Созерцательница

Иногда кажется, что мы танцуем - на самом же деле мы просто учимся падать.

Напоминание. Сомнение. Предчувствие

Большую часть времени рак не страшен. Сначала очень страшен — до паники, роняющей в колодезную пропасть, в которую летишь без опор, без крыльев, без сил сопротивляться. А вокруг висят нити надежды. Но они нитки во всех смыслах: тонкие, еле видны, нипочём не удержат, сколько за них ни цепляйся. Только дразнят. Только делают хуже. Потом же к падению привыкаешь — к чувству, будто набрал воздух в грудь, да так и не крикнул. Живёшь вопреки. Обращаешь внимание на каждый укол в боку, случайное потемнение в глазах, острую боль тут, ноющую там. Пытаешься вязать ощущения в клубок самодиагностики, отчаиваешься пуще прежнего, делаешь себе плохо. Потом, смирившись, бояться перестаёшь — большую часть времени. Вспоминаешь изредка, что на самом деле летишь в могилу, и равнодушно не удивляешься: ну да, все так. Падение продолжается. Страх делается частью быта — как ежедневная зарядка смартфона: неизбежная данность.

Но порой… Боже! Как прихватит — хоть вой, хоть реви, хоть ори белугой — не перекричишь.

Сегодня ночью стало именно так. Лиза видела не эротические сны про Асташенка. Просыпалась, говорила в подушку: «Как несправедливо!» — про него, про себя, про всех, кто спал в других номерах гостиницы при онкодиспансере. Но справедливость — синяя птица. Её придумали люди. Реальный мир с ней не знаком. Нет справедливости, только случайность.

Вскоре сделалось совсем тяжко. Тяжко — не описать. Встала — глубокая ночь, побежала в спальню к Мэри.

— Можно? — не сдержала всхлип.

— Конечно, девочка, конечно, — отозвалась Мэри невидимая в темноте. — Я тебе местечко как раз нагрела. Залезай.

Лизу дважды уговаривать не пришлось. Нырнула под одеяло, свернулась калачиком, заплакала. А Мэри… Мэри гладила по голове и ничего больше не говорила. Всё зная.

И это было хорошо.

Лучшее утешение — не в словах. Оно в темноте, когда тот, кто рядом умышленно не включает свет, чтобы позволить тебе побыть слабой.

***

Утро выдалось пакостное, будто похмельное. Аппетита нет как солнца за окном. Но под хмурым взглядом Мэри Лиза проглотила омлет, а через четверть часа вытошнила его в уборной. Дальше — странное. Вслед за стаканом воды компаньонша налила ей крошечную кружку чёрного сладкого кофе — который под запретом, да и в целом неуместен после, ну… унитаза.

— Пей.

Лиза пожала плечами и пригубила.

Мэри тут же выхватила чашку, вылила на блюдце и долго всматривалась в коричневые разводы, как учёный в микроскоп.

— Ты что ли, гадаешь на кофейной гуще?

— Нет, что ты! Проверяю одну теорию. — Она принесла колоду карт. — Сейчас ещё разок проверим. В том числе, настолько ли ты хороша в предсказаниях, как все говорят. Вытяни мою карту. Представь всю такую обаятельную и привлекательную меня, а дальше не думай — тяни.

Странное гадание. Но у Лизы кружилась голова, возражать всё равно сил нет. Поэтому безропотно подчинилась: загадала, вытянула из центра стопки карту. Мэри посмотреть не дала — отобрала.

— А ты неплоха. Угадала с первой попытки. Гляди, — продемонстрировала пиковую даму. — Продолжаем. Теперь сосредоточься и вытяни карту собственной смерти. Пусть колода подскажет: что, когда и кто.

— Слишком много вопросов. Это так не работает, ничего не получится, — заметила Лиза. И вытянула без веры, абсолютно не стараясь.

Мэри карту отобрала.

В дверь решительно постучали.

В груди ёкнуло. Обрадованная, Лиза бросилась открывать, ни секунды не сомневаясь, что там Асташенок. Однако в дверь вошёл букет. По-другому не скажешь. Или целая садовая грядка роз. Или витрина цветочного магазина протиснулась в номер. Алые розы как на подбор. Рук не хватит, чтобы принять охапку.

— Доставка для Лизы Демидовой, — сказал букет, потому что курьера за ним попросту не было видно.

— Ого, — оценила Мэри.

— Ого, — согласилась Лиза.

— И что нам прикажешь делать со всем этим богатством? — Курьер подумал, что Мэри спрашивает его, и сбежал. — Нам даже поставить такую клумбу некуда. Разве что прямо в ванну. Да и то не уверена, войдёт ли.

Лиза тоже не знала. Никак не ожидала чего-то подобного. Приятно, конечно, но как-то через чур. Был бы букет попроще — обрадовалась сильнее. Кричащее же буйство цветов точно к чему-то её обязывало — как подарок с невидимым ценником.

Нашла конверт, тиснённый позолоченными завитушками. В нём обнаружился текст, тоже в завитках. Его явно писал не автор: почерк ни разу не мужской.

«Приветствую, милое Создание, что так бесчеловечно обошлось с моими отчаянными надеждами, разбив их на тысячи осколков. Каждый из них теперь окроплён кровью раненого сердца, пылая пуще этих алых роз. Не сомневаюсь, причины твоего молчания тяжелы и непреодолимы, ведь не в силах я поверить, будто огнегривый ангел, спустившийся с небес, на самом деле жесток! Смею надеяться, эти розы напомнят тебе о несчастном мужчине, ищущем твоего общества вчера, сегодня и всегда! Навеки твой покорный слуга. Марат».

— Вот чёрт! — ахнула Лиза. — Мэри, где мой телефон? Я совершенно потерялась во времени. Мне вчера кто-нибудь звонил?

— А то как же! — отозвалась из ванной Мэри. — Звонил и не раз. Примерно на тридцатом вызове я отключила трубку. А то невозможно…

— Вот чёрт! Вот чёрт!

Телефон включился, нашёл сеть и взорвался сообщениями, пропущенными звонками, эсэмэсками — которые давно никто не пишет, а тут вдруг целый парад. Телефон даже немного завис — сам не ожидал столько всего разом. Лиза не успела прочитать и десятой доли, как прилетело новое сообщение.

— Привет, уже получила сюрприз?

— Привет. Получила. Спасибо, конечно, но не стоило.

— Почему?

Вот и что на это ответить? Не объяснишь же так сходу, а объяснишь неправильно — обидишь человека. Как бы там ни было, Марат ведь старался — сам позвонил в доставку… Лиза укорила себя: словно пытается обесценить чужой порыв. И впервые в жизни согрешила голосовым сообщением.

— Марат, мне действительно очень приятно, — начала запись, выйдя на балкон подальше от ушей компаньонки. — Но это немного слишком. Малознакомым девушкам такие подарки дарить не принято. Мило с твоей стороны, но попахивает самонадеянностью, бравадой и наглостью. Понимаешь, я теперь чувствую себя некомфортно, словно обязанной…

Ответ пришёл молниеносно — быстрее, чем выстрел на дуэли.

— Так это очень хорошо, что ты чувствуешь себя обязательной! — не понял, или скорее сделал вид, будто понял ее не верно Марат - в голосе сквозила хитринка. — Спасибо за комплименты. Я тоже считаю, нам обязательно нужно встретиться! Например, через час. Поверь, не пожалеешь!

— Вот хитрый жук, — фыркнула Лиза. — Но нет, меня так просто не возьмёшь! — и написала: — Постараюсь освободиться после восемнадцати ноль-ноль.

- Дижовю, - написал Марат.

А следом три экрана мессенджера — палец устал проматывать — заполнили эмодзи с розами.

— Ну, детский сад какой-то!

И хоть Лиза неодобрительно покачала головой, внутри сделалось тепло. Даже жарко. Улыбку пришлось прогонять усилием воли, как непрошеного гостя. Никто прежде с ней не был таким настойчивым. Настойчивым с откровенным перебором. Настойчивым на грани невоспитанности. Но…

Есть огромная разница между «мне льстит ваше внимание» и «мне нравится, как он меня достаёт». Первое — про вежливый интерес. Второе — про животную химию. И «второе» в столовой жизни всегда кажется аппетитней.

Она вернулась в номер, нашла букет в тазике — такой огромный, что держался сам по себе, упираясь в края ванны. Тронула пальцами лепестки. Вспомнила о шипах, запрятанных под бутонами. Что-то подобное сейчас и на душе. Негодование с примесью восторга. И негодование в этом противостоянии неотвратимо уступало.

— Пойдёшь с ним на свидание? — Мэри прильнула к дверному косяку, глядя на неё с чувством. Лиза поняла: компаньонша не подслушивала, просто догадалась. — Ты же понимаешь, что он тебя покупает?

— Понимаю…

— И пойдёшь?

— Пойду.

— Вот и правильно, — закивала Мэри. — Если бы мне кто-нибудь такой веник приволок, я бы тоже не раздумывала!

Но было кое-что ещё, не дававшее Лизе покоя. Вообще-то она никогда не слыла любительницей спрашивать совета, но тут почему-то спросила.

— Мэри, понимаешь, есть ещё Асташенок. Мы с ним вчера гуляли. Славный парень. А сегодня Марат… тебе не кажется, это как-то нечестно?

— Аполлон? Хм, красавчик — ничего не скажешь. Но ты ведь ему ничего не обещала? Или обещала?

— Нет.

— Тогда и думать нечего. Сходи — развейся. А дальше само как-нибудь образуется. Впрочем, есть ещё одна вещь, которую нам нужно обсудить. Но, пожалуй, потерпит до вечера. Ты хоть и взрослая, но в полночь чтобы была в кровати. В своей кровати! Иначе добрая негритянка Мэри превратится в хэллоуинскую тыкву и сожрёт тебе мозг.

***

В течение дня они ходили по врачам, собирали анализы для операции, которую назначили на пятницу. То есть через пять дней. Мэри попробовала было протестовать. Оказывается, пятница — не лучший день для вмешательства: в субботу ведущие врачи уйдут на выходной, а за прооперированным пациентом оставят приглядывать медработников из второго эшелона. Лучше бы оперировать в четверг. Лиза её остановила. Не могла объяснить словами. Просто знала: вся её прошлая жизнь бесповоротно закончится именно на операционном столе. Дальше начнётся что-то совсем иное — если вообще начнётся. Ей хотелось получить хотя бы один лишний день. И она его получила.

В шестнадцать ноль-ноль вернулись в номер. Никакого настроения. Самое время собираться на свидание, но Лиза рухнула на кровать, обняла подушку — и слёзы потекли сами.

— Бог ты мой! — воскликнула Мэри, входя в спальню. — А ты чего развалилась? Ещё и мокрое дело разводишь… Что с тобой, деточка?

— Не знаю. Со мной всё не так. Всегда было не так, а теперь тем более. Не хочу никуда идти. Но этот чёртов букет — как кредит, который надо возвращать.

— Можно подумать, ты когда-нибудь брала кредиты!

— Не брала, но знаю!

— Конечно-конечно.

— Мэри, почему он не позвонил и даже не написал, а?

— Ты ведь сейчас про Аполлона, верно?

— Ага, про Гошу.

— Гошу?! Ха-ха-ха! Бедный парень, кто ж его проклял имечком? — Мэри хлопнула себя по бедру, но быстро посерьёзнела. — Но это еще не всё, да?

— Да! Ещё он «хорошист». У него четвёртая стадия рака. — Лиза говорила, а слёзы бежали сами. Без всхлипов. Текли и всё тут. — У него глаза как море синие, а душа из чистой грусти. И отец — гондон, заставляет его переезжать в лечебницу. А ещё его бывшая — медсестра, наверняка где-то поблизости околачивается…

— Быть может, он переезжает прямо сейчас, поэтому не звонит?

Лиза всхлипнула:

— Наверное, я как-то об этом не подумала…

— Ну вот. А у второго что?

— Я не знаю. Слышала краем уха, будто он в ремиссии.

— И ты — женщина-героиня — выбрала из двух котят того, кто послабее? Потому что вроде так правильнее, да?

— С котятами перебарщиваешь, но возможно, что-то в этом духе. Да.

— Деточка, — присела рядом Мэри — кровать заскрипела, наклонясь в её сторону. — Не думала, что придётся объяснять очевидные вещи, но так и быть. Оглянись, где ты?

— В диспансере?

Мэри состроила гримасу, словно у неё заболел зуб:

— Ты на перепутье. Ты обнаружила в себе способности Созерцательницы. Ты можешь быть где угодно и с кем угодно — законы внешнего мира здесь снисходят до условностей. Почему же ты упорно за них цепляешься? Уж не сделал ли тебя обязанной себе этот Гоша, рассказав о своей болезни? Но при всём при этом, когда другой парень пытается влиять на тебя цветами, ты ведёшь себя как ёж и пытаешься его оттолкнуть. Какой-то синдром матери Терезы, не находишь?

Лиза задумалась. В словах Мэри было зерно истины.

— Нет, ты не права про Асташенка. Он не хотел ничего такого.

— Но это не отменяет того факта, что я права в отношении тебя. И прямо сейчас, валяясь здесь, ты совершаешь большую глупость. Пойдёшь на свидание опухшая, с красными глазами!

Лиза шмыгнула носом, а затем протяжно выдохнула.

— Веки уже сильно опухли, да?

— Пока терпимо. Но лёд лучше приложить.

Волшебный полет

И всё равно идти никуда не хотелось. Даже любимое платье — лёгкое, летнее, бордовое до колен в мелкий цветочек — не поменяло настроя. И любимый платок на шею, невесомый как воздух сентября не помог. В Питере всегда влажно, платок повис, волосы, уложенные в крупные локоны, скоро последуют его примеру. Лучше бы осталась дома. Но она вышла из корпуса, спустилась по ступеням вниз, где уже ждал Марат.

«Ладно. Побуду с ним часок, или два, верну должок, а потом сразу домой».

На счету Лизы значились сотни прочитанных книг — должна бы сообразить, что самые леденящие душу истории обычно начинаются именно с этих мыслей. Но не сообразила. Отвлеклась на парня.

Чёрная щегольская куртка. Причёска блестит гелем. Запах парфюма с корицей и бергамотом — ощутила в шаге. Всё неправильно. Не её. Но он улыбнулся загадочно, поцеловал руку, взглянул оценивающе, а затем восторженно — лучше любого комплимента. Глаза сейчас тёмные с зеленым отливом блестят в гуще ресниц, которым любая девчонка позавидовала бы. Как… у медведя. И внутренне улыбнувшись, она дала ему шанс.

— Привет! Ну, что, полетели?

— Привет. Давай попробуем.

Они обогнули корпус. Лиза не сомневалась — на парковке будет ждать Субару. Но там оказалась Хонда. Впрочем, тоже спорт.

— Слушай, Марат, — сказала она, садясь в салон. — А тебя случайно не называют Марик?

— Вообще ни разу. Что за имя «Марик»? Братишки иногда зовут Марчелло. Если хочешь, ты тоже можешь.

— Ясно.

Хотела было спросить про любимый фильм с Марчелло Мастроянни, но вовремя вспомнила Оптимуса Прайма и передумала. Зачем издеваться? Лизе как-то сразу стало ясно полностью всё. Словно заглянула в ближайшее будущее — такое бывает, когда садишься в машину к человеку, чей типаж тебе хорошо знаком. Натянутое общение, душные комплименты, покатушки, кальянная, позёрство. Медведь Марик, ничего иного от него лучше не ждать. Невыносимо захотелось к Асташенку, в парк, под сосны — туда, где не надо врать, будто тебе интересно потому, что правда интересно.

Она вздохнула и решила использовать то, что имела. Может быть, хоть её бытовая магия что-то исправит?

— Тогда ты называй меня Эльза.

Магия не способна превратить лягушку в принца. Зато ты сама можешь ненадолго в нее обернуться. Хотя бы для того, чтобы потом не корить себя за трусость и упущенное «а вдруг?».

***

Лёгкий ветерок — не тот, что из щели автомобильного кондиционера, нет, совсем иной, живой — целовал кожу, ласково касался тысячей невидимых пальчиков. Я открыла глаза. Невероятно, почти невозможно — лечу! Мимо, на скорости, от которой захватывает не только дыхание, но и саму мысль, неслись деревья лесопарка, сливаясь в один сплошной мазок на картине внезапно ожившего мира. Пара секунд — и больница осталась далеко позади.

«Вот бы никогда в нее не возвращаться!».

Пространство вдруг сделалось пластичной лентой — тягучей, как тянучка, и несущейся вперёд, только вперед. Я ощутила под пальцами высокий ворс, глянула вниз — и обомлела. Ковёр. Мы летим на ковре-самолёте! Самом настоящем. Взаправдашнем. Сказочном.

— Мцыри, что это?! — воскликнула, не доверяя ни глазам, ни пальцам.

Он сидел, скрестив ноги по-восточному — расслабленно - парень привыкший к вождению ковров-самолетов! Вёл уверенно, одной рукой, хотя никакого руля нет. Какой руль у ковра? Впрочем, наш ковёр вне сомнения был особого сорта - самый современный, жутко продуманный: на нём не сдувало, и скорость, хоть она росла с каждой секундой, пугала не больше, чем полет на карусели.

— О, кажется, моя принцесса наконец очнулась ото сна? — улыбнулся Мцыри. Теперь – за ширмой реальности на нём был прогулочный шёлковый костюм восточного падишаха или султана — широкий пояс, струящаяся ткань, драгоценные перстни на пальцах, которые сияли так, будто в каждом заперли по звезде. Спасибо богам – без тюрбана. — Сейчас на моей ласточке вмиг одолеем все вечерние заторы. Тебе не страшно?

— Нет-нет, что ты! Это восторг!

Город внизу превратился в размытую ленту: машины и дома мелькали так быстро, словно кто-то перебирал огромные чётки — чёрные, красные, белые бусины — молитва автостраде всех жителей Купчино в каждой. Огни фар неслись навстречу и тотчас исчезали за спиной, как искры на ветру. Мцыри не смотрел на дорогу. Впрочем, в этом нет особой нужды, если летишь над трассой — выше всех, над автомобилями, их пассажирами, над чужими заботами и суетой. Он смотрел только лишь на меня.

— Я уже говорил, как ты прекрасна?

— А мы перешли на «ты»?

— Разве не ты первая начала?

— Ой, и правда…

— Так я уже говорил, как ты бесовски, фатально хороша? Morte bonum!

— Признаюсь, было дело. Но не сегодня.

— Вот осёл, скажи? Ведь сегодня ты особенно хороша. Ты - герань в лучах заката в предгорьях Арарата. Бесценный рубин моего тоскующего сердца.

— Благодарю, — я почувствовала, как краска заливает щёки, а вместе с ней приливает нежданный восторг — тёплый, как глоток глинтвейна в первый снегопад. Снегопад, под которым я пребывала весь день до. — Мцыри, а мы можем подняться чуточку выше? Чтобы рассмотреть город.

— Приказывай, моя принцесса! А я стану безропотно повиноваться.

Где-то я уже слышала подобное. Ковёр-самолёт взмыл вверх — плавно, словно лифт в доме, где обитают боги. А когда снова выровнялся, у меня перехватило дыхание.

Город внизу перестал быть привычным городом. С высоты птичьего полёта скучные новостройки обернулись шпилями грандиозных башен — острых, устремлённых в небо громоотводами, будто копья застывшего войска. Строительные краны вытянулись в могучих древесных энтов — широкоплечих, неторопливых, они медленно поворачивали лапы-стрелы, наблюдая за движением каменных рек. Ковёр забрался под самую крышку мира — я ожидала, что станет холодно, но реальность за ширмой приветствовала меня, оберегала, и холодно не стало.

Грань настоящего и волшебного подрагивала серебристым маревом.

— Гляди же не вниз, а выше, дорогая принцесса, — воскликнул Мцыри, указав на купол ватных облаков, — а то пропустишь явление, которому нет равных!

Облака висели над северной столицей привычной серой ватой — отсыревшей, готовой вот-вот пролиться моросью. Мы оказались ближе к ним, чем к земле, когда вдруг из этой мутной мглы сверху выпорхнул дракон.

Он нырял в облака, вскоре появляясь вновь, словно играл в морских волнах — только его море было сверху, предштормовое и зыбкое. Дракон же напротив - удивительного яркого салатного цвета — словно он самолет известной авиакомпании. Крылья, широкие, как паруса, резали вату, оставляя за собой вихри, а те закручивались в тугую косу позади его хвоста. Он заприметил внизу подходящую поляну, где дожидалась отставшего его стая, и спикировал к своим — величаво и гордо. Куда-то под Пулково.

— Чудесное создание, — проводил дракона взглядом мой спутник. — Мечтаю как-нибудь оседлать его, чтобы унестись за тридевять земель.

— Что же тебя останавливает?

— Как это — что? Ты, разумеется! Разве может оставить благородный султан свою принцессу — великолепнейшую из самых достойных — в одиночестве, да ещё в вечно пасмурном королевстве, известном как родина слёз?

— Ох, чудится мне, будто благородный султан мог бы стать знатным бардом! — улыбнулась я. — Столько сиропа в твоих словах, что впору ставить рядом банку — та вмиг наполнится вареньем.

— Но-но, остепенись! — он вскинул волевой подбородок, скосив взгляд — ещё не обиделся, но почти. — Уж не назвала ли ты меня пустобрехом лишь за то, что я просто перечисляю достоинства моей леди?

Мило.

Я коснулась его плеча:

— Благодарю за «леди» и достоинства.

Мцыри резко взял крен — нас качнуло, а сердце на миг ухнуло в живот. Ковёр-самолёт полетел по спирали — спасибо, что не в штопор, а в плавном, полутанцевальном пике. Незаметно мы очутились в центре города, с его архаичной архитектурой, крышами, мостовыми, которые помнили копыта лошадей и первые автомобильные гудки. Готова поклясться, тут и теперь не было ни единой машины – только богатые экипажи, а ещё – вот чудо, резные паланкины, полные дымки тюля с мускулистыми носильщиками у рукоятей подмостков.

«Должно быть, где-то здесь обитает Барри», — вспомнила я и тут же забыла о нём, потому что ковёр, развернувшись, опустился совсем низко, прижался к брущатке и, почему-то взвизгнув тормозами, замер у дверей небольшого заведения, скрытого от глаз полосами малиновых шелков.

- Это духан моего брата, - сообщил Мцыри. – Не возражаешь, если мы возьмем его на борт?

— Никаких возражений. Впрочем, если этот господин окажется столь же сладкоречив, как ты, боюсь захлебнуться в сахарной вате ваших слов ещё до того, как мы долетим.

— Помилуй Аллах, его язык — помело. Сама сейчас убедишься.

Мцыри махнул рукой, свистнул — и в следующий миг из воздуха, кажется, прямо из складки между «сейчас» и «потом», вышел великан.

Трёх метров росту, отнюдь не атлетичного сложения — скорее крепыш с брюшком, этакий дуб. Он шёл шумно. Дышал шумно — крупным носом, раздувая ноздри. Шумно водрузил себя на ковёр, и тот жалобно скрипнул, как если бы у ковра были рессоры. Я не могла оторвать взгляд. Не потому, что боялась. Просто такие люди не забываются: кожа цвета мха на старом пне, набедренная повязка из шкур, бычьи рога над человечьим лицом. Добрым, хотя глуповатом.

— Приветствую вас, мои дорогие друзья, — сказал он голосом, в котором не было ничего сверхъестественного: ни басовитого грома, ни шёпота из преисподней. Просто приятные нотки между слов.

— Это Дэв, — сообщил Мцыри. — Дэв, с нами Созерцательница Эльза.

— Я невероятно польщен свести знакомство с живым Созерцателем, — гигант развалился позади нас. — Погнали.

— Мцыри, прости моё неведенье, — шепнула я, наклонясь. — Но Дэв — это кто-то вроде джина, верно?

- Ха-ха-ха, - искренне, без обиняков рассмеялся он и вот подлец — выдал меня с потрохами! — Слышишь, Дэв. Она спрашивает, что за джин этот дэв? Как тебе такое, брат?

Дэв развёл огромные руки. Удивился — брови ушли под рога.

— Госпожа, мне стало чуточку обидно. Все ведь знают: джины — голубые. Мы с такими знакомств не водим. Не по чести нам, стало быть.

— А-а-а... Моя промашка! И то верно. Простите, пожалуйста.

— Не беда, — сказал Дэв и успокоительно коснулся моего плеча. Тяжелая теплая ладонь. — Я уже почти всё забыл. Но на всякий случай запомню, что за вами должок. Который ещё выдастся случай вернуть.

Коврик снова оторвался от земли. Под нами проплыл Невский проспект — теперь уже сказочный, с экипажами, застывшими в вечернем заторе.

— Сейчас заглянем лишь в одно последнее местечко, — сообщил Мцыри, глядя на дорогу. — А потом рванём в Пэлас. Там уже ждут. Подозреваю, на подобных приёмах ты ещё не бывала. Запомнишь на всю жизнь!

Мне же отчего-то сделалось не по себе. Вдруг вспомнила с совершенной, почти досадной ясностью: никуда лететь я не хотела – зачем только согласилась?! Взглянула на Дэва — в его огромные бычьи глаза, где горел огонёк мужского первобытного интереса. Так смотрят на еду, когда голодны, но еще соблюдают приличия.

Поёжилась. Позвоночник сделался похож на струну, его медленно тянуло как на дыбе.

Что же я делаю?Одна среди брутальных мужчин. А сколько их ещё дожидается в этом сомнительном Пэласе? А что, если они удумают то, о чём множество мужчин фантазирует множество раз на дню — и каждый раз с одинаково бедной фантазией? Желание сбежать крепло. Но коврик поднялся высоко – не улизнуть. Конечно, ширма реальности — тонкий мыльный пузырь, обязательно сбережет мой разум, но только не тело. Я всё ещё живая. Существую и здесь и там - в реальности. Не слишком здоровая. Не слишком умная, и, судя по всему, излишне доверчивая.

— Эм-м, Мцыри... Что-то я себя неважно чувствую. Мигрень разыгралась. Может, перенесём? — предприняла я жалкую попытку.

— Ты будто бы Дэва испугалась! — Он повел плечом, и в его глазах плескалось столько внимания, что мои сомнения дали трещину. Тонкую, но достаточную, чтобы сквозь неё просочилась надежда. — Это он только с виду такой страшный. А по факту и кролика не обидит.

— Не обижу, — подтвердили сзади. — Но не задумываясь съем под хороший гарнир.

— Что ж. Учту. Но тем не менее, мне действительно скоро нужно будет ретироваться.

— Не переживай. — Мцыри положил свою ладонь на мою. — Со мной тебе ничего не угрожает. Гарантирую. Слово султана!

Я постаралась довериться. Но напряжение, поселившееся в душе, не отступало. Немного погодя тревога слегка улеглась, когда на следующей остановке у нового духана мы подобрали Диву.