Вязьмин. Детектив-призыватель

— Хорошо. Но если кто-нибудь тронет тебя раньше городских, я забуду твой совет.

— Тогда стой ближе и запоминай лица.

Он вернулся к боковой двери. Половина курса увидела, как княжич оставил приятеля у тела. Зато у меня появился свидетель, которому не придётся оправдываться перед Советом Родов за давление на Академию.

Ректор дождался, пока Ярослав займёт место, и только тогда продолжил:

— Именем Академии барон Лев Вязьмин задерживается до выяснения обстоятельств. Денис Леонтьев остаётся отдельно в статусе свидетеля.

Одиннадцать дней до банковского взыскания. Один незаконченный экзамен до сыскной лицензии. Теперь экзамен перенесли, возле имени Льва Вязьмина вместо допуска появился статус задержанного, а первое дело моей второй жизни началось с трупа человека, которому это тело недавно вернуло долг.

Два конвойных подошли ближе. Тот, что повыше, держал тонкий пластиковый фиксатор и старательно смотрел не на тело, а на мои руки.

— Барон, протяните запястья, пожалуйста.

Фыр встал между нами, выгнул спину и показал конвойному неожиданно серьёзные зубы.

— Кусать? — деловито уточнил он.

— Нет. Он делает свою работу.

— Тогда я могу кусать работу. Она пахнет потом и плохим решением.

— Пирог, Фыр. Вспомни о пироге и отойди.

Барсук нехотя убрался к моему сапогу, но загривок не опустил. Я сам протянул руки ладонями вверх. Конвойный затянул фиксатор осторожнее, чем собирался минуту назад, проверил, проходит ли под лентой палец, и встал между мной и Денисом лицом к рядам.

Смольцева прислушалась к шёпоту в амфитеатре и коротко кивнула.

— Уведите Вязьмина. Свидетеля — отдельно. До прибытия городской группы разговаривать им не позволять.

Пластиковая лента холодила запястья куда слабее стальных наручников из прежней жизни, но ощущение было тем же: кто-то решил, где я проведу следующий час, и оставил мне только способ держать спину.

Ярослав стоял у боковой двери, обе перчатки сидели без единой складки. Лишь большой палец правой руки медленно тёр шов на левой — его единственное публичное признание, что он хочет сейчас нарушить половину академических правил.

Денис поймал мой взгляд через весь зал. Губы беззвучно сложились в «спасибо».

— Благодарить будешь, когда тебя отпустят, — сказал я достаточно громко, чтобы услышал конвой. — Пока запоминай, кто первым спросит, сколько тебе заплатили, хотя записку ещё не читал.

Фыр пошёл рядом с моим сапогом. Он не отставал ни на шаг, будто Академия имела право увести призывателя, но фамильяра в соглашение не включили.

— Обещанный пирог откладывается, — сообщил он с суровой деловитостью зверя, для которого убийство человека и задержка ужина были двумя разными, но одинаково требующими наказания преступлениями.

— Откладывается.

— Зато ты больше не скучный. Это хуже, но терпимо.

Меня повели к главному выходу мимо рядов застывших однокурсников, мелового круга с отпечатками когтей и опрокинутого кресла ректора. У высокой двери нас на миг остановила Лидия Павловна: она торопливо протянула конвойному бумагу, перепутала листы, выронила один и сама подняла его за чистый край. Пока взрослые люди решали, какой бланк нужен для задержанного барона, я успел увидеть, как Тропинин закрывает лицо Аркадия серой тканью, а Смольцева наблюдает не за телом — за теми, кто смотрит на неё.

Створки зала закрылись за нашей спиной. Разговоры внутри не стихли, только сделались глухими. Конвой повёл нас через служебный переход за актовым крылом, между гардеробом и комнатой дежурной охраны. Здесь потолок опустился почти на два человеческих роста, воздух пах хлоркой и мокрой шерстью пальто, зелёная краска на стенах блестела там, где её каждую неделю тёрли одинаковой тряпкой. После просторного амфитеатра тесный воротник вспомнил, что душит, сапоги — что малы, а желудок — что праздничный завтрак состоял из кофе и гордости.

В конце перехода конвойный открыл решётчатую дверь и пропустил нас в коридор задержанных. Две привинченные к стене лавки стояли друг против друга; под потолком уже горела красная точка рабочей камеры. По ту сторону стеклянной перегородки дежурный поспешно убирал недоеденный бутерброд в ящик, будто бароны не должны были знать, что охрана тоже завтракает.

Меня посадили на дальнюю лавку, Дениса — на ближнюю. Между нами встал Александр Козин; имя я прочитал на нагрудной карточке. Ему было около тридцати, обручальное кольцо стёрлось с внутренней стороны, длинное лицо оставалось служебно спокойным. Руки он держал за спиной, потому что после первого трупа на службе кисти ещё заметно дрожали.

Фыр неторопливо обнюхал обе лавки, чихнул на свежую зелёную краску моей, перешёл к денисовской и заглянул под неё. Денис вжался спиной в холодную стену; лавка под ним даже не скрипнула — настолько быстро он подался назад.

— Он кусается? — Денис поджал ноги так резко, что каблуки стукнули о край лавки. Под ним, в густой тени, шевельнулась белая полоса на барсучьей морде.

— Только по предварительной записи. — Я вытянул связанные руки и придержал Фыра носком сапога, пока тот выбирал, с какой стороны удобнее знакомиться с подозреваемым.

«Наглая ложь. Я записываю по запаху», — сообщил он мне в голову и втянул воздух возле денисовой манжеты.

— Но сейчас запись закрыта, — добавил я уже для людей. — У нас впереди труп, допрос и отложенный пирог. Кусаться совершенно некогда.

Козин перевёл взгляд с моих стянутых запястий на барсука, который явно считал себя единственным свободным сотрудником в коридоре. Конвойный приоткрыл рот, однако за дверью загрохотали колёса носилок, и вопрос умер раньше, чем успел оформиться.

В актовом зале шла эвакуация. Лидия называла фамилии по рядам; выпускники отвечали, у кого остались телефоны и кто стоял рядом в момент крика. Голос у неё временами ломался на вдохе, но следующую фамилию она произносила уже ровно. Один парень требовал немедленно позвонить отцу-графу и обещал оставить Академию без финансирования. Девушка у дверей плакала, прижимая к груди дорожную сумку, потому что через два часа у неё уходил поезд. Ректор по громкой связи в третий раз объяснял кому-то, что выпускной приём отменён, и с каждым повтором звучал всё менее похожим на человека, который ещё утром распоряжался чужими судьбами.

Мимо открытой двери проходили криминалисты в белых комбинезонах. Они не несли ни светящихся кристаллов, ни огненных рун: обычные пластиковые ящики, фотоаппарат, пакеты, ультрафиолетовый фонарь и складной экран для тела. Магию здесь совершали люди, а след от неё потом ловили стеклом, плёнкой и техникой.

Первым пронесли футляр Ключа в прозрачном контейнере. Красный сургуч на сгибе казался почти чёрным под коридорной лампой. Следом прошёл криминалист с бумажным пакетом, в котором лежала записка Дениса. Фыр высунулся из-под лавки, проводил оба запаха носом и вдруг замер.

Носилки показались последними. Аркадия закрыли серым полотном до самого подбородка. Переднее колесо попало в стык между плитками, подпрыгнуло, и под тканью качнулась тяжёлая стопа в форменном сапоге.

Денис попытался вдохнуть, но из горла вышел короткий влажный звук. Он сложился пополам, обеими ладонями закрыл лицо и едва не соскользнул с лавки.

Козин дёрнулся к нему и тут же остановился. По уставу он должен был стеречь свидетеля; что делать с мальчишкой, который впервые увидел человека, уже превращённого в вещественное доказательство, устав ему не подсказал. Я пересел на край своей лавки, насколько позволила лента на запястьях.

— Денис, посмотри на меня. — Я дождался, пока носилки скроются за поворотом. — Не на дверь. На меня.

Он продолжал прятать лицо, только плечи ходили всё чаще.

— Слышишь мой голос? Тогда подними голову. Тебе сейчас нужно удержаться здесь, а не бежать следом за тем сапогом.

Пальцы разошлись. Глаза у Дениса покраснели, на нижних ресницах блестела вода.

— Я стоял рядом, — прошептал он, и окончания слов снова провалились, будто дыхания не хватало донести их до конца. — Я видел сапог. Если бы заглянул раньше… если бы позвал кого-нибудь…

— Аркадий умер задолго до твоего прихода. Ты слышал его голос за ширмой?

Денис мотнул головой и растёр мокрую щёку плечом.

— Шаги? Удар? Просьбу о помощи?

— Только будто что-то упало. Уже потом. Я думал, меня заметили.

— Значит, ты не пропустил момент, когда его ещё можно было спасти. Состояние тела я видел; врач назовёт точное время и либо подтвердит мои слова, либо заставит меня отказаться от них. Но сейчас всё говорит о том, что Аркадия посадили за ширму уже мёртвым. — Я подался ближе, заставляя Дениса смотреть не на пустой поворот, а на меня. — Помочь ему ты не мог. Зато можешь помочь найти человека, который решил расплатиться твоей жизнью за своё убийство.

Денис медленно опустил руки на колени. На правой манжете осталась красная сургучная крошка. Криминалисты успели снять её крупным планом, но сюртук пока не изъяли, и улика сидела на нём, как чужая метка.

— Я всё расскажу. — Он провёл большим пальцем рядом с пятном и вовремя убрал руку. — Только там… денег было пять тысяч. Я две взял на первый взнос. Остальные оставил в конверте. Если я взял часть, это считается, что я согласился?

— Это означает, что ты совершил глупость. За неё и за убийство отвечают по разным статьям и получают разное наказание. Где конверт?

Денис бросил взгляд на Козина, будто конвойный мог немедленно превратить признание в приговор. Тот отвёл ладонь от кобуры и показал пустые пальцы: говори.

— В общежитии. В шкафчике, под нижней полкой. Я боялся носить всё с собой: вдруг отберут или увидят.

— Номер шкафчика?

— Тридцать семь.

— Кто знал, что тебе нечем платить?

Денис втянул губы. Фыр под лавкой ответил ему тихим, долгим вдохом, словно вытягивал правду через подошвы.

— В общежитии многие знали. В учебной части тоже. Декан подписывает отсрочки… Лидия Павловна вызывала меня на прошлой неделе. Сказала, что если до экзаменационной сессии не внесу хотя бы часть, меня переведут на внешнее обучение. — Денис машинально прикрыл левый карман и заговорил быстрее, пока смелости хватало. — Я дорогу из области каждый день не потяну. Мать работает уборщицей в районной поликлинике, у нас сестра маленькая. Мать хотела кольцо бабушки заложить, а я сказал, что уже всё нашёл. Поэтому и взял эти две тысячи. Чтобы она не узнала.

Каждая подробность делала его удобнее для преступника. Долг виден учебной части. Страх понятен любому, кто знает правила Академии. Сумма рассчитана ровно так, чтобы студент схватился за неё, но не спросил, почему незнакомец раздаёт деньги. Шкафчик стоит в общем коридоре, а последняя дверь в Академию захлопывается перед самым экзаменом. Купили не жадность Дениса. Купили его стыд перед матерью и надежду удержаться здесь ещё месяц.

— Лидия Павловна сама видела сумму? — спросил я.

— Она смотрела ведомость при мне. Пальцем водила по строке, потому что я пытался объяснить про стипендию. Там всё записано.

За дверью Лидия как раз велела кому-то разложить листы со схемой рассадки и подписать каждый отдельно. Услышав своё имя сквозь тонкую перегородку, она выдержала крошечную паузу, но следующую команду отдала прежним тоном. Этого было мало даже для подозрения. Ведомость видели оба декана, ассистентка, бухгалтерия и, вероятно, половина учебной части. Подозрение без границ годилось только для сплетни, а сплетня не объясняла, как тело попало за ширму.

— Простите, — Денис посмотрел на мои связанные руки. — Вы из-за меня теперь можете не получить лицензию.

— Я здесь из-за убийцы. Ты пока его плохо выбранный инструмент.

— Но если бы я не взял записку…

— Выбрали бы другого должника или придумали бы другую ширму. Не присваивай чужой замысел, Денис: тебе и своей глупости хватит. С ней хотя бы можно разобраться.

Он моргнул. Обида дёрнула уголок рта; затем плечи опустились, и Денис перестал коситься на дверь. Я отделил его поступок от чужого убийства: за взятые деньги отвечать ему, за смерть Аркадия — тому, кто воспользовался его стыдом.

«Он тебе верит, — заметил Фыр. — И за мать боится сильнее, чем за себя».

«Вижу».

Фыр просунул морду между лавкой и денисовым ботинком. «Ты не нюхал».

«Когда Денис говорил об обвинении, смотрел на дверь. Когда заговорил о деньгах — на руки. Про мать сказал и закрыл левый карман. Там либо её фотография, либо телефон с её сообщениями».

Денис почувствовал барсучий нос возле колена и прижал ладонь к карману ещё крепче. Фыр выбрался наполовину и посмотрел на меня с новым уважением.

«Ты тоже умеешь нюхать. Только глазами».

Глава 3

— Барон, вы опять с ним разговариваете? — Козин переместился так, чтобы видеть нас обоих, хотя барсучий ответ услышать всё равно не мог.

— Сравниваем методы криминалистики. У него нос, у меня дурная привычка замечать лишнее.

— А по делу он что-нибудь сказал?

Фыр вылез из-под лавки, прошёл вокруг сапога Козина и задержал нос возле правого кармана форменной куртки. Конвойный сначала сделал вид, что этого не заметил, потом незаметно подтянул локоть.

«Скажи ему, что там колбаса».

— Он сообщил, что у вас в правом кармане колбаса.

Ладонь Козина мгновенно накрыла карман.

— Бутерброд. С дежурства остался. Это не улика.

— Фыр различает запахи, а не юридические тонкости.

«Я различаю ещё и жадность».

— И считает, что вы злоупотребляете правом не делиться, — перевёл я.

Козин посмотрел на закрытую дверь, за которой его начальство разбиралось с убийством, на Дениса, впервые поднявшего голову, и наконец на Фыра. После короткой внутренней борьбы достал бумажный свёрток. Половину бутерброда оставил себе, со второй снял кружок колбасы и положил на чистый лист возле лавки.

Фыр подошёл не сразу. Сперва обнюхал подношение с двух сторон, потом поднял взгляд на Козина, словно проверял, понял ли человек смысл церемонии, и съел колбасу тремя аккуратными укусами.

— Я это в расход не запишу, — предупредил конвойный, заворачивая остаток завтрака.

— Род Вязьминых гарантирует возмещение после получения лицензии.

— Двенадцать рублей колбаса стоила. Хорошая, с рынка.

— Тогда после двух лицензий. За первую я закрою долг перед сапожником.

Козин фыркнул и всё-таки улыбнулся. Денис прикрыл рот ладонью, но смех вырвался через пальцы. На несколько вдохов коридор перестал быть местом, по которому только что провезли мёртвого человека. Фыр облизал усы, принял это изменение на свой счёт и улёгся поперёк прохода, вынуждая всех обходить его как заслуженного сотрудника.

Дверь распахнулась прежде, чем Козин успел потребовать освободить путь. Лидия вошла боком, неся пластиковый лоток с нашими телефонами в прозрачных пакетах и казённый планшет. Под глазами у неё легли тени, а из безупречного пучка выбилась тонкая прядь, однако вещи на лотке лежали ровно, как на экзаменационном столе.

— Личные устройства изъяты до окончания первичного опроса. — Она остановилась возле меня, стараясь не наступить на хвост Фыра. — Барон Вязьмин, ваш экран загорается каждые две минуты. Возможно, сообщение срочное. Читать уведомления я права не имею.

Пакет был прозрачным. Экран вспыхнул прямо у нас между лицами, словно банк услышал собственное имя.

«Дом Гурина и партнёров: контрольная дата по залогу приближается. Доступно предложение добровольной продажи».

Добровольной банки называли продажу, при которой хозяин выбирал между плохой ценой сегодня и аукционом через одиннадцать дней. Ниже висело уведомление от сапожника: платёж за форменные сапоги просрочен на сутки. Ноги тут же вспомнили жёсткие задники и предложили банку забрать обувь первым взносом.

— Ничего срочного, — сказал я и поднял глаза от экрана.

Лидия не читала уведомления, зато моё лицо прочитала без всякого допуска. Она переставила лоток на лавку так, чтобы банковская строка отвернулась от Дениса.

— Мне жаль насчёт экзамена. Комиссия не успела вынести решение до происшествия.

— Экзамен ещё существует или его тоже увезли под серым полотном?

— Решение приостановлено до окончания первичного расследования. Ваш вызов зарегистрирован. Фамильяр тоже… почти зарегистрирован. — Лидия взяла планшет, большим пальцем погасила одно окно и открыла другое. — Классификатор трижды предложил: «барсук обыкновенный, хозяйственного назначения».

Фыр вскинул морду. «Хозяйственного? Я требую поединка с классификатором. До смерти. Его».

— Он возражает против назначения в хозяйство и требует сатисфакции.

— Я уже исправила на «родовой зверь неустановленного класса». Сатисфакцию придётся отложить вместе с пирогом. — Лидия поставила планшет рядом со мной и вынула стилус. — Инспектор Бирюк просит восстановить ваши перемещения до допроса. Здесь стандартный помощник: он построит схему по голосу. Можно диктовать.

— Как удобно. Козин, приготовьтесь ловить меня возле несущей стены.

— Зачем?

— Сейчас узнаем, куда государственная техника отправит подозреваемого.

Помощник открыл белый экран и приятным женским голосом попросил назвать исходные точки. Я продиктовал призывной круг в центре помоста, боковой проход, из которого вышел Денис, подоконник в служебной зоне, столик за первой створкой и тело между четвёртой и пятой. Добавил комиссию вдоль северной стены, главный выход на западной стороне и служебную дверь на южной. Когда программа попросила расстояния, назвал их по памяти и отдельно предупредил, что ширма состоит из шести секций и стоит изломом.

На экране одна за другой появились цветные точки. Красная стрелка Дениса начала путь в общежитии, прошла по прямой сквозь несущую стену Академии, пересекла тело Аркадия, обежала петлёй вокруг ректора и закончилась на потолочной камере. Внизу помощник уверенно сообщил: «Оптимальный маршрут подтверждён».

Я повернул планшет к Лидии.

— У нас ректор умеет летать или только Денис?

Она наклонилась к экрану. Плечо на миг коснулось моего — кратко и тепло. Юное тело заметило это раньше профессиональной мысли; профессиональная мысль сообщила, что момент выбран отвратительно, и вернула взгляд к линии, проходившей через бетон.

— В регламенте полёты ректора не числятся, — сказала Лидия. — Хотя после сегодняшнего я готова проверить приложение к его трудовому договору.

— А стены в Академии часто открываются?

— Только по смете на ремонт. Обычно через три года после оплаты.

Козин подошёл ближе и посмотрел на маршрут через моё плечо.

— А чего он на камеру полез?

— Программа решила, что «секция ширмы» — раздел документа, а «подоконник» — точка обзора камеры. Схема красивая. Ходить по ней могут только призраки, ректоры и очень мотивированные первокурсники.

— Помощник обучен на поэтажных планах, — сказала Лидия, защищая казённую технику без всякой веры в неё.

— Я заметил. Особенно хорошо он знает этажи, на которых люди проходят сквозь бетон.

Я отключил автоматическую реконструкцию, взял стилус связанными руками и начертил зал сам. Круг призыва лёг в середину помоста. Северную стену обозначил длинной чертой, перед ней поставил шесть створок ширмы углом. Подоконник остался в служебном проходе, столик — сразу за первой створкой, тело — в мёртвой зоне между четвёртой и пятой. Денис шёл по касательной, поэтому мог увидеть сапог, но не лицо Аркадия.

— Смотри, — я подвинул планшет к Денису. — Чтобы протащить тело через главный зал, пришлось бы сделать это до начала экзамена, на глазах у дежурных и выпускников. Другой путь идёт отсюда.

Стилус прошёл от северной стороны ширмы к архивному коридору за стеной. Линия получилась короткой и почти прямой.

— Служебная дверь, — произнёс Козин. — Там же камеры.

— Одна камера смотрит на вход в архив, вторая — на поворот к залу. Между ними остаётся участок за ширмой. Если расписание наблюдения знали заранее, тело могли провести по мёртвой зоне.

Шутка программы всё-таки принесла пользу. Когда её прямая легла рядом с настоящей геометрией, стало видно: преступник использовал два разных маршрута. Дениса направили от подоконника к столику. Аркадий пришёл с северной стороны. Ключ связывал чужие отпечатки с одной линией и заставлял всех смотреть туда, пока настоящее перемещение тела оставалось на другой.

— Лидия Павловна, кто мог пройти из архивного коридора в служебную зону зала?

Она выпрямилась и заправила выбившуюся прядь за ухо. Ответила после короткого вдоха, уже понимая, что называет и себя.

— Ректор, оба декана, начальник охраны, магистр-распорядитель экзамена. Я получила доступ на время церемонии. Утром временные коды выдали ещё трём техникам. Полный список хранится в системе.

— Сохраните его прежде, чем помощник оптимально проведёт всех через стену.

— Я уже сделала защищённую копию. — Лидия забрала у меня стилус, сохранила ручную схему рядом с машинной и только потом позволила себе посмотреть прямо. — Не улыбайтесь так, барон. Я тоже умею работать.

— Зафиксировал. К списку подозреваемых добавлю компетентность.

Её губы дрогнули, однако улыбку она удержала. Вместо ответа повернулась к Денису.

— Леонтьев, вас опросят отдельно. Номер шкафчика я передала инспектору. Конверт изымут при двух свидетелях. До этого никому больше не говорите, где он лежит, даже если спрашивать будет сотрудник Академии.

— Да, Лидия Павловна. — Денис спрятал руки между коленями. — А мать… ей сообщат?

— Я уже позвонила. Сказала, что вы задерживаетесь из-за происшествия и вернётесь поздно. Обвинений и денег не упоминала.

Денис опустил голову, но теперь плечи задрожали от облегчения. В левом кармане коротко завибрировал телефон в пакете. Он не мог его достать, и всё же прижал ладонь поверх ткани, словно мать могла почувствовать это движение на другом конце связи.

Лидия отдала планшет Козину и повернулась ко мне.

— Вас ждут.

— Кто именно решил испортить мне остаток выпускного дня?

— Декан Смольцева и прапорщик Бирюк из Магического Сыскного… — Лидия запнулась, раскрыла папку и посмотрела на свежую печать. — Из Главного управления магического розыска. Кажется.

Из комнаты дежурного донёсся раздражённый мужской голос:

— Сегодня мы МСК! До полуночи, если столичный приказ опять не поменяют!

Лидия прикрыла глаза и выдохнула через нос.

— Видите? Даже сотрудник не уверен.

Козин открыл дверь и жестом пригласил меня в коридор. Денис вдруг поднялся, забыв, что Фыр лежит у его ног, и едва не наступил ему на хвост.

— Барон…

— Сиди. Формально это полезнее, а Фыр за второй испорченный хвост уже возьмёт плату.

Денис послушно сел, но удержал мой взгляд.

— Спасибо, — сказал он и на этот раз заставил себя проговорить окончание. — За то, что не отдали меня.

— Отдадим тому, кто задаёт хорошие вопросы. Плохим не отдаём. — Я поднялся, поправил связью манжеты и кивнул на его левый карман. — Когда разрешат телефон, позвони матери сам. Не заставляй её узнавать правду от чужих людей.

Я вышел в коридор. Фыр потянулся, широко зевнул и двинулся за мной, как будто допрос назначили прежде всего ему.

Козин успел выставить ногу и перегородил зверю путь.

— Животное на допрос нельзя. Приказ декана.

Фыр остановился, медленно поднял голову и показал конвойному столько зубов, сколько помещалось в барсуке хозяйственного назначения.

— Фамильяр привязан к Печати. — Я повернул связанные руки, показывая знак на запястье. — Если закроете дверь, он либо останется здесь и начнёт тревожить вашего свидетеля, либо найдёт способ войти сам. Я бы поставил на второй вариант. У барсука крепкий лоб, а оплачивать дверь всё равно придётся мне.

Козин вспомнил двенадцатирублёвую колбасу, прикинул цену дубовой двери и убрал сапог.

— Под вашу ответственность.

«Я стою дороже двери», — оскорбился Фыр, обгоняя нас.

«После лицензии обсудим оценку имущества. До лицензии ты стоишь половину чужого бутерброда».

Кабинет Смольцевой находился через два поворота. По дороге мы прошли мимо главного входа в зал. Жёлтая лента рассекала высокие двери, за ней криминалист на коленях снимал серый налёт с пола липкой плёнкой. Плёнка при каждом отрыве издавала сухой треск. Ярослав ждал у номерных ячеек с моим пальто на руке и смотрел не на работу криминалиста, а на каждого, кто выходил из коридора задержанных.

Увидев Козина за моей спиной, он сделал шаг навстречу.

Я покачал головой и первым задал безопасную тему:

— Только пальто.

— На улице август, — отозвался Ярослав, уже подходя.

— Тем подозрительнее, что ты решил его украсть.

Он понял. Перекинул пальто мне на связанные руки и, прикрываясь тёмной тканью, вложил во внутренний карман маленький бумажный талон.

— Это от твоей ячейки, — сказал Ярослав достаточно громко для конвойного. — Чтобы потом не заявили, будто ты унёс чужой телефон.