Бесконечные земли "первый вдох"

— Передохнём, — сказал Корд. — Минуту. Нам нужно...

Он не договорил.

Пол под ними провалился.

Корд почувствовал, как камень уходит из-под ног, как тело падает в пустоту, как воздух свистит в ушах. Мельком увидел, как Анника пытается ухватиться за край пролома, как Огневик летит рядом, раскинув руки.

А потом — вода.

Ледяная, бурная, она ударила в грудь, сбила дыхание, потащила вниз, в темноту. Корд попытался выплыть, но течение было слишком сильным, слишком быстрым. Он увидел мельком Аннику — она боролась с потоком в узком канале, пытаясь ухватиться за скользкие камни, — и Огневика, которого утаскивало в скальную трубу, в узкий проход, где вода ревела и билась о стены.

Корд попытался дотянуться до него, но пальцы встретили только воду.

Голова ударилась о камень. Боли не было — только яркая, ослепительная вспышка, а потом темнота, которая стала тягучей, как мёд, и утянула его вниз, в глубину.

Глава 16

ГЛАВА 16. ОГНЕВИК

Вода не давала дышать.

С самого начала Огневик знал это — ещё когда поток швырнул его в каменный рукав, подхватил и потащил, словно щепку, переворачивая, скручивая, бросая о стены. Воздух оставался только наверху — тонкая прослойка, едва в ладонь толщиной, — а он оказывался снизу, и лёгкие горели, и сердце колотилось где-то в горле, и каждый раз, когда удавалось вынырнуть, вода заливала рот, нос, уши, забивалась в лёгкие. Кашель вырывался кровавым хрипом, и он снова шёл ко дну, цепляясь за камни, сдирая пальцы.

Боль была рваной. Спина — о выступ, плечо — о стену, колено — о каменный край, лицо — о что-то острое, режущее. Где верх, где низ, где вода кончается, а где начинается камень — он не понимал. Только удары, глухие и мокрые, только холод, пронизывающий до костей, только тошнотворное чувство, что он тонет, захлёбывается, пропадает, и никто не знает, где он, и никто не придёт, и он останется здесь, в этой каменной кишке, навсегда. Даже воскрешение не поможет — просто исчезнет, сгинет, как не бывало.

Сгруппироваться не вышло — поток швырнул его о свод, и мир взорвался красным, в голове зазвенело, и счёт ударам потерялся. Сколько прошло? Минута? Час? Время исчезло, осталась только боль и отчаянная, животная борьба за каждый глоток воздуха, за каждую секунду, когда лицо оказывалось над водой, — хватал ртом, давился, кашлял и снова уходил под воду.

А потом — выдох.

Не его выдох — выдох воды. Пещера распахнулась, поток выплюнул его, швырнул о камни, перевернул. Голова ударилась, мир взорвался белым, а следом — темнота, и он лежал на четвереньках, кашляя, выплёвывая воду, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

Кашель не кончался. Вода выходила из него, и казалось, что она никогда не иссякнет, что он просто мешок с водой, и вся эта вода сейчас выльется, и он останется пустым, как старая бочка. В груди хрипело, в ушах звенело, лицо горело. Пальцы коснулись щеки — стали липкими, тёплыми, пахнущими железом. Кровь. Провёл по носу — тот был разбит, из него тоже текла кровь, смешиваясь со слюной и водой, и он вытер лицо рукавом, и рукав стал мокрым и алым.

Сколько прошло — минуты, часы? Вода текла куда-то вниз, в темноту, а он сидел на четвереньках и дышал, просто дышал, потому что это — это было главное. Каждое движение отдавалось болью — в плече, в колене, в рёбрах. Перекатился на спину, лёг на холодный мокрый камень, смотрел вверх, в высокий свод. Звёзд не видно — только зелёное, тусклое свечение.

— Так, — выдохнул он. Голос хриплый, чужой, как будто не его. — Так. Я… я жив. Я жив. Это хорошо.

Полежал ещё немного, давая телу успокоиться. Вода в ушах шумела, под рёбрами гудело ровно, как мотор на холостых. Закрыл глаза, просто дышал — влажный, холодный воздух, пахнущий гнилью и мокрым мхом. Запах густой, почти осязаемый, он втягивал его ноздрями, и постепенно дрожь в руках унималась.

Голова поднялась.

Вокруг — темно. Не черно — тёмно-зелёное, мягкое свечение шло от стен, от мха, который покрывал камни от пола до потолка. Мох светился. Тускло, как гнилушки, как гниющие светлячки, но света хватало, чтобы разглядеть своды — высокие, неровные, уходящие куда-то вверх, в невидимую высь. Пещера огромная. Края не видно — только зелёное сияние, каменные сталактиты, свисающие с потолка, и воздух, холодный, влажный, пахнущий гнилью и водой, и ещё чем-то — металлическим, едва уловимым, как после долгой работы в кузнице.

Встать — ноги дрожат. Колено саднит — взглянул на него, штанина разорвана, под ней — багровый кровоподтёк, пульсирующий при каждом движении. Рука опёрлась о камень — шершавый, мокрый, прохладный, — и он поднялся, шатаясь, как пьяный.

— Корд, — прошептал он. — Анника. Мне надо… надо им написать.

Интерфейс открылся, письмо: «Я жив. Меня унесло водой. Я не знаю, где я…» Пальцы дрожали, тыкали в символы, сбивались, стирали. «Пещера. Странная пещера. Я попытаюсь найти выход. Не волнуйтесь».

Отправить.

Система мигнула красным.

ВНИМАНИЕ: Капсула «Стандарт». Отправка писем возможна только при нахождении рядом с почтовым ящиком.

— Да ты издеваешься! — вырвалось у него. Голос разнёсся по пещере, ударился о стены, вернулся эхом, чужим, перевёрнутым, многоголосым. — Почтовый ящик! Сейчас! В пещере! Где я, блин, почтовый ящик найду?!

Интерфейс хлопнул, закрылся. Письмо не отправилось. Сообщение висело в очереди, белое, насмешливое. Внутри поднималась злость — на систему, на капсулу, на себя. Почему не купил нормальную? Почему сэкономил? Теперь они там, наверху, не знают, жив ли он, и он не может им сказать, что он здесь, что он дышит, что он всё ещё борется.

— Ладно, — сглатывая горечь, сказал он. — Ладно. Надо выбираться. Искать выход. И найти тот чёртов почтовый ящик.

Взгляд скользнул по стенам. Они уходили вдаль, терялись в тусклом свете мха. Пещера овальная — он стоял у одного края, второй тонул во тьме, и там, в глубине, что-то чернело: может, проход, может, тупик. Воздух двигался — слабое, почти незаметное движение откуда-то справа. Ветер. Едва ощутимый, но он был. Значит, там есть выход.

Пошёл вдоль стены, хромая. Колено ныло, но терпимо, и он старался не наступать на него полностью, перенося вес на здоровую ногу. Камень под ногами неровный, скользкий от влаги, шёл медленно, держась рукой за стену. Пальцы чувствовали мох — мокрый, рыхлый, пахнущий сыростью и землёй, и ещё чем-то сладковатым, как гниющие фрукты. Шаги разносились по пещере, эхо перекатывалось от стены к стене, и где-то далеко капала вода — мерно, как часы.

Свет мха странный — не слепил, не давал теней, просто был, разливаясь ровным зелёным половодьем. Он шёл, смотрел на стену, на это свечение, на выпуклости камня, и вдруг пальцы нащупали что-то другое. Не мох. Не камень. Что-то острое, глубокое, как будто кто-то провёл по скале резцом — не один раз, а сотни, тысячи, создавая узор.

Остановился.

— Что за…

Мох отодрался легко, как старая кожа. Под ним — поверхность камня: серая, тёмная, исчерченная линиями. Не просто царапины. Символы. Узкие, глубокие, вырезанные рукой — не рукой, инструментом, твёрдым и острым, может, алмазом или закалённой сталью. Линии шли ровно, без дрожи, с геометрической точностью, которая говорила о годах тренировки.

Мох летел на пол, открывая новые и новые куски рисунка. Линии тянулись, ветвились, переплетались, образуя дуги и прямые углы. Это не просто узор — часть чего-то большего. Часть круга.

Шаг назад, взгляд на стену — и в голове щёлкнуло. Пещера словно преобразилась: не тёмная и мшистая, а светлая, полная голосов, огней, движения — огромный зал, древний, тысячелетний, полный людей, которые что-то делали, что-то создавали, что-то записывали. Увидел их — мастеров, инженеров, мудрецов — склонившихся над стеной, вырезающих символы, передающих знания. От этого видения кожа на загривке стянулась, будто её тронули льдом, и волосы на затылке встали дыбом.

Круг. Не целый — только часть. Три сектора из восьми. Три фрагмента огромной схемы, которая когда-то охватывала всю стену, а может, и всю пещеру. Справа обвал разрушил часть рисунка, каменные глыбы лежали у подножия, сбивая ритм линий. Но то, что сохранилось, — потрясающе. В каждом секторе — символы. Знаки, нанесённые с невероятной тщательностью, и между ними — изображения: кристаллы, слитки, бутыли, листья, кости.

Пальцы узнали их.

Провёл по одному — маленький значок, похожий на перевёрнутую каплю с тремя чёрточками внутри. Видел его сотни раз. В интерфейсе. В списке ресурсов. Когда продавал добычу у гнома-торговца.

— Железная руда, — прошептал он, и голос дрогнул. — Этого не может быть. Это же… это же иконка. Это интерфейсная иконка.

Другой символ — похож на бутыль с маслом, округлый, с узким горлышком, внутри волнистые линии, как жидкость. Ресурс. Обычный ресурс. Знакомый. Сам продавал такие бутыли.

Третий — связка кож с неровными краями. Тоже ресурс.

Взгляд скользнул по остальной стене — не видимой, но угадываемой. Там, за мхом, за обвалами, спрятаны ещё тысячи таких же символов. Круг, разделённый на сектора. Каждый сектор — на сотни маленьких частей. Каждая часть — ресурс. Руда. Масло. Кожа. Кости. Кристаллы. Травы. Всё, что есть в игре. Всё, что можно добыть.

— Это же… это же система, — выдохнул он. — Они знали. Те, кто построил это, они знали, что будет система. Они её предвидели. Или… или создали?

Мысли путались. Пальцы снова скользнули по символам, ощущая их глубину — они были не просто царапинами, врезаны на полсантиметра, как будто кто-то потратил годы, чтобы выбить их. Представить, сколько труда вложено, сколько времени, сколько мастерства — и сердце забилось быстрее, от восторга, от страха, от понимания, что он нашёл нечто невероятное.

— Надо зарисовать, — сказал он себе. — Всё надо зарисовать. Все символы. Я не знаю, что это, но это важно.

Интерфейс, заметки, пальцы летают по экрану, копируя линии, символы, их взаимное расположение. Зачем — не знал. Просто чувствовал — надо. Обязательно надо. Потому что это… это могло быть что-то огромное. Что-то, чего никто не знал. Может, ключ к пониманию всей игры.

Рисовал. Сектор за сектором. Символ за символом. Сосредоточенно, быстро, не поднимая головы. Не слышал ни капель, ни собственного дыхания — только скрип пальцев по интерфейсу и шёпот в голове: «быстрее, быстрее, пока не стёрлось».

А потом — шелест.

Сначала не обратил внимания — эхо, вода, ветер. Но звук повторился. Ближе. Твёрже. Шелест камня о камень, как будто кто-то перебирал гальку. Огневик поднял голову и увидел его.

Существо выползало из трещины в стене, прямо там, где он только что чистил мох. Членистоногое, небольшое, но плотное, как булыжник, который кто-то обточил водой. Панцирь — серый, зернистый, как каменная крошка, с глубокими бороздами, будто его вырезали из гранита. Восемь ног, заканчивающихся острыми когтями, две клешни, мощные и кривые, челюсти перемалывали воздух, клацая, как старые тиски. Глаза — чёрные бусинки, без зрачков, смотрели холодным, бездумным голодом.

Название высветилось в интерфейсе:

Каменный клещ. Уровень 7.

— Ну привет, — сказал Огневик, и в голосе не было страха — только досада, смешанная с лёгким весельем. — Ты тоже хочешь меня сожрать? Отлично. Просто отлично. Я только что утонул, выкашлял пол-озера, нашёл древнюю стену, а теперь ещё и ты.

Руки вскинулись. Огонь вспыхнул в ладонях — горячий, живой, пахнущий серой и гарью. Он любил этот запах. Огненный шар метнулся в клеща.

Шар ударил в панцирь, разлетелся искрами. Клещ дёрнулся, отшатнулся на полшага. Над головой всплыла цифра урона.

-45 (Огонь — преимущество).

Моргнул.

— Сорок пять? — переспросил он. — Я обычно снимаю по двадцать. Почему…

Не договорил. Клещ рванул вперёд, быстрее, чем можно было ожидать от каменной туши. Корпус ушёл в сторону, пропуская тварь мимо, разворот, и новый шар вырвался из ладони, снова в панцирь, и снова цифра выше обычного.

— Огонь, — понял он. — Он слаб к огню. Это я. Я — его слабость!

В груди разлилось, но не тепло — тягучая тяжесть, почти гордость. Он — слабость. Он, Огневик, механик-неудачник, которого игнорировали бандиты, — он может драться. Может побеждать. Третий шар метнулся в клеща, тот зашипел, покатился по камню, оставляя дымящийся след. Добил ударом молота — не магией, а железом, Громобоем, который врезался в панцирь. Тот треснул, клещ замер, дёрнув ногами.

Система мигнула:

Убит Каменный клещ. Получен опыт: +55. Трофеи: Каменный панцирь (х2).

Выдохнул. Улыбнулся. Ногой потрогал панцирь — твёрдый, тяжёлый. Пригодится. Надо забрать.

— Вот так, — сказал он. — Я — крутой. Я…

Не договорил.

Из трещины, той же самой, полезли ещё двое. Из соседней, которую не заметил, — ещё один. И ещё. И ещё. Насчитал пять, потом сбился, потому что они двигались, ползли, перебирая ногами, членистые конечности цокали по камню, челюсти клацали, глаза — чёрные бусинки — смотрели на него со всех сторон.

— Эй, — сказал он. — Эй. Полегче. Я один, а вас… вас много.

Они не ответили. Просто ползли, смыкая круг.

Шаг назад. Ещё шаг. Спиной — к стене. Прямо к той, где рисовал символы. Клещи двигались медленно, но неумолимо, их слишком много, чтобы драться стоя. Выносливость таяла — зелёная полоска в углу глаза уже опустилась до семидесяти процентов, и это только от бега, от уклонения, от каждого резкого движения.

— Ну и ладно, — сказал он, сжимая молот. — Я и не собирался с вами драться.

Разворот — и ноги понесли.

Бег рваный. Короткие перебежки — десять шагов, остановка, огненный шар, снова бег. Долго бежать нельзя — выносливость тает на глазах, полоска укорачивается, каждый вдох отдаётся болью в груди. Мчался через залы, мимо сталактитов, перепрыгивал лужи, скользил на мокрых камнях, клещи ползли за ним, не отставая.

— Ну хватит за мной ползти, каменные кочки! — крикнул он, метнув шар в ближайшего. Шар ударил, клещ зашипел, но не остановился, только прибавил ходу. — Отстаньте уже! И правда — клещи! Ещё не вцепились, а уже фиг оторвёшь!

Бежал. Дышал тяжело, через рот, каждый вдох пах гарью и сыростью, кровь с лица заливала глаз, мир стал красным и расплывчатым. Споткнулся, упал на колено, перекатился, вскочил. Вокруг — клещи. Обступали, смыкали круг, и он понял — не выбежать.

И тогда увидел трутня.

Тот крупнее остальных — размером с доброго пса, панцирь не серый, а тёмно-коричневый, с прожилками, как у старого дерева. Голову венчал нарост, похожий на шишку, светящийся тусклым, землистым светом. Трутень поднял голову, свет вспыхнул ярче, разлился вокруг, и клещи ускорились. Значительно быстрее. Ноги мелькали, расстояние сокращалось с угрожающей скоростью.

— Ну нет, — выдохнул он. — Это уже не смешно.

Рванул. Не оглядываясь. Просто бежал, каждый шаг отзывался болью в колене, каждый вдох — болью в груди. Коридор, зал, сталактиты, мох — всё мелькало. Клещи ползли за ним, цоканье становилось громче, ближе, настойчивее. Выносливость падала — пятьдесят, сорок пять, сорок. Ещё немного, и он не сможет даже идти.

Вылетел в следующий зал — и увидел воду.

Река. Неширокая — метра три, не больше. Тёмная, быстрая, с белыми барашками на поверхности. А через неё — мост. Узкий, каменный, сколоченный из плит, которые держались на арке — изогнутой, как спина зверя. Мост опасный — Огневик видел это: арка прогнулась, камень треснул в нескольких местах, любой лишний вес мог обрушить её.

Вбежал на мост.

Сзади цокали клещи. Они ползли на мост, один, второй, третий. Разворот, замах молотом — удар первого не в панцирь, а в ноги, сбивая, сбрасывая в воду. Клещ упал, вода сомкнулась над ним, унося в темноту, и он не всплыл.

— Ага! — крикнул Огневик, чувствуя, как азарт смешивается с усталостью. — Не нравится, да?

Второго — молотом. Третьего. Мост узкий, только два клеща могли ползти одновременно, и это давало преимущество. Молот врезался, сбрасывал их в воду, они не возвращались — течение уносило, быстрое и холодное, они скребли по камню, пытаясь зацепиться, но вода была сильнее.

Шестой. Седьмой. Счёт сбился. Рука болела, плечо ныло, выносливость упала до двадцати процентов, но он стоял на мосту, дышал, и клещи не могли до него добраться. Они толпились на берегу, клацали челюстями, но не решались лезть.

А потом взгляд упёрся в арку.

Камень, державший весь мост. Сводный камень — тот, что в верхней точке арки, — он держал всё. Если его убрать, арка сложится. Видел такие мосты на заводских чертежах, когда ремонтировали старые конвейеры. Принцип тот же.

Сбежал с моста. Быстро, на подгибающихся ногах, встал на берегу, развернулся и начал бить. Огненный шар за огненным шаром — в точку напряжения, в камень, который держал конструкцию. Целился точно, как в мишень на полигоне, каждый шар врезался в трещину, расширяя её.

— Ну давай, — прошептал он, чувствуя, как мана уходит, но он не останавливался. — Давай!

Арка затрещала. Камень пошёл трещинами, разбегающимися, как паутина. Ещё один удар — и мост рухнул, камни обрушились в воду, подняв фонтан брызг. Четыре клеща, которые успели переползти, остались на его стороне.

Добил их быстро. Три удара молотом — и всё. Два панциря в награду, и опыт, и тишина.

Стоял и дышал. Слышал только воду — шумную, живую. Слышал своё сердце — гулкое, быстрое. Где-то за рекой клещи ползали по берегу, но не могли перебраться — вода слишком быстрая, слишком глубокая.

Сел на камень. Закрыл глаза.

— Я жив, — прошептал он. — Я жив, я…

Открыл. Вокруг — берег. Каменистый, сухой, уходящий в темноту. Вдоль реки, в одну сторону, уходил тёмный коридор, оттуда тянуло сквозняком. Поднялся. Пошёл.

Коридор узкий. Стены смыкались, шёл почти боком, тьма густая, почти осязаемая, пахла пылью и сухой глиной. Шёл — и вдруг лицо коснулось чего-то липкого, невесомого. Дёрнулся, замахал руками, стирая с лица паутину.

— Тьфу, — отплёвываясь, сказал он. — Паутина. Где ж ты тут…

Хотел развернуться и уйти. Но в конце коридора, за паутиной, увидел свет. Тусклый, едва заметный, как далёкая искра в ночи. Свет жёлтый, тёплый, не похожий на холодное свечение мха. Он был живым.

Пошёл на свет.

Коридор вывел к двери. Массивной. Резной. Дверь была приоткрыта, из щели лился свет — настоящий, жёлтый, тёплый, пахнущий маслом и нагретым металлом. Толкнул.

Она открылась с тяжёлым, долгим скрипом, как старая калитка. И Огневик замер.

Перед ним — цех.

Огромный, освещённый десятками светильников на стенах, на потолке, на станках. Свет ровный, не мигающий, как будто их включили только вчера. Станки — многих он не знал, но принцип узнавал. Токарные. Фрезерные. Кузнечные горны, ещё тёплые. Рычаги, поршни, шестерни, приводы. Стеллажи, забитые металлом, кристаллами, проводкой. Големы — разобранные, собранные, замершие в полушаге, с выключенными глазами. Пыль лежала толстым слоем на всём, паутина свисала с потолка, но сквозь неё пробивался свет, и всё это казалось сном.

Вошёл внутрь. Дверь за ним закрылась, но он не обратил внимания. Просто стоял и смотрел, и в груди росло что-то огромное, тёплое, похожее на восторг, на детскую радость, которую он не испытывал много лет.

— Это… это мастерская, — прошептал он. — Настоящая мастерская.

Шаг к стеллажу. Чертёж. Взял, развернул, глаза забегали по линиям — сложным, точным, идеальным. Голем. Боевой. С его характеристиками, схемой питания, вооружением. Плечевые турели, усиленные сервоприводы, система стабилизации. Читал чертёж, как книгу, понимая каждую деталь.

— Я… я смогу это собрать, — сказал он. — У меня есть навыки? Нет. Но я смогу. Я научусь.

Перебирал чертежи. Один. Второй. Третий. Они бесконечны, лежали на стеллажах, в сундуках, в ящиках. Не мог выбрать, потому что всё это — всё это было его. И материалы — кристаллы, сплавы, шестерни, провода. И готовые механизмы — небольшие, но работающие, которые можно разобрать и собрать заново.

Заглянул в сундук — рулоны пергамента с формулами, расчётами, схемами энергопотоков. Половину не понимал, но чувствовал — это важно. Знание, которое может изменить всё.

И вдруг увидел его.

Чертёж лежал на отдельном столе, под стеклом, в идеальной сохранности. Огневик подошёл, присел на корточки, взгляд упёрся в рисунок — огромный механический паук. Восемь ног, каждая с несколькими сочленениями, туловище, способное нести груз на спине, агрессивный дизайн, оружие на корпусе — магические турели, усиленные бронеплиты. Паук смотрел с чертежа, и в этом взгляде — угроза и мощь.

— Десять человек, — прошептал он, водя пальцем по линиям. — Ты можешь везти десять человек. Ты…

Замолк. Свет падал на чертёж, и Огневик стоял в центре цеха, один, в окружении механизмов, которые ждали его. Эта находка — не случайна. Она изменит всё.

Смотрел на паука, и в голове уже рождались мысли — как собрать, чем питать, как управлять. Но сейчас, в эту секунду, просто стоял и смотрел, и сердце колотилось, и воздух в мастерской был густым от пыли и чуда.

Сколько прошло — час, два? Огневик не знал. Пальцы дрожали, взгляд прирос к чертежу. Мысль билась одна: этот паук — его. Когда-нибудь. Если хватит сил. Если удастся выбраться отсюда.

А пока — только тишина, свет и рисунок, который смотрел на него восемью глазами, и в этих глазах была вечность.