Последний цикл

За чёрной преградой стоял он сам.

Не отражение.

Не тень.

Другой Александр смотрел на него с той стороны.

Сердце билось так сильно, что боль расходилась под рёбрами. Ему казалось, Мира должна слышать удары даже через воду.

Он заставил себя сосредоточиться на показаниях глубиномера.

Двадцать один и семь.

Цифры не менялись.

Значит, вращался не мир.

Только его тело.

— Ты видел? — спросил он.

Мира не ответила.

Она смотрела в сторону ниши.

Её правая рука медленно поднялась, словно она хотела коснуться стекла маски. Пальцы дрожали. Затем Мира судорожно вдохнула, захлебнувшись воздухом из регулятора, и согнулась пополам.

Александр подплыл к ней, но она оттолкнула его.

— Не надо.

— Мира.

Она подняла голову.

Глаза были широко раскрыты, а дыхание шло короткими, частыми рывками.

— Там был кто-то, — произнесла она.

— У выхода?

— Нет.

— Где?

Мира указала на пространство рядом с пластиной.

— Здесь.

— Кто?

Она не ответила сразу.

Её рука всё ещё тянулась вперёд, будто тело не успело понять, что видение исчезло.

— Мой отец.

Александр знал только то, что Мира однажды сказала сама: её отец погиб двадцать пять лет назад после аварии в лаборатории.

Утечка реактива. Разрушение вытяжного шкафа. Травма, больница и закрытые документы.

Мира никогда не рассказывала об этом подробно. Лишь однажды, после тяжёлого погружения, сказала, что не боится смерти. Боится только, что человека объявят погибшим, пока кто-то ещё продолжает ждать его возвращения.

— Это не он, — сказал Александр.

— Я знаю.

— Мира.

— Я сказала, что знаю.

Но она продолжала смотреть в пустоту.

Её дыхание понемногу выравнивалось, хотя рука всё ещё дрожала.

В стене рядом с ней сдвинулся каменный блок.

Александр заметил движение раньше, чем услышал скрежет. Он схватил Миру за плечо и потянул назад.

Блок медленно ушёл внутрь, открывая узкий вертикальный проход. Из него вырвался поток воды, едва не сбивший их с ног.

За отверстием было темно.

Но тьма там была обычной.

Свет фонаря проникал внутрь и ложился на наклонное песчаное дно.

— Новый проход, — сказала Мира.

— Его не было.

— Теперь есть.

Александр посмотрел на манометр. Девяносто пять атмосфер.

Оставаться в камере было опаснее, чем войти.

Он показал Мире два пальца, затем на проход: вместе, дистанция два метра.

Она кивнула.

Проём оказался тесным. Баллоны цеплялись за края, камень скрёб по металлу. Александр шёл первым, разгребая руками осадок. Через три метра проход расширился и начал подниматься внутри каменной гряды.

Глубина уменьшалась медленно.

Двадцать один метр.

Двадцать.

Девятнадцать и восемь.

Тоннель не выводил их к поверхности. Он шёл сквозь верхнюю часть подводной стены, почти параллельно её внешнему склону. По мере подъёма вода становилась светлее, а каменный потолок опускался ниже.

Появилось течение.

Слабое, но постоянное.

— Чувствуешь? — спросил Александр.

— Да.

— Значит, впереди есть выход.

Тоннель повернул вправо, затем выровнялся. Глубиномер замер на девятнадцати с половиной метрах. Под их ногами песчаный слой стал тоньше, сквозь него проступили плоские каменные плиты.

В конце прохода лежало переплетение корней и почерневших ветвей. Они закрывали узкий пролом, через который пробивалось серое дневное сияние.

Александр потянул одну ветку.

Она рассыпалась в руках.

За ней открылось пространство.

Они вышли не на ровное дно, а на широкий уступ подводной гряды — верхнюю площадку той самой каменной стены, которую сонар принимал за естественный скальный выступ. Уступ находился почти на два метра выше входа и тянулся вдоль сооружения, постепенно снижаясь к песчаному дну.

В нескольких метрах колыхались водоросли. Дальше, за мутной взвесью, был виден спусковой трос с грузом.

Судно находилось прямо над ними.

— Вижу ваши огни, — сказал Нильс. — Вы в сорока двух метрах к востоку от входа. На верхнем уступе гряды. Как вы там оказались?

— Потом, — ответил Александр.

Они спустились с уступа на пологий участок дна и добрались до троса.

Только тогда Александр заметил, что бережёт левую руку.

Внутри перчатки стало тепло.

Не холодно, как должно было быть в пятиградусной воде, а именно тепло — словно ладонь была прижата к батарее.

Он сжал пальцы.

По коже прошла короткая боль.

На внутренней стороне белого манжета проступило тёмное пятно.

— Что с рукой? — спросила Мира.

— Не знаю.

Он разжал пальцы.

Перчатка снаружи оставалась целой.

Компьютер подал сигнал начала подъёма.

Они медленно пошли вверх.

На пяти метрах остановились для контрольной паузы. Вода вокруг казалась почти светлой. После каменной камеры обычное серое море воспринималось как открытое небо.

Мира держалась за трос выше Александра.

Несколько минут они молчали.

— Почему ты соврал? — спросила она по закрытому каналу.

— О чём?

— Об обрушении. Ты уже решил сказать Томасу, что выход завалило.

— Ты хочешь сейчас объяснять ему, что видела мёртвого отца?

— Нет.

— Я тоже не хочу объяснять, что видел себя.

Она медленно повернулась к нему.

— Ты видел себя?

Александр пожалел, что сказал.

— За преградой.

— Что он делал?

— Стоял.

— Просто стоял?

Александр вспомнил ладонь, прижатую к чёрной поверхности.

— Смотрел на меня.

Мира опустила взгляд на его левую руку.

— Пятно увеличилось.

Тёмный след на манжете расползся почти до края перчатки.

— Костюм цел? — спросила она.

Александр проверил давление.

— Утечки нет.

Компьютер подал сигнал окончания остановки.

Они поднялись.

На палубу Александра вытащили первым. Нильс ухватил его за ремни и почти бросил на металлическую решётку. Томас стоял рядом, без куртки, в одном свитере, хотя ветер усилился и гнал по палубе холодные брызги.

— Шлем не снимай, — приказал он. — Сначала проверка газовой смеси.

— Я дышал из баллона.

— Я знаю, чем ты дышал. Я не знаю, где ты был.

Миру подняли следом.

Она сама отстегнула карабин и встала на ноги. Колени у неё дрожали, но никто, кроме Александра, этого не заметил.

Их провели в кормовой технический отсек. Нильс проверил клапаны, остаточное давление и целостность костюмов. Томас не задавал вопросов, пока шлемы не сняли.

Первым, что почувствовал Александр, был запах кофе.

Кто-то оставил кружку на столе. Обычный дешёвый кофе, сваренный ещё утром, теперь холодный и горький. От этого запаха стало почти больно. Он напомнил, что мир наверху продолжался: работал двигатель, дребезжали металлические полки, за перегородкой билось о борт море.

Мира села на скамью и начала снимать перчатки.

Томас положил перед ними планшет.

— Смотрите.

На экране была карта погружения. Синяя линия показывала маршрут от судна до входа в сооружение. Затем уходила внутрь.

И обрывалась.

Через восемь минут линия появлялась снова — в сорока двух метрах к востоку, на верхнем уступе гряды.

Между двумя точками не было ничего.

— Маяки отключились, — сказал Александр.

— Нет.

Томас увеличил график.

— Они продолжали передавать.

— Ты сказал, что мы исчезли.

— С экранов — да. Но приёмники регистрировали сигнал. Только он приходил без координат.

— Так не бывает, — сказала Мира.

— Бывает при программной ошибке.

— Одновременно у двух независимых маяков?

Томас посмотрел на неё.

— Именно поэтому вы сейчас расскажете мне всё с момента сдвига плиты.

Александр стянул правую перчатку, затем взялся за левую.

Материал не поддавался. Внутренняя подкладка прилипла к ладони.

Когда он всё же снял перчатку, по коже прошла резкая боль.

На внутренней стороне материала не было ни разрыва, ни прокола.

Но ладонь была в крови.

Порез тянулся у основания большого пальца. Его края выглядели слишком ровными, словно кожу рассекло тонкое лезвие.

Вокруг раны проступили красные линии.

Сначала Александр принял их за следы от швов перчатки.

Потом увидел рисунок.

Одна линия шла к центру ладони и разделялась на две.

Каждая ветвь снова делилась.

Точно так же раскрывался узор внутри тёмной пластины.

Мира заметила его одновременно с ним.

— Саша…

Томас наклонился ближе.

— Чем ты порезался?

Александр не ответил.

Красный рисунок находился не на поверхности. Он просвечивал из-под кожи и едва заметно наливался цветом при каждом ударе сердца.

Томас поднял планшет, чтобы снова показать график.

В этот момент экран мигнул.

Карта погасла.

Томас замер. Его пальцы повисли над стеклом, не касаясь его.

Экран стал абсолютно чёрным.

Затем в центре медленно проявилась белая цифра.

6

Никто не прикоснулся к устройству.

Цифра держалась три секунды.

И исчезла.

В техническом отсеке стало так тихо, что Александр услышал, как на переборке медленно остывает металлическая труба.

Томас первым нарушил молчание:

— Почему шесть?

Александр посмотрел на ладонь.

Красный рисунок под кожей пульсировал в такт сердцу.

— Потому что семь уже было.

За бортом, под днищем «Фрейи», что-то ударило в корпус.

Один раз.

Пауза.

Второй.

Потом третий.

Удары поднимались снизу медленно и равномерно, словно кто-то в глубине проверял толщину металла.

Четвёртый.

Мира перестала дышать.

Пятый.

Томас медленно опустил планшет.

Шестой.

Металлическая переборка едва заметно дрогнула.

Все ждали продолжения.

Но седьмого удара не последовало.

Глава 3

Между шестью и пятью

Седьмого удара не было.

Именно его отсутствие заставило всех молчать.

Александр сидел на металлической скамье, положив левую руку на колено. Кровь уже не текла, но порез оставался раскрытым — тонким, ровным, слишком аккуратным для случайной раны. Красные линии под кожей расходились от него к центру ладони и едва заметно темнели при каждом ударе сердца.

Томас смотрел то на руку, то на погасший планшет.

Мира — на переборку.

Нильс стоял у двери технического отсека, придерживая её одной рукой. За его спиной ветер гнал по палубе брызги, и море на мгновение появлялось в проёме — серое, холодное, совершенно обычное.

Шесть ударов.

Пауза.

Тишина.

— Все наверх, — сказал Нильс.

Никто не двинулся.

— Сейчас, — повторил он. — Мы уходим с точки.

— Аппарат ещё в воде, — сказал Томас.

— Поднимай.

— Если сигнал вернётся…

— Поднимай.

Томас посмотрел на Миру.

Она кивнула.

— Поднимаем.

Он вышел первым.

Нильс задержался возле Александра.

— Сможешь идти?

— Это порез, а не перелом.

— Я спрашивал не о руке.

Александр поднял глаза.

Капитан не выглядел испуганным. Его лицо почти не изменилось с того момента, как они вышли из порта. Только зубочистка исчезла. Наверное, выпала во время ударов или он сам её выбросил.

— Смогу, — ответил Александр.

Нильс отступил, освобождая проход.

Мира осталась.

— Нужно промыть рану.

— Сначала данные.

— В рану могло попасть что угодно.

— Через целую перчатку?

Она посмотрела на снятый гидрокостюм, лежавший на полу. Левый рукав был вывернут, перчатка брошена рядом.

— Именно.

Александр осторожно коснулся пальцем края пореза.

Боль была слабой.

Гораздо слабее, чем должна была быть.

— Не трогай.

— Я проверяю чувствительность.

Мира взяла его за запястье.

На этот раз её пальцы были тёплыми.

— Ты не обязан превращать всё, что с тобой происходит, в эксперимент.

— Это не эксперимент.

— Тогда перестань смотреть на себя как на образец.

Он хотел возразить, но она уже отпустила его руку.

Снаружи заработала лебёдка. Металлический трос натянулся, двигатель поднял обороты. По корпусу пошла знакомая дрожь.

Александр прислушался.

Обычная вибрация механизма.

Неровная.

Живая.

Ничего похожего на шесть ударов снизу.

— Ты их тоже слышала? — спросил он.

— Да.

— Не через переборку?

— Через пол.

— Могло передаться от лебёдки.

— Она была выключена.

— От двигателя.

— Нильс держал малый ход.

— Металл расширяется. Крепления работают. Вода ударяет в корпус.

Мира села напротив.

— Ты перечисляешь объяснения или пытаешься убедить себя, что одно из них обязательно верное?

— Пока не проверены все обычные причины, необычной причины не существует.

— Удобное правило.

— Надёжное.

— Оно не вывело нас из камеры.

Александр посмотрел на неё.

Мира выдержала взгляд.

На её лице уже не было следов паники, которую он видел под водой. Осталась усталость и тонкая красная полоса вокруг глаз от маски. Волосы промокли, несколько прядей прилипли ко лбу. Раньше она сразу убрала бы их. Теперь словно не замечала.

— Ты нашла проход, — сказал Александр.

— Он открылся сам.

— Каменный блок мог сместиться из-за перепада давления.

— И закрыл другой выход чёрной преградой?

— Мы не знаем, что именно видели.

— Я знаю, что видела отца.

— Ты видела образ отца.

— Спасибо за уточнение.

— На глубине, при отказе света и связи, мозг способен…

— Не надо.

Она произнесла это тихо, но Александр остановился.

— Не объясняй мне, на что способен мозг при стрессе. Я знаю. Я проходила подготовку. Я вытаскивала людей, которые путали собственные руки с чужими. Я видела азотный наркоз, панические атаки, кислородное отравление и гипоксию. Мы были на двадцати двух метрах. Газовая смесь исправна. Дыхание до появления света было нормальным.

— Значит, на нас воздействовал звук.

— Возможно.

— Низкочастотные колебания вызывают тревогу, зрительные искажения, ощущение чужого присутствия.

— И выбирают для каждого подходящего мертвеца?

Александр промолчал.

Мира отвернулась к открытому дверному проёму.

За ним серое море поднималось и опускалось вместе с судном.

— Он был в той же куртке, — сказала она.

— Кто?

— Отец.

Она по-прежнему не смотрела на Александра.

— В день, когда он ушёл, на нём была коричневая куртка с жёлтым капюшоном. Мама ненавидела её. Говорила, что в ней он выглядит как дорожный рабочий. Я запомнила, потому что перед выходом они поссорились. Из-за этой куртки. Из-за ерунды.

Мира провела ладонью по мокрым волосам.

— На фотографиях её нет. Мама выбросила старые снимки ещё до аварии. Я никому не рассказывала про капюшон.

— Ты помнила.

— Да.

— Этого достаточно.

— Для моего мозга — достаточно. Для того, что находилось в камере, — нет.

Александр посмотрел на свою ладонь.

Красные линии под кожей стали бледнее.

Или ему показалось.

— А ты? — спросила Мира.

— Что я?

— Тот человек за преградой. Ты уверен, что видел себя?

— Да.

— Он двигался?

— Нет.

— Совсем?

Александр вспомнил белую вспышку.

Круглая камера. Гладкая чёрная конструкция под каменной оболочкой. Фигура по ту сторону преграды.

Та же маска.

Тот же костюм.

Ладонь, прижатая к поверхности.

— Он стоял, — сказал Александр.

— Ты тоже стоял?

— Да.

— С какой стороны у него был блок связи?

Александр почувствовал, как напряглась спина.

На его снаряжении блок находился справа — небольшая коробка с крупными кнопками, чтобы дотянуться в толстой перчатке.

У фигуры за преградой он тоже видел коробку.

Справа.

— Не помню.

— Если это было отражение, блок должен быть слева.

— Поверхность ничего не отражала.

— Поэтому я и спрашиваю.

Александр встал.

Судно качнулось, и на мгновение пришлось опереться правой рукой о стену.

— Нужно посмотреть запись камеры.

— Сначала рана.

— Мира…

— Либо ты идёшь сам, либо я зову Нильса и мы ведём тебя вдвоём.

— Ты собираешься бороться с человеком, который тяжелее тебя на двадцать килограммов?

— Нет. Я собираюсь сказать капитану, что у человека с необъяснимой раной начались проблемы с координацией.

— Судно качнулось.

— Я тоже на судне.

Он посмотрел на неё.

— Это шантаж.

— Медицинский протокол.

— Удобное правило.

На этот раз она едва заметно улыбнулась.

— Надёжное.

Аптечка находилась в маленькой каюте рядом с камбузом.

Когда-то помещение служило запасным спальным отсеком. Теперь одну стену занимали шкафы с лекарствами, кислородная система и складной стол. Над узкой койкой висела инструкция по первой помощи на датском и английском языках.

Мира включила верхний свет.

Александр сел.

— Руку на стол.

— Я умею обрабатывать порезы.

— Хорошо. Тогда не мешай.

Она надела перчатки, промыла ладонь стерильным раствором и осторожно раздвинула края раны.

Александр смотрел на её лицо.

Мира всегда становилась красивее, когда была сосредоточена. Не мягче — наоборот. Всё лишнее исчезало: усталость, раздражение, неуверенность. Оставалось только действие.

Четыре года назад он часто наблюдал за ней во время подготовки оборудования. Как она проверяет соединения. Как дважды проводит пальцем по карабину. Как слушает объяснения, глядя не на говорящего, а на его руки.

Тогда ему казалось, что он знает её лучше всех.

На заседание комиссии он не приехал именно потому, что был в этом уверен.

Решил, что она поймёт.

Мира промокнула кровь салфеткой.

— Больно?

— Почти нет.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что порез глубокий.

Она коснулась кожи рядом с раной.

— Чувствуешь?

— Да.

— Здесь?

— Да.

— А здесь?

— Слабее.

— Насколько?

— Процентов на двадцать.

— Очень научно.

— Ты просила оценку.

Она взяла маленький фонарик и направила луч на ладонь.

Красные линии проявились отчётливее.

Одна шла от пореза к центру. Там раздваивалась. Ветви снова расходились, образуя узор, похожий на дерево без листьев или схему русла реки.

— Подкожное кровоизлияние, — сказал Александр.

— Оно повторяет рисунок на пластине.

— Мы видели рисунок несколько секунд. Мозг ищет сходство.

— Он не должен был появиться под целой перчаткой.

— Перчатку могло зажать между плитой и щупом.

— На ней нет повреждений.

— Внутренний шов.

Мира взяла перчатку, которую принесла из технического отсека, и вывернула подкладку.

— Здесь тоже ничего.

Александр провёл большим пальцем по материалу.

Место, соприкасавшееся с ладонью, было сухим.

Не просто сухим — чистым.

На всей внутренней поверхности оставались следы влаги и тёмные разводы, кроме участка в форме узора.

Там ткань выглядела новой.

— Химическое воздействие, — сказал он.

— Через кожу?

— Через материал.

— Откуда?

— Не знаю.

Мира положила перчатку в прозрачный пакет.

— Наконец-то.

— Что?

— Правильный ответ.

Она заклеила рану медицинскими полосками, наложила повязку и закрепила её вокруг запястья.

— Дай другую руку.

— Зачем?

— Пульс.

— Ты можешь проверить на шее.

— Другую руку.

Он протянул правую.

Мира надела датчик на палец и посмотрела на экран.

— Пульс восемьдесят четыре. Кислород девяносто девять.

— Всё нормально.

— Давление измерим через десять минут.

— Мира.

— Что?

— Ты не обязана делать вид, что меня спасла обычная перевязка.

Она остановилась.

— Я ничего не изображаю.

— Ты боишься.

— Да.

Ответ прозвучал сразу.

Александр не ожидал такой простоты.

Мира сняла перчатки и выбросила их в контейнер.

— Я боюсь, что в камере воздействовало нечто, природу чего мы не понимаем. Боюсь, что оно оставило след на твоём теле. Боюсь, что мы подняли что-то на судно. И ещё больше боюсь, что ты будешь отрицать происходящее до тех пор, пока отрицание не станет опаснее самого объекта.

— Я не отрицаю факты.

— Ты превращаешь каждый факт в отдельную случайность.

— Потому что связь между ними не доказана.

— Цифра семь на часах. Шесть на планшете. Шесть ударов. Рисунок под кожей. Сколько случайностей нужно, чтобы ты допустил связь?

— Допустить — могу.

— Но считать доказанной — нет.

Мира прислонилась к шкафу.

— Когда мы были вместе, я думала, что это честность.

— Что именно?

— Ты всегда оставлял место для сомнения. В работе, в разговорах, в людях. Мне казалось, это делает тебя надёжным. Ты не обещал того, чего не мог гарантировать.

Она посмотрела на перевязанную ладонь.

— Потом я поняла: сомнение — ещё и прекрасный способ никогда не выбирать.

Александр почувствовал знакомое раздражение.

Не потому, что она была неправа.