Осколки «Галилея»

В нём не было номера команды. Было назначение закрытого процесса, запустившего раскрытие:

РАЗВЁРТЫВАНИЕ БАЗЫ НАБЛЮДЕНИЯ. УСЛОВИЕ: ПОДТВЕРЖДЁННЫЙ МЕТРИЧЕСКИЙ СИГНАЛ. ОБРАТИМОСТЬ НЕ ПРЕДУСМОТРЕНА.

Ниже Лена написала: «Я пыталась отменить развёртывание. Пакет не должен был существовать в рабочей очереди».

Тимур прочитал дважды. Они искали причину аварии, а нашли исполненную задачу. Корабль не разрушился. Он начал работу.

— Почему не в общий журнал? — спросил Тимур.

— Потому что назначение ещё не доказано исходной записью.

— Но вы его знали.

— Я узнала формулировку год назад. Мне сказали, что процесс удалён после испытаний.

— Вы подписали конструкцию, которая могла раскрыться.

— Я подписала расчёт нагрузок.

— Это не ответ.

— Это граница ответа, пока журнал не восстановлен.

Тимур мог переслать пакет Саранову одним движением. Вместо этого он прикрепил его к строке пустого импульса как свидетельство Лены, отдельно от телеметрии, и открыл доступ всем секциям. Не истина, не обвинение — утверждение с названным автором.

Через несколько секунд Саранов вызвал общий канал.

— Ветрова, вы скрыли назначение команды.

— Я отделила своё воспоминание от восстановленных данных.

— Пока «Вектор» тратит треть запаса на поиск людей.

— Его расчёт не зависел от назначения раскрытия.

— Моё решение зависело.

— Тогда принимайте новое решение с новой информацией.

Тимур ожидал приказа вернуться. Вместо него Саранов спросил:

— Асанов, манёвр можно отменить?

— Можно. Но уже потраченный импульс не вернётся. Возврат сейчас сэкономит шесть килограммов и оставит «Линзу» без проверки.

— Продолжайте сближение.

Это решение появилось в журнале вместе с исходными данными. Тимур отметил его как проверяемое и вернулся к экрану.

Далеко впереди чёрный прямоугольник прошёл по диску бледной звезды. До него оставалось больше четырёх часов. Связи всё ещё не было.

Но теперь Тимур знал две вещи. «Линза» ушла сама — или по заранее написанной воле. И Лена Ветрова знала назначение раскрывшего их процесса задолго до того, как корабль стал семью кораблями.

Она рассказала лишь тогда, когда молчание тоже стало записью.

Глава 4. Девять секунд света

Юна Таль не доверяла слову «сейчас».

На Земле оно означало нетерпение. На борту — ошибку измерения. После раскрытия «Галилея» слово стало опаснее команды: шесть секций произносили его в шести разных временах и верили, что говорят об одном мгновении.

Юна сидела в тесной аппаратной «Маяка», зажав коленями аварийный планшет. На главном экране висела карта каналов. Линии между секциями то зеленели, то вытягивались в жёлтые дуги. Задержка до «Вектора» менялась на сотые доли секунды, до «Сада» — на десятые. «Линза» оставалась серой. Седьмой голос молчал.

— Проверка связи, пакет сто восемьдесят четыре, — сказала Юна. — Не отвечайте словом «принято». Верните номер пакета и время локального приёма.

Командная секция вернула номер через три десятых секунды. «Ферма» — через шесть. «Сад» задержался почти на две секунды. Ответ «Ковчега» пришёл раньше ответа «Сада», хотя запрос шёл к нему через ретранслятор «Сада».

Юна пометила оба пакета красным.

— Это невозможно, — сказал рядом Сергей Вальд, специалист по оптике «Маяка». Он держался за поручень одной рукой, другой прижимал к боку ремень с инструментами. — Или я окончательно проснулся не в той вселенной.

— В нашей. Просто маршрутизатор переставил события по своим часам.

— То есть ответ прибыл раньше вопроса?

— Для журнала — да. Для причинности — нет.

Сергей посмотрел на клубок линий.

— Утешила.

Юна отключила автоматическую сортировку по времени. Пакеты рассыпались в том порядке, в каком действительно попадали на «Маяк»: грязная, рваная последовательность без красивой общей шкалы. Так было честнее.

До раскрытия сеть «Галилея» жила внутри корпуса. Свет проходил от носа до кормы быстрее, чем человек успевал заметить задержку, а единый тактовый сигнал позволял компьютерам притворяться одним устройством. Теперь между секциями росли сотни километров. Лучи связи шли разными маршрутами, ретрансляторы поворачивались, корпуса перекрывали друг друга, а часы, прежде дисциплинированные общей системой, начинали расходиться.

Хуже всего было то, что интерфейс скрывал расхождение. Он принимал отметки шести часов, пересчитывал их к якобы единому времени и показывал аккуратную ленту. Люди видели порядок и начинали действовать так, будто порядок существовал.

— Мне нужен наружный доступ к кормовой антенне, — сказал Сергей. — Привод застрял на двенадцати градусах. Через сорок минут потеряем прямой луч на «Ферму».

— Робот?

— Камера ослеплена бликом, захват не проходит между рёбрами. Я выйду, переставлю ограничитель и вернусь.

Юна открыла схему движения. «Маяк» медленно вращался вокруг продольной оси. На пути Сергея лежала складная панель служебного отражателя. По журналу она была убрана. По датчику замка — тоже.

— Сначала визуальное подтверждение, — сказала Юна.

— Через какую камеру? Ты сама сказала, кормовая слепая.

— Через шлем.

— Тогда я уже должен быть снаружи.

Юна увеличила журнал. Команда уборки панели пришла с командной секции восемь минут назад и получила зелёную отметку исполнения. Телеметрия привода подтверждала нулевой угол. Всё совпадало слишком хорошо.

— Подожди две минуты.

— Через две минуты у нас будет тот же привод и на две минуты меньше.

Сергей улыбнулся, показывая, что спорит не всерьёз, и толкнулся к шлюзу. Юна схватила его за лямку.

— Локальный контроллер панели перезапускался после команды. Ноль мог быть значением по умолчанию.

— А мог быть нулём.

— Вот это и проверим.

Она вызвала «Вектор». Тимур ответил после короткого треска; за его голосом работали насосы двигателя.

— Асанов, дай радарный срез «Маяка» за последнюю минуту. Нужна кормовая полусфера.

— Я сопровождаю «Линзу».

— Мне не нужна обработка. Сырые отражения.

— Отправляю. Зачем?

— Проверяю положение панели перед выходом.

Саранов вмешался раньше, чем пришёл файл:

— Таль, антенна нужна всей сети. Если у вас локальный датчик подтверждает уборку, разрешайте выход.

Юна увидела на экране отметку его команды: время отправки было позже, чем время её приёма. Система снова старалась быть полезной.

— Локальный датчик подтверждает число, — ответила она. — Не положение.

— Сколько займёт проверка?

— Девять секунд полёта пакета в обе стороны, плюс очередь радара.

— Между нами нет девяти световых секунд.

— Между нами есть три ретранслятора, поворот «Сада» и очередь приоритетов. Свет быстрый. Наша сеть — нет.

Сергей уже закреплял шлем. Он включил внешнюю камеру ещё в шлюзе, направил её в маленький иллюминатор и повёл вдоль чёрного края корпуса. Изображение дрогнуло. За бликом показалась тонкая металлическая плоскость.

Панель не была убрана. Она торчала поперёк маршрута к антенне, почти невидимая ребром.

— Вот тебе ноль, — тихо сказал Сергей.

Юна закрыла разрешение на выход. В ту же секунду из «Сада» пришёл старый пакет: ОТРАЖАТЕЛЬ «МАЯКА» УБРАН, ВНЕШНИЕ РАБОТЫ ДОПУСТИМЫ.

Пакет был подписан автоматикой и выглядел как ответ на её нынешний запрос. На самом деле «Сад» переслал подтверждение, созданное до перезапуска привода. Если бы Сергей вышел по привычному порядку, он добрался бы до кормы в момент автоматической попытки сложить панель. Привод прижал бы его к ребру корпуса или сорвал страховочный трос.

Сергей медленно снял шлем.

— Теперь утешила, — сказал он без улыбки.

Юна вывела старый пакет в общий канал рядом с кадром из шлюза.

— У нас ложная синхронность, — сказала она. — Интерфейс сортирует сообщения по пересчитанным часам и выдаёт старые состояния за новые ответы. До исправления запрещаю действия по подтверждению, в котором нет ссылки на конкретный запрос и наблюдение.

— Вы не можете запретить действия на других секциях, — заметил Саранов.

— На других — нет. Через мою сеть — могу остановить передачу зелёного статуса. Хотите получать красивую ложь — включайте собственный ретранслятор.

Несколько секунд канал молчал.

— Формулировка излишняя, — сказал Саранов. — Выдайте рабочее правило.

Это было ближе к согласию, чем Юна ожидала.

Она очистила центральную часть экрана. Единое время спасти было нельзя: не сейчас, пока атомные часы жили после ударов, а маршруты менялись быстрее таблиц. Значит, надо было перестать спрашивать, что случилось раньше на общей шкале, и начать отмечать, какое событие породило какое.

Юна создала новый заголовок пакета: локальный автор, номер события, ссылка на родительское сообщение, состояние данных и срок годности. Если ответ опирался на измерение, в нём указывался номер измерения. Если команда меняла механизм, следующий отчёт ссылался и на команду, и на фактический датчик. Время оставалось, но переставало доказывать порядок.

— Вы хотите превратить разговор в родословную, — сказала Ника с «Сада».

— Именно. Каждый пакет должен знать своих родителей.

— А если родители неизвестны?

— Тогда это сирота. Его можно читать, но нельзя использовать как разрешение.

— Наконец-то термин, понятный биологу.

Лена подключилась с «Фермы»:

— Для расчётных версий нужна ссылка не на один родительский пакет, а на набор исходных данных.

— Сделаю список.

— И запрет слияния, если наборы различаются.

Юна вспомнила, как исчез красный флаг Тимура у пустого импульса.

— Уже делаю.

Саранов потребовал испытание на безопасной операции. Ника предложила клапан резервной водяной ветви: его можно было открыть на долю секунды без передачи воды. Локальный техник «Сада» отправил запрос, получил разрешение Ники, выполнил действие и приложил график давления. Пять пакетов образовали цепочку. На экране они пришли в неверном временном порядке, но ссылки не позволяли перепутать причину и следствие.

Затем «Ковчег» запросил теплообмен. Его пакет опирался на старый график температуры и автоматически получил жёлтый статус: исходное измерение просрочено.

— Сеть отказывается выполнять приказ, — сказал врач Дамир Хольм.

— Не приказ. Она отказывается притворяться, что знает нынешнюю температуру, — ответила Юна. — Обновите датчик.

Через минуту пришёл новый график. Температура оказалась на четыре градуса выше. Запрос изменили, и «Сад» уменьшил поток. Маленькая разница, но она впервые возникла не из доверия к говорящему, а из видимой цепочки.

Сергей тем временем вывел сервисный манипулятор вслепую, ориентируясь по камере шлема, закреплённого внутри шлюза. Захват упёрся в панель и медленно отвёл её от маршрута. Датчик всё ещё показывал ноль. Только после механической фиксации Сергей получил разрешение выйти.

— Запрос выхода МАЯК-СВ-22, — произнёс он нарочито торжественно. — Родители: кадр, положение манипулятора, давление в шлюзе и моё необъяснимое желание работать снаружи.

— Последнее не является измерением.

— Тогда пометь как свидетельство оператора.

Юна выдала разрешение. Сергей вышел и через восемь минут добрался до антенны. В старой сети Юна следила бы за зелёной фигуркой на схеме. Теперь рядом с каждым его шагом росла цепь: положение, подтверждение, следующий переход. Медленнее. Зато ни одно «сейчас» не могло перескочить через пропущенное событие.

Когда привод антенны освободили, прямой канал к «Ферме» усилился вдвое. Юна начала переносить причинные метки на остальные маршруты. Старые пакеты не удаляла: заключила их в серую рамку и подписала ПОРЯДОК НЕ ДОКАЗАН.

— Мы утонем в заголовках, — предупредил Олег Шац с командной секции. — На каждый килобайт данных будет килобайт происхождения.

— Пока у нас больше энергии, чем общей реальности.

— Энергия тоже кончается.

— Тогда сжимайте содержание. Происхождение не трогайте.

Олег хмыкнул, но прислал таблицу приоритетов. Сначала жизнь и движение, затем среда, связь, научные данные и бытовой обмен. Юна добавила ещё один класс — сообщения, которые изменяли сами правила сети. Их нельзя было применять без подтверждения хотя бы двух секций, иначе любой повреждённый узел мог объявить собственную ошибку нормой.

К концу второго часа сеть перестала выглядеть единой. На экране появились шесть локальных временных линий, соединённых стрелками. Юна уменьшила масштаб и увидела не распад, а узор. Каждый достоверный факт существовал там, где пересекались независимые наблюдения. Остальное оставалось утверждением с владельцем.

— Таль, — вызвал Тимур. — Мне нужен канал на «Линзу». Мы подходим к расчётному окну.

— Прямая видимость через семь минут. Антенна готова.

— Дай непрерывную несущую и очередь аварийных вызовов.

Юна назначила «Вектору» полосу. Сергей уже вернулся в шлюз и отстёгивал страховку. Его дыхание звучало в локальном канале громче голоса.

«Вектор» передал вызов наблюдательной секции. Ответа не было. Второй вызов ушёл с другим кодированием. Тишина. На третьем круге приёмник «Маяка» поймал короткий всплеск, слишком узкий для речи.

— Есть что-то, — сказала Юна.

— Где? — спросил Тимур.

— Не в голосовой полосе. Ниже несущей.

Она развернула спектр. Всплеск повторился через девять целых четыре десятых секунды, затем ещё раз. Амплитуда почти не менялась, хотя «Вектор» приближался к «Линзе» и геометрия канала улучшалась.

— Аварийный маяк? — спросил Саранов.

— Не похоже. У маяка период две секунды и пакет с идентификатором. Здесь только импульс.

— Может быть биение преобразователя «Линзы», — предположила Лена.

Юна отключила поток от «Вектора». Импульс остался.

— Не «Линза».

Она проверила локальные генераторы «Маяка», затем поочерёдно закрыла входы. На внутренней нагрузке спектр был чист. При подключении внешнего приёмника всплески возвращались. Девять целых четыре десятых. Девять целых четыре десятых. Будто кто-то стучал по шкале, не зная, что люди ждут слов.

Арсен Климов с командной секции попросил сырые отсчёты.

— Это может быть хвост навигационного передатчика, — сказал он.

— Какого?

— Сначала данные.

Юна отправила поток с причинной меткой: внешний вход «Маяка», конфигурация антенны после ремонта, локальная калибровка, отсутствие связи с вызовами «Вектора». Арсен вернул не вывод, а запрос одновременного наблюдения на «Ферме» и «Саду».

Лена развернула инженерный датчик, Ника уступила двадцать секунд научному приёмнику. У «Сада» первый импульс утонул в работе насоса. Второй увидели все три секции. На «Ферму» он пришёл позже, чем на «Маяк», но в общей временной ленте — раньше.

— Не сортировать, — напомнила Юна. — Сначала родство.

Они привязали отсчёты к ближайшим локальным калибровочным сигналам и обменялись полными цепочками. Разница приёма менялась с положением секций. Источник был внешним.

Арсен наложил направление на карту Предела-7. Там не было луны, аппарата или известного навигационного маяка. Луч уходил в тёмную область рядом с краем планеты.

— Проверьте каталог ещё раз, — приказал Саранов.

— Каталог проверен по бортовой и резервной копиям, — ответил Арсен. — В этом направлении ничего периодического нет.

— Тогда помеха.

— Помеха не приходит на три разнесённых приёмника с геометрической задержкой.

Юна увеличила форму импульса. Он не был радиосигналом: радиоантенна лишь ловила вторичный отклик в комбинированном датчике. Основной всплеск сидел в канале нейтринного калибратора, который до раскрытия использовался для проверки приборов «Линзы».

— Арсен, — сказала она, — посмотри канал НК-резерва.

Молчание длилось дольше любой сетевой задержки.

— Вижу, — наконец ответил он. — «Маяк», «Ферма», «Сад»: не меняйте ориентацию датчиков.

— Что это? — спросил Саранов.

— Повторяющееся событие в нейтринном канале. Пока больше ничего.

— От реактора?

— Частота не совпадает ни с одним бортовым циклом.

— А с циклом раскрытия? — спросила Лена.

Арсен запросил журнал пиросистем, но Юна остановила автоматическую выдачу.

— Укажи, какое совпадение проверяешь.

— Девять и четыре десятых секунды могли быть периодом служебного опроса базы наблюдения.

— Это гипотеза или запись из спецификации?

— Гипотеза. Спецификация повреждена.

Юна отметила запрос жёлтым и только тогда открыла журнал. Периоды служебных циклов лежали между двумя и шестью секундами. Ни один не равнялся найденному. Лена добавила свой архив испытаний: там ближайший процесс повторялся каждые десять секунд, но запускался только при сложенном корабле.

— Не совпало, — сказала она.

Раньше фраза прозвучала бы как неудача. Теперь отрицательный результат получил собственную цепочку: гипотеза, два независимых архива, сравнение, вывод. Юна закрепила её рядом с новой меткой, чтобы через час никто не предложил ту же красивую догадку как открытие.

Юна открыла карту системы и поставила в пустоте новую метку. Она отказалась назвать её источником. Пока у них были лишь три цепочки измерений, период и направление с широкой ошибкой.

На экране очередной импульс возник сначала у «Маяка», затем у «Сада», потом у «Фермы». Интерфейс попытался переставить их по единому времени. Юна отключила эту функцию окончательно.

Девять секунд спустя невидимое событие повторилось.

Теперь они знали не когда оно произошло, а почему могли считать его одним и тем же событием. И этого впервые оказалось достаточно.

Глава 5. Слабая секция

Первым исчезло не поле защиты, а доверие к зелёному цвету. На сводной схеме «Ковчег» ещё числился исправным, но сырые отсчёты показывали: ток двух внешних контуров упал на треть, а дозиметры начали расходиться.

Ровная кривая означала сломанный датчик, растущая — ослабление защиты, зубчатая могла означать оба случая.

— Платонов, подтвердите людей по отсекам, — сказала она.

— Двадцать один человек. Девять в гибернации, трое после аварийного пробуждения под наблюдением. Двое не могут покинуть медицинскую палубу. Остальные распределены между внутренним коридором и насосным отсеком. Передний жилой объём закрыт.

— Фактическая доза?

— На внутренних датчиках пока штатная. Внешние перестали совпадать. Я не буду ждать, пока они договорятся ценой пациентов.

Саранов включился раньше, чем Лена успела открыть модель траекторий.

— Командная секция передаёт план. «Ковчег» разворачивается кормой к источнику, затем даёт импульс к нам. Мы прикрываем его корпусом и общей водой. «Вектор» корректирует встречу. Исполнение через двенадцать минут.

На экране появился вектор без таблицы массы, оценки облака обломков и цены торможения.

Юна пометила пакет серым.

— Это приказ, — сказал Саранов.

— Тогда у приказа отсутствует происхождение, — ответила она. — Сеть не знает, из каких данных он сделан.

— Его сделал я.

— Это автор. Не происхождение.

Лена приблизила схему. Прямой путь «Ковчега» к командной секции пересекал веер частиц, выбитых при раскрытии радиаторной фермы. Радар видел лишь крупные фрагменты.

— Не исполнять, — сказала Лена.

Саранов выдержал паузу.

— Основание?

— Пока одно: вашего расчёта нет. Сейчас будет второе.

Платонов переслал инженерный пакет техника Марины Чжоу. Ксенона оставалось двадцать восемь процентов, но один бак держал давление только в холоде. Разворот подставил бы его солнцу Предела-7 и сделал половину остатка непригодной для точной тяги.

— Второе основание, — сказала Лена. — После разгона им может не хватить на торможение.

— Командная секция затормозит общим манёвром.

— После захвата аварийными тросами.

— Они не выдержат массу «Ковчега», — сказал Тимур. — Последовательная сцепка войдёт в резонанс на первом импульсе.

Лена вынесла вопрос за скобки. Спор о запасах не изменял дозу на «Ковчеге». Она построила поверхность достижимости: не одну линию к командной секции, а все положения, которых медицинский модуль мог достичь с гарантированным торможением. На расчёт ушло сорок секунд. Область получилась маленькой, вытянутой вдоль орбиты и почти не касалась командного корпуса.

— Есть временная орбита, — сказала Лена. — Не сборка. «Ковчег» снижает относительную скорость на семь метров в секунду и проходит за «Садом». Три часа защиты массой секции, потом выходит из тени и возвращается на нынешнюю линию с меньшей экспозицией.

Платонов спросил:

— Три часа достаточно для ремонта?

— Если проблема в преобразователе, да. Если разрушен внешний контур — нет. Но вы получите время узнать.

— Цена?

Лена не ответила сразу. У временной орбиты была неприятная симметрия: «Ковчег» мог спрятаться за «Садом», только если сам «Сад» изменит ориентацию. Его широкий водяной экран должен был принять поток со стороны планеты, а радиаторы — отвернуться от холодного неба. Тепло, которое обычно уходило наружу, останется внутри.

Она открыла тепловую модель биосекции. При нужном повороте запас падал до двух с половиной градусов, а через девяносто минут расчёт обрывался предупреждением.

— Цена у «Сада», — сказала Лена. — Вам придётся принять тепло «Ковчега» и закрыть один радиатор. Через семьдесят минут температура оранжереи выйдет из рабочего коридора.

— На сколько? — спросила Ника.

— По вашей модели неизвестно. Расчёт обрывается.

— Значит, орбиты нет.

— Есть орбита с неизвестной ценой.

— Для того, кто платит, это одно и то же.

Саранов вернул на экран свой вектор.

— Командная секция берёт риск на себя. «Ковчег» идёт к нам.

— Вы не можете взять их торможение на себя словами, — сказала Лена.

— А вы не можете предлагать пожертвовать продовольствием восемнадцати человек ради трёх часов.

— Не могу. Поэтому предлагаю считать вместе.

Ника коротко рассмеялась. Смех прозвучал хуже кашля.

— Вместе считают, когда результат нужен всем. Здесь «Ковчег» получает защиту, командир сохраняет корабль в своей воображаемой сборке, а «Сад» получает перегрев.

— Вы уже получили воду в замкнутый контур, — сказал Платонов.

— Мы отдали воду вам.

— Сто двадцать литров остались в вашей магистрали.

— Потому что разрыв изолирован. Но насос работал ради вашего экрана.

Любой спор превращался в бухгалтерию обид: каждый ресурс уже имел прошлое, и каждый участник выбирал из него удобную строку. Максим, сидевший у резервного пульта, показал на модель.

— У «Сада» два малых радиатора на теневой стороне. В пакете они выключены.

— Один повреждён.

— Второй?

Лена проверила журнал. Второй радиатор считался резервом для семенного хранилища. Он мог отвести лишь пятую часть нужного тепла, но менял форму кривой: температура не пересекала гибельный предел за девяносто минут, а выходила на медленный рост. Этого было мало для согласия и достаточно для следующего вопроса.

Она вернула звук.

— Ника, почему резервный радиатор семенного хранилища не включён в модель?

— Потому что он резервный.

— Физическая причина?

— Если основной контур оранжереи лопнет, я перенесу туда холод. Без него потеряем банк культур.

— На три часа он снижает пик на четыре градуса.

— А потом кто вернёт мне его ресурс?

Саранов сказал:

— Я гарантирую приоритет ремонта «Сада» после стабилизации «Ковчега».

Ника ответила мгновенно:

— Нет.

— Это командная гарантия.

— Ваш первый план уже требовал ксенон, которого у «Ковчега» нет, и трос, которого у вас нет. Чем обеспечена гарантия?

В эфире стало тихо. На общей схеме зелёный значок «Ковчега» сменился жёлтым. Автоматика наконец догнала сырые датчики и объявила событие новым, хотя люди обсуждали его уже девять минут.

Платонов передал ещё один пакет. Один из дозиметров на медицинской палубе показал рост. Небольшой, на границе погрешности, но он был внутренним.

— Мне нужно решение за шесть минут, — сказал врач. — Потом я сам поверну модуль как смогу.

— Не делайте этого, — сказала Лена. — Потеряете холодный бак.

— Тогда дайте решение, которое существует не только на вашем экране.

Фраза попала точно. Лена убрала красивую поверхность достижимости и оставила четыре числа: длительность тени, тепло «Сада», расход ксенона «Ковчега», вероятность сохранить торможение. Последнее число было диапазоном, потому что тяга одного блока не прошла калибровку.

— Нужно испытать двигатель коротким импульсом, — сказала она. — Две десятых секунды, поперёк траектории. «Вектор» и «Ферма» измерят результат. После этого ошибка уменьшится втрое.

— Расход? — спросила Ника.

— Ноль целых четыре десятых процента доступного ксенона.

— Время?

— Четыре минуты до готового маршрута.