Утром дашь показания Бирюку». Ответ пришёл прежде, чем мы поднялись на крыльцо: «Ты осёл». Следом всплыло второе сообщение: «Барсук хотя бы нормальный?»

Фыр прочёл слова через моё внимание и возмущённо засопел.

«Скажи князю, что я велик. Нормальными бывают собаки».

Я отправил: «Барсук считает себя великим. Значит, нормальный». Ярослав ответил изображением короны, надетой на картофелину.

Комната встретила нас нагретой пылью, старым деревом и слабым запахом дешёвого мыла. Узкая кровать стояла вдоль стены, письменный стол с треснувшей столешницей — у окна; ещё помещались шкаф, единственный стул и полка учебников, выгнувшаяся под их весом. За восемь месяцев я не сделал это место домом, зато научился в темноте находить каждую вещь. На спинке стула висели тёмные брюки и рубашка, в которых я гулял после отбоя. Сегодня они становились одеждой для дела.

Я сел на край кровати и стянул первый сапог. Освобождённая ступня загорелась ещё сильнее, большой палец распух и налился красным. Второй сапог пришлось снимать обеими руками, упираясь пяткой в ножку стола. Фыр подошёл, обнюхал палец и отшатнулся с искренним неодобрением.

«Ты ранен обувью».

— Старинное оружие обедневших родов. Убивает медленно, зато соответствует форме.

Барсук снова сунул нос к ступне.

«Съесть?»

— Сапоги? Разрешу после взыскания усадьбы.

«Палец. Тогда перестанет болеть».

— Напомни никогда не назначать тебя семейным лекарем.

Фыр обиделся и запрыгнул на кровать. Старый матрас проглотил передние лапы почти до груди; зверь вырвался, отряхнулся и начал обход владений. Нос заглянул в кружку, под шкаф и в рукав запасной рубашки. Когти прошлись по корешкам учебников. Возле окна Фыр остановился перед маленькой фотографией семьи Льва, которую я держал повёрнутой к стене.

«Почему прячешь?»

Я расстегнул ворот и замер с пуговицей между пальцами.

— Потому что они смотрят.

Фыр приблизил морду к деревянной задней стенке рамки.

«Они бумажные».

— Изображение — да. Память — нет.

Он толкнул рамку носом. Та качнулась, но осталась лицом к стене. Фыр мог перевернуть её одним движением и впервые за вечер не стал спорить, требовать объяснений или назначать цену. Просто обошёл фотографию и оставил её там, где я поставил.

Я сменил парадную форму на тёмные брюки, мягкие ботинки и рубашку. Сюртук повесил в шкаф, разгладив залом на рукаве. Заверенную копию протокола с фотографией расписки Аркадия нашёл в синей папке под конспектами по дознанию и положил отдельно для Бирюка. Сквозь плёнку на снимке читались сумма, срок погашения и подпись. Внизу рукой Аркадия стояло: «Претензий не имею». Две недели назад он мог подтвердить эти слова голосом. Теперь за него говорили только чернила, а мёртвые свидетели всегда звучат так, как удобно тому, кто держит лист.

На пирог денег хватало. На дорогу домой — уже нет.

Я разложил на столе всё своё богатство: три сторублёвые купюры, одну пятидесятирублёвую, две десятки и мелочь, которая звякнула о треснувшую столешницу особенно бодро, словно не понимала положения. До конца недели оставалось четыре дня. Столовая закрывалась через двадцать минут, мясной пирог стоил сто сорок рублей, а Фыр считал, что один пирог — издевательство над устройством мира. Если купить два, в ящике останется сотня. Даже на автобус до усадьбы не хватит, если Бирюк утром снимет ограничение и разрешит уехать.

Фыр сидел возле ножки стола и следил за каждым движением моих пальцев. Нос подрагивал. Взгляд у барсука был такой, будто сейчас решалось не меню, а верность последнего Вязьмина присяге.

Я собрал деньги в ладонь и вернул их в ящик.

— Сегодня без пирога. Можешь считать это первым семейным кризисом.

Фыр повернулся всем телом. Передние лапы переступили разом, когти царапнули половицу.

«Ты обещал».

— Я сообщил, что в Академии существуют мясные пироги. До обещания там не хватало конкретного глагола.

«У людей даже еда умеет врать словами».

Возразить я не успел. В дверь ударили трижды, торопливо и неровно. После короткой паузы кулак застучал сплошной дробью, а из коридора донеслось:

— Лев! Открой, это я! Лев!

Глава 9

Тимофей Хорьков. За восемь месяцев сосед успел приходить ко мне с десятком состояний: с довольной улыбкой продавца нелегальных переходников, с виноватой банкой соли, которую занимал одну, а возвращал другую, с сапогами в руках, когда прятался от коменданта после отбоя. Такого голоса у него ещё не было. Я отодвинул задвижку, придерживая дверь ногой.