Письма из завтрашней зимы

— Никто вас не соединял. Внутренний был?

— Не знаю. Может, помеха.

— У вас после вчерашнего снега вся улица трещит. Если повторится, заявку дам.

Ирина поблагодарила и положила трубку. Объяснение было готово, удобно и ничего не объясняло. Она записала на обороте копии акта время: 9:17. Потом зачеркнула. Если Руднев увидит, спросит, к какому осмотру относится запись. Если Лиза — поймёт, что мать опять начала собирать улики вместо ответа.

Через полчаса пришла Галина Шубина из переселенческого отдела. Она не сняла пальто и поставила на кухонный стол серую папку, не спрашивая разрешения.

— Семён Петрович велел разъяснить последствия под подпись.

В папке лежало новое уведомление. Место в первой колонне не сохранялось; две комнаты в Костроме, предложенные Ирине и Лизе, возвращались в распределение. Компенсацию за дом должны были рассчитать после повторного осмотра и подтверждения права наследования. До разбирательства вывоз мебели не гарантировался. Школьный рейс шёл отдельно, но несовершеннолетних принимали только с согласием родителя и подтверждённым адресом взрослого на месте.

— То есть Лиза может уехать с интернатом?

— Если подпишешь согласие. А ты куда?

— Пока сюда.

Галина посмотрела на остывающую печь.

— «Сюда» скоро не будет адресом. После первой колонны уголь развезут только на котельную и медпункт. Частные нормы урежут. Магазин закроет долговые тетради двадцать пятого. Машина для вещей второй раз по каждой улице ходить не станет.

Она говорила без угрозы, перечисляя то, что уже превратилось в график. От этого каждое слово весило больше.

— А цена дома?

— По предварительной оценке — восемнадцать миллионов старыми. После Нового года это будет восемнадцать тысяч. Цифры станут короче, цена — нет. Если докажешь лабораторию как полезную площадь, добавят. Если признают самовольной перестройкой, вычтут разбор.

— За эти деньги нельзя купить две комнаты.

— Поэтому дают обмен, а не деньги. Давали.

Галина развернула уведомление к Ирине и положила ручку на строку «ознакомлена».

— Это не согласие на сдачу. Только подтверждение, что потом не скажешь, будто не знала.

Ирина подписала. Рядом с её фамилией Галина поставила время — 9:52. Два звонка и одна подпись разделяли утро на то, что можно было доказать, и то, что приходилось нести без свидетелей.

— Руднев может вернуть место до вечера, — сказала Галина, убирая папку. — Он сердится не потому, что ему нужен твой дом. Ему нужна колонна без дыр.

— А мне нужна дочь не как строка в колонне.

— Тогда спроси у неё, что нужно ей.

После её ухода Ирина вынесла из кладовой три пустые коробки. На первой написала «в квартиру», на второй — «архив», на третьей — «не решено». Последняя наполнилась первой: отцовские инструменты, школьные альбомы Лизы, синяя чашка с отколотой ручкой. В коробку для квартиры Ирина не смогла положить ничего. У квартиры больше не было ни адреса, ни размера.

Лиза вернулась после полудня. Она вошла тихо, увидела коробки и остановилась, не снимая шапки.

— Всё-таки подписала?

— Нет.

— Тогда зачем собираешь?

— Потому что отказ не остановил переселение. Только убрал нас из первой колонны.

Ирина протянула ей уведомление. Лиза прочла до конца, задержалась на строке о школьном рейсе и положила лист на стол.

— Ты знала, что так будет.

— Знала в общем. Теперь знаю точно.

— И всё равно решила одна.

— Да.

Признание не смягчило Лизу, но заставило её поднять глаза. Ирина показала на стул.

— Сядь. Я не буду говорить, что сделала это ради тебя.

— А ради кого?

Ирина могла ответить: ради отца, ради людей на снимках, ради дома. Все ответы были частью правды и способом не произносить главное.

— Ради себя. Я не смогла сегодня отдать дом вместе с тем, что нашла. И за это решение заплатили обе.

Лиза села, оставив пальто застёгнутым.

— Чем?

Ирина перечислила комнаты в Костроме, машину для вещей, уголь, повторную оценку. Не сказала «как-нибудь устроимся» и не назвала восемнадцать миллионов большой суммой. Когда она закончила, на кухне стало слышно, как в печной трубе осыпается сажа.

— Значит, дома у нас уже нет, — сказала Лиза. — Есть строение, за которое ты споришь, и две комнаты, которые ты отдала.

— Не отдала. Потеряла бронь.

— Это архивная разница.

Ирина приняла удар, потому что заслужила именно его.

— Если ты хочешь ехать школьным рейсом, я подпишу согласие.

Лиза расстегнула верхнюю пуговицу.

— А ты?

— Останусь до повторного решения. Упакую снимки и документы. Потом найду вариант.

— Какой?

— Пока не знаю.

— Интернату нужен адрес взрослого.

— Попрошу Веру Павловну узнать, можно ли оформить место без моего адреса. Если нельзя, буду искать человека в Костроме, который согласится быть встречающим. Но я не буду ставить твою подпись вместо твоей и не стану держать тебя здесь домом.

— Моей подписи там вообще нет.

— Поэтому решение должно быть твоим, а согласие — моим. Это разные вещи.

Лиза потёрла ладонью запотевшее от мороза лицо.

— Я хочу уехать. Не потому, что письмо велело. Я ещё его не получала, если ты об этом.

Ирина вздрогнула слишком заметно.

— Почему ты сказала «ещё»?

— Потому что ты смотришь на шкаф так, будто он всем уже что-то приготовил.

— Мне сегодня звонили.

Лиза ждала продолжения. Ирина почувствовала, как легко было бы переложить на чужой голос ответственность за отказ, сделать его предупреждением, знаком, приказом. Тогда разговор снова принадлежал бы не им.

— Из переселенческого отдела, — закончила она. — Принесли уведомление.

Это не было ложью, но после утренней правды такая точность показалась ей особенно дешёвой.

— Я уеду, — повторила Лиза. — А ты не должна потом говорить, что я бросила тебя с домом.

— Не буду.

— И дедовы фотографии не важнее моих вещей.

— Нет. Но их тоже нельзя оставить.

— Тогда раздели машину. Половина коробок — твои мёртвые, половина — мои живые.

Ирина хотела возразить против слов «твои мёртвые», но вместо этого подвинула к дочери пустую коробку для квартиры.

— Подпиши, что везём первым.

Лиза сняла пальто. На коробке она зачеркнула слово «квартира» и написала: «ЛИЗА. ШКОЛЬНЫЙ РЕЙС». Потом принесла из комнаты кассеты, зимние ботинки, две книги и фотографию, где они втроём стояли у этого дома ещё до болезни деда. Фотографию положила последней, изображением вниз.

К вечеру температура упала. Ирина растопила печь и вернулась в лабораторию. Она вынула негативы из старых конвертов и пересчитала: сорок восемь плёнок, на каждой от двенадцати до тридцати шести кадров. Увезти всё с собой можно было только ценой одного ящика Лизиных вещей. Оставить здесь — значило доверить сырости, комиссии или тому, кто первым войдёт после них.

Ирина выбрала не семейный чемодан, а архивный способ. Каждый конверт получила номер, фамилию, дату и краткое описание. Плёнки она разделила на две партии: оригиналы спрятала в жестяные футляры из-под киноплёнки, контактные листы и тетрадь подготовила для передачи в районный архив по акту. Не Рудневу лично и не в обмен на место — учреждению, с входящим номером, перечнем и копией у неё. Если бумаги попытаются убрать, останутся негативы. Если пропадут негативы, останется зарегистрированный след.

На отдельном листе она написала: «Материалы фотосъёмки переселения Озёрного, февраль—март 1989 года. Передача не означает согласия с выводами комиссии и не ограничивает доступ изображённых семей». Последняя фраза не имела силы закона. Но она задавала спор, который нельзя было закрыть молчанием.

Лиза появилась в дверном проёме с кружкой чая.

— Ты решила их отдать?

— Сохранить в двух местах.

— Руднев вернёт квартиру?

— Не за это.

— А если не вернёт?

Ирина накрыла футляр крышкой.

— Тогда это будет цена моего решения. Не твоего.

Лиза поставила кружку рядом с красной лампой.

— Цена всё равно общая.

— Да.

Они не обнялись и не простили друг друга. Лиза взяла пачку чистых конвертов и начала переписывать номера с Ирининого списка. Почерки у них были разными: у Ирины — узким, экономным, у Лизы — широким, ещё школьным. На столе две колонки шли рядом, не подражая одна другой.

В половине шестого за стеной снова зазвонил телефон.

Ирина не встала. Лиза тоже продолжала писать. После шестого звонка аппарат умолк, и только тогда Ирина заметила, что поставила на последнем конверте завтрашнюю дату.

Глава 4. Письмо кочегару

Утром восьмого декабря Павел Костров принёс письмо в архив, зажав его между двумя фанерными дощечками. Дощечки были стянуты медной проволокой, словно бумага могла вырваться сама.

— Расписываться где? — спросил он.

От его ватника пахло угольной пылью и сырым железом. На левом рукаве темнело масляное пятно. Павел сел у двери, не дожидаясь приглашения, положил свёрток на колени и стал разматывать проволоку короткими сильными движениями.

Ирина закрыла журнал. После вчерашней описи коробки стояли вдоль стен в два ряда: к вывозу и к оставлению. Между ними оставался проход ровно на одного человека.

— Где нашли?

— Я не находил. Мне выдали.

— Кто?

— Георгий. В почтовом шкафу лежало.

Последний виток проволоки соскочил. Павел раздвинул дощечки. Конверт был серый, дешевле Ирининого, с именем, напечатанным неровными заглавными буквами: «ПАВЛУ АНДРЕЕВИЧУ КОСТРОВУ. ЛИЧНО». Обратного адреса не было. Штемпель стоял мартовский, но число расплылось.

— Не вскрывали? — спросила Ирина.

— Вскрыли. Я вскрыл. Моё.

Он вынул лист, сложенный вчетверо. Ирина не протянула руку.

— Если оно ваше, вы не обязаны показывать.

— Обязан, если из-за него котельная встанет.

Павел развернул лист и прижал ладонью. Почерк был его: крупные буквы без верхних соединений, которыми он заполнял сменные ведомости. Текст занимал половину страницы.

«Паша, в ночь на девятое не запускай резервный. Что бы ни говорил Руднев, не запускай. В четыре двадцать услышишь три удара в дымоходе. Это не лёд. Если подашь тягу, люди не успеют выйти. Я помню двор в саже и красное одеяло на снегу. Не проверяй это второй раз».

Подписи не было. Внизу стояла приписка: «Ключ от нижнего люка опять у Бориса».

— Кто такой Борис? — спросила Ирина.

— Был слесарь. Умер в девяносто четвёртом.

— Ключ?

— После него нашли в гараже. Сейчас у меня на щите.

Павел говорил так, будто отвечал комиссии по технике безопасности, но большой палец всё время закрывал строку о красном одеяле.

— Кто ещё знает про ключ?

— Полкотельной. Кто помнит Борьку — все. Про одеяло никто.

— Что за одеяло?

Павел посмотрел на дверь.

— У нас в сушилке лежит красное шерстяное. Им в прошлую зиму накрывали Кольку, когда тот руку обварил. Я его вчера выбросить хотел, да оставил.

Ирина не записала этого. Записанный факт начинал выглядеть доказательством раньше, чем им становился.

— Почему письмо у Георгия оказалось?

— Спросите у него.

Снаружи хлопнула входная дверь, и почти сразу появился сам Георгий. Он снял шапку, увидел письмо и сказал:

— Значит, принёс.

— Где оно лежало? — спросила Ирина.

— В сортировочной ячейке на букву «К». Утром открывал почту — было пусто. Вернулся после разгрузки мешков — лежит. Дверь всё время заперта.

— У кого ключ?

— У меня. Запасной в узле связи. И ещё был у Зои Максимовны до пенсии, но она его сдала.

— Был? — переспросил Павел.

— По журналу сдала.

— Показывай шкаф.

Они втроём перешли в почтовую комнату. Деревянные ячейки занимали стену от пола до потолка. На полках лежали счета за электричество, районная газета недельной давности и три извещения. Ячейка «К» была на уровне груди. Ирина провела пальцем по дну: пыль сдвинулась прямоугольником, повторяя размер конверта.

— Окно закрыто, — сказал Георгий. — На двери цело. Через щель не просунешь.

Павел попробовал соседние ячейки, потом заглянул за шкаф.

— Значит, положил тот, у кого ключ.

— Я не клал.

— Я не сказал, что ты.

— Сказал.

Ирина встала между ними не телом, а вопросом:

— Когда последний раз открывали резервный котёл?

Павел повернулся к ней.

— В октябре. Продули, дали давление на малом ходу. Нормально.

— Есть акт?

— Есть запись в журнале.

— Трещины в дымоходе проверяли?

— Снаружи. Внутрь без остановки обоих котлов не полезешь.

— Значит, письмо сообщает риск, который можно проверить только ценой остановки отопления?

— Оно сообщает приказ, — сказал Павел. — А я хочу знать, кто под ним подпишется.

Он сложил лист и спрятал обратно в конверт. Ирина поняла: Павел пришёл не за толкованием. Ему требовался документ, который разделит ответственность за ночь.

— Я могу составить акт обнаружения, — сказала она. — Только без оценки содержания.

— А котёл?

— Решает технический руководитель.

— Технический руководитель уехал в район две недели назад и обратно не вернулся. Решаю я, пока всё работает. Если не сработает — решать будут другие.

Георгий осторожно прикрыл ячейку.

— Покажи Рудневу.

— Затем и пришёл. Сначала хотел, чтобы Ладога зарегистрировала. А то письмо исчезнет, а останется мой отказ запускать.

Ирина достала чистый лист и напечатала на машинке: «Акт предъявления почтового отправления». Указала время, состояние конверта, слова Павла о месте получения, присутствие Георгия. В графе «содержание» написала: «Личный текст с предупреждением о возможной опасности при эксплуатации резервного котла в ночь с 8 на 9 декабря». Не «предсказание» и не «письмо из будущего».

Павел прочёл, потребовал добавить номер котла и время 4:20. Потом поставил подпись. Георгий подписал как свидетель. Ирина сделала две копии через синюю кальку: одну Павлу, вторую — в новую тонкую папку без названия.

— Оригинал у вас, — сказала она. — Не оставляйте в котельной.

— Почему?

— Потому что там его могут прочитать люди, которым придётся принимать решение. Сначала покажем Рудневу.

Павел усмехнулся.

— А мы, значит, не люди?

— Мы уже прочитали. Этого не отменить.

Руднев пришёл через двадцать минут, в сопровождении Галины Шубиной. Галина держала списки первой колонны; напротив фамилии Ладоги теперь стояла пустая клетка. Ирина увидела её прежде, чем Руднев положил бумаги на стол.

— У меня до погрузки архива сутки, — сказал он. — Что ещё?

Павел передал ему конверт.

Руднев прочёл молча, затем перевернул лист и посмотрел на просвет. Подошёл к окну, понюхал бумагу, провёл пальцем по штемпелю.

— Кто знает про завтрашнее переключение?

— Теперь все здесь, — сказал Павел. — До письма знали я и диспетчер.

— Врёшь. График висит в проходной.

— График висит на неделю. Время ночной проверки там не написано.

— Четыре двадцать написано в сменном журнале?

— Нет. В четыре меняется нагрузка после продувки. Кто работал — догадается.

Руднев положил лист на стол.

— Провокация. Кто-то хочет сорвать отопление перед вывозом.

— Тогда дайте приказ запускать, — сказал Павел.

— Ты отвечаешь за эксплуатацию.

— Я отвечаю по инструкции. Инструкция не знает писем с марта.

— И правильно делает.

— Значит, пишите: содержание письма при принятии решения не учитывается, резервный котёл запустить по графику.

Руднев застегнул полушубок. Его движения стали особенно неторопливыми.

— Я не буду превращать чью-то дурную шутку в официальный документ.

— Тогда проверку отменяю.

— На каком основании?

— На основании возможной неисправности дымохода.

— Которой не было вчера.

— Вчера никто не назвал мне время трёх ударов.

— Вот именно. Теперь ты будешь ждать их. Услышишь, потому что любой дымоход стучит на морозе. Потом закроешь заслонку, и к утру у меня остынет полпосёлка.

Павел подался вперёд.

— А если не закрою и красное одеяло понадобится?

Галина перестала перелистывать списки. Георгий отвернулся к окну.

Руднев прочёл эту строку ещё раз.

— Одеяло вынести из котельной. Письмо передать милиции. Проверку провести по графику.

— Подпишите.

— Павел Андреевич, ты двадцать два года топишь Ветловск. Не делай вид, что впервые должен решить без начальника.

— Я двадцать два года решаю по давлению, тяге и цвету пламени. А это не прибор. Хотите, чтобы я его не видел, — заберите у меня память.

Ирина слушала и понимала, что письмо уже изменило ночь, даже если было подделкой. Павел станет прислушиваться к каждому удару. Руднев будет ждать падения температуры. Любой шум получит значение, которого вчера не имел.

— Нужен осмотр до запуска, — сказала она.

Руднев повернулся к ней.

— Кем?

— Павлом и слесарем. С записью фактического состояния. Письмо не основание для остановки, но основание появилось другое: ответственный сообщил о сомнении в безопасности.

— Ты теперь ещё и инженер?

— Нет. Поэтому предлагаю записать границы того, что мы знаем.

— Границы у нас такие: один рабочий котёл, один резервный, мороз минус тридцать один и посёлок, который ты вчера решила оставить без места в колонне. Если основной встанет, бумага никого не согреет.

— Если резервный опасен, приказ тоже.

Руднев посмотрел на тонкую папку.

— Что там?

— Акт предъявления.

— Отдай.

— Копию.

— Оригинал.

— Оригинал у адресата.

— Значит, ты уже устроила архив этих писем.

Ирина хотела ответить, что это второй случай и совпадение ещё не система. Но папка лежала перед ней, а внутри — две копии: её собственного письма и Павлова. Система началась прежде, чем получила название.

— Я регистрирую сообщение о риске, — сказала она.

— Ты придаёшь слуху печать учреждения.

— На акте нет печати.

— Пока.

Павел взял свой конверт.

— Мне к двум на смену. До часу жду решение. Если его нет, резервный не запускаю до осмотра дымохода.

— Это самоуправство, — сказал Руднев.

— Запишите и это.

Он ушёл. Георгий задержался, будто хотел сказать что-то Ирине, но Руднев приказал ему проверить замок почтовой комнаты и составить список всех ключей. Галина унесла переселенческие ведомости. В кабинете остались Ирина и Руднев.

— Ты понимаешь, что произойдёт, если о письме узнают? — спросил он.

— Узнают, что есть сомнение в исправности резервного котла.

— Нет. Каждый, кому не нравится решение, принесёт бумагу от будущего. Не ехать, не отдавать дом, не включать котёл. А отвечать за последствия буду я в настоящем.

— Павел тоже отвечает.

— Павел хочет разделить страх. Ты дала ему бланк.

— Я дала ему формулировку без признания подлинности.

Руднев опёрся ладонями о стол.

— В Озёрном мы ждали письменного разрешения на второй автобус. Диспетчер по рации сказал, что дорогу переметает, но оформить не успел. Я не выпустил машину без бумаги. Потом бумага пришла. Автобус уже не прошёл.

Он впервые рассказал это без оправдания и без даты. Ирина не спросила, кто остался. В его лице на секунду появился молодой секретарь с фотографии, ещё уверенный, что правильная подпись отделяет порядок от вины.

— Значит, вы знаете цену и бумаге, и её отсутствию.

— Знаю цену задержке.

— А я — цену записи, которая потом утверждает, будто люди сами выбрали то, что за них решили.

— Поэтому мы оба опасны для посёлка, — сказал Руднев. — Каждый со своей старой ошибкой.

Он забрал копию акта, не потребовав папку, и вышел.

В двенадцать Ирина пошла в котельную. Она несла папку под пальто и чувствовала её край под локтем. Мороз усилился; дым из труб не поднимался, а ложился над крышами длинной серой полосой. Возле школы водитель снимал с автобуса колесо. Первая колонна готовилась к отъезду, но всё, что должно было её увезти, пока стояло разобранным.

Котельная начиналась с тепла, которое казалось ударом. Очки Ирины запотели. За стеклом проходной гремело радио, на подоконнике сохли рукавицы. Павел встретил её у щита управления и выдал каску.

— Приказа нет, — сказал он.

— Осмотр будет?

— Слесарь Гена полезет наверх после обеда. Внутренний канал не увидит. Для этого надо гасить основной.

Главный котёл занимал середину зала — зелёный, закопчённый, обвитый трубами. Стрелки манометров дрожали. Резервный стоял за сетчатым ограждением. На его кожухе мелом было написано «№ 2» и ниже: «проверка 09.12, 04:20».

— Вот откуда время, — сказала Ирина.

— Я утром написал. После письма.

— Зачем?

— Чтобы сменщик не перепутал.

— Значит, любой, кто войдёт теперь, решит, что надпись была раньше.

Павел стёр время рукавицей. На зелёной краске остался белый след.

— У вас, архивных, всё так? Написал сегодня — через год уже кажется, будто всегда было?

— Иногда через час.

Он провёл её к основанию дымохода. Нижний люк запирался квадратным ключом, привязанным к щиту цепочкой. Павел открыл его. Изнутри пахнуло холодной сажей. В луче фонаря блестели чёрные наросты.

— Три удара могут быть чем угодно, — сказал он. — Лёд отвалится. Тяга хлопнет. Лист железа поведёт. Если ждать именно три, дождёшься.

— А красное одеяло?

Павел указал на сушилку. Одеяло лежало на верхней полке, сложенное вчетверо.

— Не вынес.

— Почему?

— Если вынесу, значит, поверил. Если оставлю — будто проверяю письмо. Куда ни положи, оно уже командует.

Ирина сняла одеяло и развернула. На одном углу была нашита белая полоса с инвентарным номером медпункта.

— Оно не котельное.

— После Кольки медсестра забыла. Так и осталось.

— Верните сегодня. Не из-за письма. Потому что медпункту оно нужнее.

Павел взял одеяло. Простое действие вернуло вещи её назначение, но строку из памяти не убрало.

— Вы своё письмо исполнили? — спросил он.

— Нашла комнату. Дом не отдала.

— Помогло?

— Нет такого результата, который можно отделить от моего решения.

— Красиво говорите. А мне в четыре двадцать надо будет открыть газовый клапан.

— Тогда решайте по котлу. Письмо сохраните как причину дополнительного осмотра, не как показание прибора.

— Если бы там было написано «запускай», вы бы то же сказали?

Ирина не ответила сразу.

— Должна была бы.

— Не спросил, что должны. Спросил, что сделали бы.

Она посмотрела на дрожащую стрелку тяги.

— Не знаю.

Павел кивнул. Этот ответ устроил его больше правильного.

В диспетчерской Ирина попросила сменный журнал. Запись об октябрьской проверке занимала две строки: «Растопка удовлетворительно. Тяга в норме». Подписал Павел. Следующая страница была чистой.

— Запишите сегодняшний внешний осмотр отдельно, — сказала она. — Что видели и чего не могли проверить без остановки основного. Без упоминания письма.

— Почему без?

— Потому что через год запись должна говорить о состоянии котла, а не о том, чего мы боялись.

— А письмо куда?

— В закрытую опись. Доступ — адресату. Если решение затрагивает других, фиксируется только действие и основание, которое можно проверить.

Павел усмехнулся.

— Уже правила придумали.

— Только первое.

— А если оно не согласно с письмом?

— Письмо не имеет права голоса.

— Зато человек имеет. Пока не случилось.

Он открыл журнал и начал писать. Ирина следила, как крупные печатные буквы появляются на бумаге. Почерк действительно был похож на письмо, но не совпадал: в слове «дымоход» Павел соединял «м» и «о», а неизвестный автор оставил между ними щель. Разница могла появиться за три месяца, из-за спешки или потому, что писал другой человек, старательно копируя сменные ведомости.

Ирина ничего не сказала. Она не хотела превращать каждую букву в обвиняемого.

Вернувшись в архив, она достала из шкафа серую папку и напечатала на обложке: «Закрытая опись личных отправлений с датами, не соответствующими дате получения». Слово «будущими» не использовала. Внутри завела карточки № 1 и № 2.

На первой указала свой конверт, мартовский штемпель, обнаружение в старом мешке, известные способы доступа к датеру и выполненные действия: поиск комнаты, отказ от передачи дома. В графе «подтвердилось независимо от действий адресата» написала: «Нет».

На второй — конверт Павла, ячейку «К», сведения о ключах, предупреждение о резервном котле и внешний осмотр. В той же графе оставила пустое место. Завтрашняя ночь ещё не наступила, но письмо уже участвовало в её подготовке.

Ниже Ирина сформулировала порядок: оригинал остаётся у адресата; содержание не разглашается без его согласия; сведения об угрозе другим людям передаются ответственному лицу; подлинность и исполнение указаний не предполагаются; последствия решений записываются отдельно от текста письма.