Вязьмин. Детектив-призыватель

— Вам напоминал?

— Зимой я занял у него две тысячи. — Он сказал это быстро, будто нужно было перешагнуть через деньги и идти дальше. Провёл ладонью по матрасу, прижимая к сетке сбившуюся простыню. — Отцу нужно было лечение. Я вернул тысячу двести, остальное он разрешил отдать после выпуска. А неделю назад попросил узнать, кто из третьекурсников покупает защитные датчики мимо кафедры. Я отказался. Тогда он сказал, что срок долга можно пересмотреть.

— Угрожал взыскать деньги сразу?

— Не прямо. — Кущин оскалил зубы, но злился уже не на меня. — Аркадий прямо вообще редко говорил. Улыбнулся и спросил, как отец себя чувствует. После этого хотелось его ударить.

— И вы ударили? — Я взглянул на костяшки.

— Стену. Сегодня, когда узнал про него. — Кущин посмотрел на тёмную мазь на рукаве. — Глупо, знаю.

— Где вы были во время экзамена?

— На трибуне у восточной стены. Рядом сидели Северов и Люда Ряжская. Нас уже опросили, мы видели друг друга.

Кущин отвечал охотнее, когда вопрос касался проверяемых вещей. Давал место, соседей, опрос. Как только дошёл до Аркадия, пальцы вновь сжали край матраса.

— Что он говорил о долгах своей семьи?

— Однажды сказал, что у его отца векселей больше, чем комнат в особняке. Сам над этим смеялся, как будто размер долга его забавлял. Потом добавил, что скоро закроет всё одним большим делом и больше ни у кого просить не будет.

— Что за дело?

— Не сказал. Я подумал про чей-то компромат. У него вечно были чужие тайны.

Фыр поднял морду к шкафу. Из щели подтянуло старой кожей, мазью и ещё чем-то металлическим. Барсук сделал шаг, но Кущин выставил сапог и закрыл ему дорогу. Сейчас чужой шкаф нам был не нужен.

— Кто давал Аркадию большие деньги?

— Ходили слухи про частных держателей. Таких, что расписку в банк не несут. Я точно не знаю. Гурьев-старший заложил что-то из семейного собрания, а Аркадий пытался выкупить. Ещё он спрашивал у Хорькова цены на глушилки и метки слежения.

Хорь подался вперёд, ударив меня локтем в спину.

— Один раз спрашивал. Я ему ничего не продал, сразу сказал, что такие проблемы мне не нужны.

Кущин посмотрел на него так, будто увидел у себя в комнате настоящее чудо.

— Вчера проблемы тебе были нужны.

— Вчера был другой товар и другой покупатель. Метка держит человека на поводке, а глушилка всего лишь открывает дверь общежития после отбоя. Для меня разница есть.

Под бесконечной торговлей у Хоря обнаружилась граница. Кривая, коммерческая, но настоящая. Для моего будущего информатора это значило больше, чем готовность лезть в чужой карман.

— Когда Аркадий спрашивал о метке?

— Дней десять назад. — Хорь попятился к двери, точно из него собирались вытряхнуть цену. — Хотел метку, которая цепляется к телефону и показывает геолокацию без согласия владельца. Я объяснил, что легальных таких нет, а нелегальными я не занимаюсь.

Мы с Кущиным одновременно посмотрели на него. Хорь выдержал два удара сердца и нехотя уточнил:

— Хорошо, не такими нелегальными. Понимаешь? Глушилка помогает вернуться после отбоя. Метка следит за человеком. Я не вижу эти вещи одинаково.

Кущин хмыкнул. На полу Фыр повёл носом от одного к другому, словно сам проверял, есть ли у этой границы запах.

— На служебный планшет, — добавил Хорь, пока я не успел задать следующий вопрос. — Аркадий спросил, можно ли её поставить на служебный планшет. После этого я даже цену не назвал.

Комната как будто сделалась теснее. Учебники, фанерные щиты, мазь и разговор о семейных долгах отошли на задний план. Служебный планшет означал Академию, человека с доступом и точную цель. Метка могла оказаться отдельной чужой тайной; могла и связать дуэль, архив и смерть Аркадия. Теперь надо было передать факт Бирюку и узнать, какие планшеты были рядом с Аркадием перед смертью.

— Кого Аркадий хотел отслеживать?

— Не назвал. — Хорь покачал головой и тут же насторожился. — Ты же не собираешься сейчас включить в нашу сделку ещё и Бирюка?

— Утром ты сам расскажешь ему о запросе метки. Без имени покупателя глушилки, если он о нём не спросит. Но на прямой вопрос лгать не будешь.

Хорь узкой ладонью закрыл лицо и с тихим стоном провёл ею от лба до подбородка.

— Моя жизнь за один вечер стала настолько законной, что мне хочется из неё выписаться.

— Привыкай малыми дозами. Начни с одного инспектора в день и не употребляй натощак.

Кущин поднялся. Разговор изменил его лицо: сонная одутловатость ушла, скулы обозначились резче. Договорившись, он снова получил привычный рост и готов был вытолкать нас в коридор.

— Хорьков свободен, вы приходите в четверг. Мы договорились. Если комендант увидит троих после отбоя, объяснять будете сами. Уходите.

— Ноутбук и переписку с Северовым сохраните. Сообщения Аркадия тоже не удаляйте. Утром Бирюк может попросить копию.

Кущин снова прикрыл ноутбук ладонью.

— Там есть личное.

— Бирюк умеет отделять личное от важного. Иногда он даже название своего ведомства отделяет.

Кущин проводил нас до двери. Фыр вышел первым и уселся в коридоре, ждя остальных. Кущин уже взялся за ручку, но пока не закрыл дверь.

— Барон, — окликнул он меня.

Я обернулся. Большая ладонь Кущина ещё держала дверь, а плечо закрывало ноутбук словно щит.

— Я не убивал Аркадия.

Глава 12

Хорь за моим плечом перестал дышать. Я же позволил собственному взгляду скользнуть к его сбитым костяшкам, к закрытому ноутбуку и обратно к лицу.

— Я пока не спрашивал.

Цвет сошёл с лица Кущина. Пальцы на дверной ручке сжались так, что пластик заскрипел.

— Но спрошу. Поэтому ничего не удаляйте.

Дверь закрылась тихо, без обычного для такой руки удара. Я нарочно оставил его с этим вопросом. К утру Кущин десять раз восстановит собственый маршрут и принесёт Бирюку больше подробностей, чем принёс бы после вежливого разговора. Жестоко, зато самолюбие не запоминает оговорок.

В коридоре Хорь выдохнул так шумно, будто держал воздух от самой нашей комнаты. Потёр грудь и тут же отдёрнул руку, будто боялся показать, что дышать ему стало легче.

— Ты сказал, что я свободен. А сам заставил меня вернуть деньги, отдать глушилку, идти к Бирюку и ещё на тебя работать.

— Кущин хотел только пятьсот. Со мной дороже, потому что в цену входит диплом. Твой. — Я поправил полу пиджака и пошёл к лестнице. — Деньги вернёшь частями. На меня поработаешь один раз.

— Кущин хотя бы не притворялся, что это помощь.

— Ты вернёшься к выпуску без шантажа за спиной. Помощь иногда ощущается как толчок, особенно если упираешься.

Хорь ещё собирался обидеться, но у лестницы спросил уже другим голосом:

— Ты правда думаешь, что я могу быть полезен в расследовании? Не просто чтобы сейчас меня подбодрить?

Он встал на верхнюю ступень и не пошёл дальше, пока я не повернулся к нему. В темноватом свете его лицо могло бы принадлежать тому торговцу у вокзала, которого сначала не замечают, а потом ищут в самом сердце рынка.

— Ты знаешь, кто продаёт вещи, о которых молчат официальные каталоги. Люди при тебе говорят свободнее, потому что считают тебя несерьёзным, и у тебя есть своя граница. Ты отказал Аркадию в метке, хотя на ней можно было заработать. Это даже для старта лучше кулаков Кущина.

Хорь спрятал довольную улыбку, почесав нос.

— Если понадобится узнать то, чего в бумагах нет, обращайся. За деньги, конечно. Тебе могу сделать дешевле. По-дружески.

— Первую услугу ты уже должен.

— Вот знал, что ты напомнишь. Ладно. Одну услугу переживу.

«Он будет хорошим слугой», — решил Фыр, бежавший впереди короткими лапами.

— Он партнёр, — поправил я вслух.

Хорь услышал только мой ответ. Шутливая улыбка ушла с его лица, и он кивнул излишне серьёзно, словно заключал новую сделку.

— Партнёр — это можно. А то на «слугу» я точно дороже пятисот запрошу.

У моей комнаты Хорь остановился, придержал мне дверь и заглянул внутрь. Комната стояла тёмной, на окне дрожало серое отражение предрассветного неба.

— Спать будешь или снова пойдёшь нарушать?

— Сделаю одну проверку и лягу. Если меня арестуют утром, разбуди. Не хочу проспать начало карьеры.

— Обязательно. Сам встану пораньше и посмотрю, как тебя поведут.

Он ушёл к себе, тихо закрыв дверь. Я заперся, прислонился к дереву спиной и дал плечам опуститься. В комнате пахло пылью и холодным бельём. Сухой язык прилип к нёбу, пустой желудок свело, а веки впервые за ночь стали тяжёлыми — тело предъявило счёт за сутки без сна.

Из-под крана я выпил две кружки воды, нашёл на полке половину сухого бублика и предложил Фыру разделить ужин. Барсук обнюхал свою половину, осторожно откусил, пожевал и выплюнул крошку мне на одеяло.

«Это не пирог».

— Это аванс. Завтра будет настоящая еда.

«Это наказание», — заключил Фыр, но вторую половину забрал целиком. Съел её на моей подушке и уселся там же, сложив лапы на груди и сохраняя оскорблённый вид.

Я сел за стол и разобрал то, что накопилось в карманах. Ограничение Бирюка положил возле телефона — утром предстояло согласовать следующий шаг. Заверенную копию протокола с фотографией расписки убрал в чехол, талон от ячейки с запиской Ярослава на обороте прижал кружкой, а экзаменационный билет оставил под лампой. Каждый предмет получил своё место и следующее действие; ночь перестала быть спутанным клубком голосов, запахов и крови на чужой манжете.

Экзаменационный билет царапнул подушечку указательного пальца. На картоне осталась вмятина от края денисовой записки. В зале я поддел её билетом и развернул, не касаясь руками. Перед тем как Лидия убрала записку в пакет, я карандашом обвёл положение сургучной печати и переписал текст. Теперь из вмятины на белый картон выкатилась красная крошка и блеснула под лампой. Кусочек сургуча отломился от записки и зацепился за волокна билета.

Я замер с кружкой в руке. Случайно попавшая ко мне улика до первого же неверного движения оставалась целой. Я поставил кружку на край стола, потом медленно убрал локоть, чтобы не касаться столешницы. Теперь нужно было позвонить Бирюку, упаковать билет и передать его под запись. До звонка можно было только смотреть, не дыша в сторону крошки.

Настольная лампа светила сбоку. Крошка отбрасывала крошечную тень, и в изломе проступала почти чёрная прожилка. Рядом блестела золотистая крупинка. Такую смесь я за восемь месяцев видел десятки раз: ею опечатывали внутренние журналы архивного крыла. Красный воск закупала вся Академия, а чёрный пигмент с золотой слюдой добавляли только там, чтобы пакет закрытого хранения можно было узнать при первом же взгляде.

Воск на манжете Дениса. Печать на поддельной записке. Такие же пакеты, которые я носил Тропинину на практику. Три детали сошлись в одном месте без помощи барсучьего носа. Поддельный приказ изготовили в архивном крыле.

— Записку опечатали в архиве, — сказал я.

Фыр уже занял мою подушку и свернулся на ней, накрыв нос хвостом.

«Женщина оттуда».

— Смольцева имеет доступ. Как Тропинин, Бессонов, Лидия, ректор и архивариусы. Место мы сузили, человека — пока нет.

«Ты всегда портишь хорошего виноватого списком», — проворчал он, не открывая глаз.

— Хороший виноватый выдержит список.

Я положил рядом с билетом линейку, сфотографировал крошку и не стал делать второй кадр: стол слегка дрогнул от касания телефона. Отодвинул стул так, чтобы самому не задеть столешницу, и позвонил Бирюку. Он ответил после шестого гудка.

— Если это очередное нарушение, говорите медленно, — прохрипел инспектор. Пока телефон лежал на краю кровати, он успел трижды не попасть пальцем по кнопке. — Я записываю причины не повысить вас до подозреваемого.

— На моём экзаменационном билете осталась крошка сургуча с записки Дениса. Она перенеслась случайно, когда я разворачивал бумагу краем билета до прибытия перчаток. В изломе сургуча чёрная прожилка и золотистая слюда, как в архивной смеси. Билет я не трогаю. Нужны пакет и изъятие.

На том конце послышался шорох, тонкий звон упавшей ложки и резкий вдох. Сон из голоса Бирюка исчез ещё до ответа.

— Дверь заперта?

— Заперта. В комнате только я и Фыр.

— Барсука к столу не пускать. Не чихать, не дуть, окно не открывать. Бессонов будет у вас через пять минут.

— Он и так хотел поговорить с вами утром.

В трубке стало тихо. Бирюк вспоминал, зачему человек, только что вернувшийся из закрытого крыла, может хотеть поговорить с инспектором.

— Что вы сделали, Вязьмин?

— Нашёл стену. Точнее, сначала её нашёл Фыр.

— Пять минут, — повторил Бирюк и отключился.

За окном над крышами Академии наливалось серое предрассветное небо. Пока мы с Фыром ждали шагов в коридоре, я открыл заметки и назначил утру порядок. Сначала передать Бирюку формулировку о статусе Дениса, прежде чем слух сделает мальчишку убийцей. Затем проверить долг Хоря и условия подвальной дуэли Кущина. После — оформить собственное нарушение и добиться законного доступа к архивной смеси. Напротив каждого пункта стояла цена, которую ночь уже успела взыскать; теперь каждому требовалось действие.

Фыр сошёл с подушки и сел в двух шагах от стола, показывая, что инструкцию о крошке он понял. Томились пять минут. Я считал удары пульса и сбился где-то после четырёхсот. После этого ожидание стало медицинской статистикой, а не временем.

Шаги замерли за дверью. Фыр не повернулся на голос Бессонова: прижал нос к щели у пора и повёл мордой к петлям.

— Открывайте, Вязьмин. Это опять я. — Бессонов трижды стукнул костяшками, и по щели у пола прошёл тонкий луч фонаря.

«Он там. Другой был раньше».

— После кого? — Я взял билет за чистый край и поднёс к лампе, не отрывая взгляда от крошки.

«После человека с пирогом. До холодного».

Хорь проводил меня до двери, но внутрь не заходил. Бессонов шёл от северного закутка. Между ними оставалось несколько минут и один человек, если барсучье чувство времени можно было перевести на человеческие минуты.

— Я слышу, как вы там шепчетесь, — предупредил инспектор и снова подал луч под дверью. — Если хотите позвать адвоката, позовите. Но дверь откройте.

— Отойдите к противоположной стене и держите правую руку на виду. На билете может быть материал с места преступления. Я открою левой.

Луч исчез. Бессонов не стал спорить, и это было лучшим ответом на мою просьбу. Я подождал, пока доска перестанет скрипеть под сапогами, отпер замок левой рукой и распахнул дверь, держа билет перед собой.

Инспектор стоял в трёх шагах. Фуражку не снял, китель застегнул до воротника, правую руку держал на виду. Под глазами лежали тени, на локте белела штукатурка из северного закутка. Он посмотрел на мою свободную ладонь, на билет, на Фыра у косяка и только потом поднял взгляд к моему лицу.

— Показывайте. В руки не давайте. — Бессонов снял фонарь с пояса, развернул плафон к двери и вынул складную лупу. Красная крошка попала в круг света. — Чёрная прожилка есть. Золотистая крупа тоже.

— Архивная смесь.

— Архивной она станет после экспертизы. Пока это красный маленький кусок чего-то, и его нужно довезти до лаборатории. — Он захлопнул лупу, достал из планшета бумажный конверт с чистым листом и раскрыл передо мной. — Опускайте билет за противоположный край. Медленно.

— У маленьких вещей сегодня хорошая карьера. — Я положил картон на лист. Бессонов тут же завернул его, прижал клапан и убрал пакет в нагрудный карман.

Пока мы работали с билетом, Фыр вышел в коридор. Теперь он стоял в трёх шагах от нас и водил носом к лестнице. Ни пинцета на отдельной салфетке, ни лекции о влажности — только точная работа рук и новая цель, которую барсук выбрал без нашего разрешения.

— Верните зверя. — Бессонов шагнул вперёд и заступил мне дорогу плечом.

— Он взял след человека от моей двери. Билет уже у вас.

Бессонов тихо выругался, проверил ладонью конверт в кармане и двинулся рядом. Луч фонаря бежал перед нашими ногами, выхватывая истёртые ступени, пыль у плинтуса и матовые отпечатки Фыровых лап. Инспектор не пытался нас остановить. Он шёл достаточно близко, чтобы успеть схватить меня, если я решу превратить наблюдение в самодеятельность.

На площадке барсук поднялся передними лапами на подоконник. Окно было приоткрыто на ширину ладони; за стеклом тянулся карниз, уходила вниз водосточная труба, а во дворе между корпусами лежала ночная темнота с редкими жёлтыми пятнами фонарей. След спускался по лестнице, однако Фыр заскрёб когтями по камню и повернул ко мне полосатую морду.

«Позови чёрного. Сверху быстрее. Я не птица, чтобы падать по трубе ради твоих знакомых».

Предложение было разумным, оскорбление — заслуженным. Я провёл ногтем по родовой Печати. Линии на запястье ответили холодной иглой, кожа разошлась, и на краю знака выступила тёмная капля.

— Вы сейчас кого-то вызвали? — Бессонов поймал меня за локоть прежде, чем я опустил рукав. Свободная рука сразу прикрыла карман с уликой. — Я слышал, что родовые призыватели иногда считают предупреждение приглашением собрать весь зверинец.

— Попросил знакомого посмотреть сверху. Ваш конверт он не ест, если не блестит.

Я свистнул в окно. С крыши соседнего крыла сорвалась чёрная тень, дважды сложилась между стенами и ударила крыльями перед стеклом. Ворон уцепился за раму, качнулся вместе с ней и внимательно осмотрел Бессонова сперва левым глазом, затем правым. Единственное белое перо легло поверх чёрного крыла, как нарочно оставленная подпись.

Инспектор отпустил мой локоть, но ладонь держал рядом.

— Родовой?

— Мом. Тот самый, который решил, что выпускной недостоин его появления. — Через Печать я передал ворону образ Фыра у дверного косяка, лестницу и запах человека, ушедшего вниз. — Найди, куда он пошёл. Следи за человеком, не за красивыми вещами на нём.

Мом щёлкнул клювом возле лица Бессонова, выражая отношение к лишним свидетелям, получил от меня лёгкий толчок под хвост и провалился к нижнему этажу. Связь сразу отозвалась торжествующей мешаниной: движущееся синее, блеск металла, тёмная фигура и уверенность птицы, что задачу она уже поняла лучше меня.

— Синий цвет не является человеком, — предупредил я вслух.

Мом передал раздражение. Фыр тем временем топал вниз, тяжело и деловито, будто лестницу построили специально под его короткие лапы.

На втором этаже хлопнула дверца автомата. Затем кто-то зашипел с таким чувством, что фонарь Бессонова мгновенно ушёл на голос:

— Ах ты пернатая сволочь! Вязьмин, забери своего разбойника!

Хорь стоял у автомата с двумя бутылками воды под мышкой. Одной рукой он удерживал бумажный пакет с ватрушками, второй отбивался от Мома, который тянулся к синему жетону на дорожной сумке. Ворон рванул зубцами клюва бегунок молнии. Цепочка лопнула, жетон взлетел вместе с ней, и Мом унёс добычу на перила прежде, чем Хорь успел спрятать сумку за спину.

— Он сейчас доберётся до подкладки, — Хорь повернул молнию к стене и прижал пакет к груди. — Там мои вещи, а не ваша улика.

Мом разжал клюв. Синий жетон звякнул о ступень и прокатился к моему ботинку. По связи ударило чистое победное торжество: человек найден, блестящее поймано, работа выполнена лучше, чем способны люди.

Фыр обнюхал ботинки Хоря, один раз ткнулся носом в штанину и сел.

«Он. Стоял у двери. Пахнет водой, тестом и тем же страхом за тебя, который теперь прячет злостью».

— Ты был у моей комнаты? — Я поднял жетон за обломок цепочки и оставил на раскрытой ладони.

— Был. Услышал голос Бессонова, увидел свет под дверью и решил, что тебя всё-таки арестовали. — Хорь вытащил из-под локтя одну бутылку, сунул мне и не отпустил, пока я не взялся за горлышко. — Ты просил разбудить, если начнут уводить.

— Утром. Я просил разбудить утром.

— Ночь закончилась, когда я захотел пить. Ты живой, значит, я всё сделал правильно. Отдай жетон.

Бессонов снял его с моей ладони раньше меня и повернул эмалью к фонарю. На синем поле поблёскивали перекрещённые рапиры и мелкая надпись по ободку.

— Спортивный клуб Академии.

— Первая победа на перчатках, — Хорь подставил руку, но инспектор удержал жетон ещё мгновение. — Тренер выдал лично. Новую цепочку оплатит Вязьмин, потому что его ворона решила стать чемпионом раньше меня.

Мом расправил крылья над добычей и угрожающе опустил голову. Я положил жетон в ладонь Хоря поверх вороньего крыла, вынудив обоих разойтись.

— Он нашёл нужного человека, — объяснил я Бессонову, — а потом принёс вещь, которую сам счёл главной.

— Потому что синяя?

— Потому что синяя и блестит. Мом замечает сверху то, чего мы не видим с земли, но важность распределяет по собственному вкусу. Наблюдатель полезный. Думать вместо него опасно.

Хорь отломил от ватрушки румяную корочку и протянул Фыру. Барсук взял осторожно, придержал еду лапой и впервые за ночь посмотрел на Хоря с уважением.

— Воду дал тебе, — сказал Хорь. — Еду получает тот, кто действительно меня нашёл.

Мом немедленно перелетел ему на плечо и потянулся к бумажному пакету. Хорь убрал ватрушки под куртку.

— А этот пусть ест жетон. У него уже был шанс выбрать сторону.

Он сделал шаг к лестнице, но Бессонов положил поперёк прохода луч фонаря.

— Домой. Вязьмин останется со мной.

Хорь перевёл взгляд с инспектора на конверт в его кармане, затем на меня.

— Это уже арест или вы пока делаете вид, что гуляете?

— Воспитательная прогулка. Если ваш друг продолжит проверять каждую дверь плечом, название изменится.

— Тогда воспитывайте аккуратнее. Он у нас последний.

Хорь ушёл наверх, прикрывая пакет грудью. Мом проводил его взглядом существа, которому только что отказали в законной награде, а Фыр доел корочку и облизал нос.

Инспектор дождался, пока шаги стихнут, и постучал костяшкой по карману с билетом.

— Барсук взял запах, но не различил время. Ворон нашёл человека, зато принёс то, что понравилось ему самому. Если бы Хорь успел уйти, у вас остались бы синий жетон, спортивный клуб и прекрасный заговор фехтовальщиков, которые подбрасывают сургуч к дверям общежития.

— У меня осталось бы наблюдение. Дальше я проверил бы владельца, его маршрут и причину прихода.

— Сейчас легко быть осторожным: владелец стоял в десяти шагах и сам принёс вам воду. — Бессонов поманил меня на площадку между этажами. — Хотите понять, что мы нашли у стены, садитесь.

Я посмотрел на холодный каменный подоконник.

— Прямо здесь?

— Здесь стены того же возраста. Ноги вытяните вперёд, затылок прижмите к штукатурке и перестаньте разговаривать хотя бы на один вдох.

Камень вошёл в спину ребром. Я сел ниже, вытянул ноги, упёрся затылком в стену. Фыр устроился у колен с остатком ватрушки, а Мом вылетел на наружный карниз и начал ходить вдоль стекла, недовольно постукивая когтями.

Бессонов выключил верхний свет. Автомат на площадке погас, лестница провалилась в темноту; остался только луч фонаря, который инспектор провёл по стене от моего затылка к плечам и груди.

— В северном закутке светлый след заканчивается примерно на такой высоте. — Он положил ладонь на моё правое плечо, вторую остановил над левым, показывая положение другого человека. — Аркадий сидел у стены. Канал открыли и не дали закрыть. Врач считает, в это время он ещё был жив.

Холод медленно прошёл от затылка под воротник, добрался до лопаток. Северный тупик перестал быть схемой на полу: Аркадий упирается головой в штукатурку, чужие руки удерживают плечи, сорок минут распадаются на сотни попыток оборвать связь и ни одной возможности встать.

— Сколько его держали? — Я накрыл запястье Бессонова и прижал его ладонь сильнее, до боли в плече, проверяя, какое усилие понадобилось бы для сопротивляющегося человека.

— При однородной стене — не меньше сорока минут. Здесь внутри кладки пустоты, поэтому лаборатория даст диапазон только утром. — Инспектор высвободил руку и растёр запястье. — Что именно это меняет?

Глава 13