Ненужная жена альфы. Тройня для северного приюта

Я присела перед щитом. На винтах оставались свежие царапины. Кто-то снимал стекло, хотя для обычной проверки это не требовалось.

На крыльце ударил дверной молоток.

Веда посмотрела на потолок.

— Если это покупатели, я им сегодня уже не рада.

Мы вернулись в дом. У входа стояли двое мужчин в серых плащах пограничной стражи. Один был молод, держал папку и старательно не смотрел на облупленную стену. Второй снял перчатки и ждал, пока я подойду.

Я узнала знак на его застежке: Каменный предел, две пересекающиеся дороги. Командирский кант был темно-красным.

— Госпожа Лессен?

— Да.

— Торен Кальд. Командир Северной стражи. Мне сообщили о смене владельца центрального узла.

Он был выше Рейнара, но первое, что я заметила, — не рост. Торен перенес вес на левую ногу, когда поднимался на крыльцо, и теперь стоял так, чтобы разгрузить правую. Либо старая травма, либо долгий переход по неровной дороге.

— Быстро сообщили, — сказала я.

— Судебная палата пользуется телеграфом. Я тоже.

Молодой стражник передал ему папку.

— Последний акт не содержит показаний средней ветви, — продолжил Торен. — Два дня назад контрольная опора у Рудного Лога показала провал. До выяснения дом подлежит закрытию как связанный с неисправным узлом.

Я взяла протянутый приказ, проверила номер и подпись.

— Приказ составлен вчера. Собственником тогда значился Рейнар Вард.

— Поэтому я приехал вручить новый экземпляр вам.

— А прежнему владельцу его вручали?

Торен посмотрел на молодого стражника.

— Доставили в резиденцию сегодня утром.

Рейнар знал о закрытии, когда мы подписывали договор. Возможно, телеграмму принесли после заседания. Возможно, раньше. Предположение не было доказательством, поэтому я сложила приказ и вернула.

— В доме четверо детей и смотрительница. Наши сундуки стоят на дороге со сломанной телегой. Куда вы предлагаете нам ехать?

— На заставе есть две гостевые комнаты.

— На какой срок?

— Пока узел не признают безопасным.

— Кто будет проверять?

— Подрядчик.

— Компания Харта?

— Сейчас у короны договор с ней.

— Те же люди, которые весной признали узел годным.

Торен не отвел взгляда.

— Именно поэтому я не стал отправлять вам только бумагу.

Это был первый ответ, в котором он обозначил сомнение, не предлагая мне принять его на веру.

— Вы осматривали дом? — спросил он.

— Жилую часть и контрольный щит. Средняя стрелка лежит на нуле. Правая нестабильна. Стекло недавно снимали.

— Откуда вы знаете, что недавно?

— На головках винтов свежий металл без окисления. Хотите посмотреть?

— Сначала лицензию.

Я принесла копию из папки. Торен прочел номер, год выдачи и срок.

— Печати при вас нет.

— Она осталась в архиве бывшего мужа. Требование о возврате внесено в судебную опись.

— Вы восемь лет не практиковали.

— Лицензия не закрыта и не приостановлена.

— Это не означает, что навык сохранился.

— Поэтому проверяйте работу, а не продолжительность брака.

Веда отвернулась к вешалке. Судя по движению плеч, она скрывала улыбку.

Торен вернул лицензию.

— Показывайте.

Мы начали с фундамента. Я сняла дорожные перчатки, надела рабочие и проверила подвал, наружные углы, кладку вокруг мастерской. Восточное крыло требовало закрытия: вода проникла под кровлю, часть балок отсырела. Западное можно было использовать после очистки дымохода, замены двух ступеней и проверки печи.

У северной стены Торен остановился возле длинной трещины в штукатурке.

— Вот причина закрытия жилой части.

Я расчистила край ножом. Под слоем извести кладка оставалась целой.

— Эта трещина идет по старому шву штукатурки. Она не раскрывается кверху и не проходит в камень. Опасна влага над ней, но не стена.

— Уверены?

— Дайте отвес.

Молодой стражник достал шнур с грузом. Я приложила его к углу, измерила отклонение, затем попросила Торена надавить на подоконник. Он сделал это без вопроса. Кладка не сдвинулась, пыль из шва не посыпалась.

— Стена годна, — сказала я. — Но окно нужно закрыть до ночи.

— Ларс, запиши, — велел Торен помощнику.

Так я узнала имя молодого стражника.

В мастерской Торен сам проверил винты на щите и велел Ларсу зарисовать царапины. Затем мы открыли люк.

Из подвала тянуло сыростью и металлом. Я спустилась первой по железной лестнице, проверяя каждую перекладину. Торен шел за мной. Его правая нога дважды задержалась перед переносом веса, но помощи он не просил.

Центральный узел занимал круглую нишу в каменном полу. Три медные полосы входили в кожух сердечника и расходились к стенам. На средней темнело пятно перегрева. Возле крепления лежала мелкая зеленая крошка.

— Соединение грелось, — сказала я. — Возможно, из-за слабого контакта. Возможно, сердечник не держит нагрузку.

— Проверить сможете?

— После отключения ветвей и только с заземляющим штырем. Здесь его нет.

— На заставе есть два.

— Тогда оснований закрывать весь дом пока нет. Жилое крыло можно отделить от средней ветви.

— Пока нет акта, основания есть.

— У вас есть право закрыть опасную часть, а не любую часть, связанную с узлом. Запишите условия допуска. Я выполню их в срок.

Торен опустил фонарь ниже, осматривая крепления.

— Сколько времени вам нужно?

— Десять дней на жилое крыло. Три — на первичную проверку узла после доставки штыря. Для полного ремонта срок назову после вскрытия кожуха.

— За десять дней вы должны заменить две ступени, очистить и испытать кухонную печь, закрыть окна, отделить восточное крыло и устранить протечку над жилыми комнатами. До проверки средней ветви в доме не больше шести человек.

— Нас уже пятеро.

— Значит, одного постояльца.

— Веда не постоялец. Она работник.

— Для нагрузки на контур это безразлично.

— Тогда скажите: шесть двуликих или шесть людей? У меня трое детей без первого обращения.

Он подумал, прежде чем ответить.

— Шесть двуликих, включая детей с наследственной способностью. Правило грубое, но другого измерения до проверки у нас нет.

— Запишите и это.

Мы поднялись из подвала. Ларс составил временный акт в двух экземплярах. Торен включил туда все условия, срок, право Майры проводить неактивные замеры и обязанность стражи доставить заземляющий штырь утром следующего дня.

— Если не выполните хотя бы один пункт, — сказал он, — я закрою дом.

— Если выполню?

— Выдам временное разрешение на жилое крыло до полной проверки контура.

— Подпишите, что проверку проводите вы или независимый мастер, не компания Харта.

— Я не рубежный мастер.

— Вы можете присутствовать и назначить специалиста.

— Назначу палату Северного округа.

— Запишите.

Ларс посмотрел на командира. Торен кивнул.

После их отъезда я пересчитала деньги за кухонным столом. Сто двадцать одна крона и сорок грошей. Двадцать восемь требовал кровельщик из Рудного Лога за срочную заплату. Девять — трубочист и испытание печи. Стекло, доски, гвозди и уголь забирали еще семнадцать. Даже если я торговалась, к концу недели оставалась половина резерва.

— Могу сходить за Гаретом, — предложила Веда. — Он чинит медь и знает всех кровельщиков.

— Сначала дождемся сундуков. Потом составим список покупок.

— Список у вас уже есть.

— Теперь нужен список того, что можно отложить.

Телега приехала после темноты с новой железной скобой на рессоре. Возчик получил расписку Таи, удивился, но подписал. Мы разожгли кухонную плиту при открытой форточке, проверили тягу и сварили овсяную кашу на воде. Дети ели молча. Через несколько минут Ян положил голову на сложенные руки. Иво попросил выключить одну лампу, потому что она потрескивала. Тая спросила, считается ли первый день из десяти, если приказ подписан вечером.

— Считается, — ответила я.

— Нечестно.

— Зато известно заранее.

Я уложила их в сухой комнате, дождалась ровного дыхания и вернулась в мастерскую.

Сначала я записала расходы и остатки. В кошеле было сто двадцать одна крона сорок грошей. До зимы требовались дрова, мука, соль, свечи и хотя бы две телеги угля. Если крыша западного крыла обойдется в двадцать восемь крон, а дымоход в девять, на ремонт узла останется меньше половины денег. Я дважды сложила числа и получила тот же ответ.

На кухне нашлась жестяная банка с крупой, пригодной после перебора, и три связки сушеных яблок. Веда обещала принести утром хлеб и молоко из деревни. В колодце вода была чистой, но ворот держался на одном новом болте и одном старом. Я внесла его в перечень. Потом проверила наружные запоры, заложила поперечной доской дверь в пустое восточное крыло и повесила на нее полоску бумаги со своей подписью. Такой знак не останавливал вора. Он показывал, куда смотреть, если запор тронут.

В спальне кашлянул Ян. Я дошла до лестницы, постояла, прислушиваясь, и вернулась. Оставить детей спящими в незнакомом доме ради работы казалось плохим решением. Оставить без проверки узел под их комнатой было хуже. Я держала дверь мастерской открытой и каждые несколько минут слышала, как Веда проходит по коридору в своих тяжелых башмаках.

Мне требовалось понять, какой из ремонтов мог оставить до утра. Я начала с журнала узла. Последняя запись сообщала, что сердечник заменили весной и он годен на три сезона сильного гула.

На полях стоял номер: СК-417-28.

Я открыла люк, спустилась с лампой и очистила край кожуха сухой щеткой. На видимой части камня сохранилась заводская насечка.

СК-392-16.

Разница в цифрах не могла появиться от сырости, возраста или ошибки стрелки.

В журнал вписали один сердечник. В узел поставили другой.

ГЛАВА 3. Номер на камне

Стража привезла заземляющий штырь до завтрака.

Ларс снял его с седла, поставил у мастерской и протянул мне опись. Штырь был новым, с кованым наконечником и двумя гнездами под медную полосу. На металле стояло клеймо заставы. Я проверила вес, длину и целостность изоляции на рукояти, прежде чем расписаться.

— Командир велел ничего не вскрывать без него, — предупредил Ларс.

— Он прав.

Ларс явно ожидал возражения. Я вернула опись, и он уехал, оставив после себя две цепочки следов: лошадиные подковы и сапоги с истертым внешним краем.

На кухне Веда резала хлеб, принесенный из деревни. Рядом стояла крынка молока, прикрытая чистой тканью. Дети ели кашу и обсуждали, чем будет называться наша новая жизнь.

— Переезд, — предложила Тая.

— Начало, — сказал Ян.

Иво помолчал, размешивая молоко.

— Ремонт.

Я согласилась с ним. Началом можно назвать что угодно, пока не приходится считать гвозди.

После завтрака Тая помогла Веде перебрать крупу. Ян вынес щепу из кухни и дважды спросил, когда ему разрешат увидеть узел. Иво отправился за ним, чтобы следить, не возьмет ли брат топор без разрешения. Я дала каждому работу на полчаса, потом велела надеть пальто и выйти во двор.

— Почему? — спросил Ян.

— Потому что в мастерской будут открывать защитный кожух. Вы не умеете распознавать перегрев меди и не должны учиться этому на неисправном узле.

— Я могу смотреть из двери.

— Нет.

— А когда смогу?

— Когда выучишь правила и станешь достаточно взрослым, чтобы выполнять их без спора.

Он нахмурился. Тая взяла его за рукав.

— Значит, не сегодня.

— Я и сам понял.

— Тогда пойдем искать сухие ветки.

Веда дождалась, пока они выйдут, и поставила на стол еще одну кружку.

— Гарет придет через час. Я сказала, что работа оплачиваемая.

— Спасибо.

— Благодарить будете после счета.

Мне понравилось, что она не предлагала услуги знакомого как одолжение. У бесплатной помощи в плохие времена часто обнаруживалась цена, о которой сначала молчали.

Торен приехал раньше Гарета. Сегодня он был один. Под плащом виднелся темный мундир без парадной перевязи, у седла висел кожаный футляр для актов. Он привязал лошадь к коновязи и снял перчатки еще на крыльце.

— Вы нашли что-то кроме номера? — спросил он после приветствия.

— Пока нет. Я не хотела нарушать положение сердечника до вашего приезда.

— Я думал, вы скажете: до приезда свидетеля.

— Вы одновременно свидетель и человек, который отвечает за эту линию. Мне нужны обе ваши роли.

Он посмотрел на меня внимательнее, но ничего не ответил.

В мастерской я показала журнал, запись о весенней замене и номер на камне. Торен спустился в нишу, протер насечку своей тканью и переписал цифры в блокнот.

— Могли ошибиться при записи, — сказал он.

— Могли. Поэтому номер сам по себе доказывает только расхождение.

— Вчера вы были увереннее.

— Вчера мы разговаривали без протокола. Сегодня каждое слово может попасть в дело.

Торен поднялся и положил блокнот на верстак.

— Хорошо. Научите меня читать насечку.

Я придвинула лампу. Заводской номер состоял из букв каменоломни, порядкового числа партии и года обработки. `СК-392-16` означал, что камень обработан двенадцать лет назад. Запись в журнале указывала на партию этого года.

— Старый сердечник могли держать на складе неиспользованным, — заметил Торен.

— Могли. Возраст не равен износу. После извлечения проверим поверхность, крепления и рабочие грани.

— А если он действительно лежал в запасе?

— Тогда я признаю, что вывод о подмене был преждевременным, и займусь причиной перегрева.

Торен коротко кивнул.

Рейнар никогда не спрашивал, что изменит мое заключение. Он спрашивал, насколько уверенно я смогу защитить нужный ему вывод. Разница была небольшой только для человека, которому не приходилось отвечать за последствия.

Гарет Молл вошел без стука, потому что дверь мастерской оставалась открытой. Он был широк в плечах, носил серую бороду, подстриженную у подбородка, и кожаный фартук поверх толстого свитера. За спиной у него висел ящик, от которого пахло маслом и угольной пылью.

— Веда сказала, здесь платят за работу и спорят со стражей, — произнес он. — Хотел узнать, что из этого правда.

— Первое — после согласования цены, — ответила я. — Второе вы уже пропустили.

Он усмехнулся и назвал две кроны за осмотр соединений, без ремонта и материалов.

— Одна крона шестьдесят грошей, письменное заключение включено.

— Одна восемьдесят. Я пишу медленно.

— Согласна.

Мы скрепили условия рукопожатием, а Веда записала их на листе. Торен поставил подпись свидетеля.

Перед вскрытием я вбила штырь в землю у наружной стены. Грунт промерз только сверху. Гарет поливал место горячей водой из чайника, я работала кувалдой, Торен удерживал штырь клещами. Когда наконечник ушел на нужную глубину, мы соединили его с корпусом временной полосой и проверили отвод обычным измерительным мостом.

Никакого свечения или знака не последовало. Стрелка прибора сместилась на две отметки и замерла. Этого было достаточно.

Я перекрыла три механических зажима, сняла остаточный заряд на заземление и только после нулевого показания коснулась крепежа. Гарет стоял справа, Торен держал журнал и называл время каждого действия. Веда ждала наверху и не подпускала детей к мастерской.

Первые два болта пошли туго. Третий провернулся слишком легко.

— Его снимали, — сказал Гарет.

— Почему вы так решили? — спросил Торен.

— На резьбе свежая смазка. Старая смесь к зиме чернеет и густеет. Эта светлая.

Он соскреб крупицу на белую ткань, запечатал ее в маленький стеклянный пузырек и надписал дату. Я продолжила освобождать кожух. Под прижимной планкой обнаружилась царапина до чистой меди.

— А это мог оставить последний осмотр? — спросила я.

Гарет провел ногтем рядом, не касаясь следа.

— Медь вокруг уже потемнела, царапина еще красная. Неделя, две. Месяц при сухом воздухе, но здесь сыро.

Последняя официальная проверка, согласно журналу, состоялась четыре месяца назад.

Торен записал заключение без комментария.

Мы закрепили над сердечником подъемную скобу. Камень весил больше сорока фунтов. Втроем мы вывели его из гнезда и опустили на доски. По нижней грани шла широкая стертая полоса. Такие появлялись после нескольких сезонов, когда сердечник многократно нагревался и остывал в одном положении. На двух углах были старые сколы, заполненные темной пылью.

— Не складской, — сказал Гарет. — Работал долго.

— Можно установить, где? — спросил Торен.

— Если сравнить прижимы и рисунок окисления. Здесь стоял недавно. До этого — в кожухе с четырьмя узкими лапами. Видите парные следы?

Я увидела. Наш узел держал сердечник двумя широкими планками. Четыре узких светлых пятна не совпадали с ними.

— Сколько лет он работал? — спросил Торен.

— Точно не скажу, — ответила я. — Не меньше трех сезонов по рабочей грани. Возможно, больше. Нужен осмотр специалиста каменоломни.

Торен взглянул на запись о весенней установке.

— Ошибка в номере не объясняет свежую смазку и чужие следы крепления.

— Уже нет.

Он не стал напоминать, что я была права. Это тоже отличало профессиональный разговор от супружеского спора.

Я сделала оттиск насечки на мягком воске, затем срисовала ее в двух экземплярах. Гарет составил заключение о времени демонтажа и состоянии креплений. Один экземпляр мы оставили в журнале, второй Торен убрал в футляр. Сам сердечник завернули в промасленную ткань и поместили в старый ящик для угля. На крышке не было исправного замка, поэтому Торен послал Ларса, вернувшегося к полудню, за пломбировочной проволокой.

До его возвращения мы не расходились.

Дети ждали во дворе. Ян сидел на перевернутом ведре и строгал палочку тупым столовым ножом под наблюдением Веды. Тая записывала найденные ветки черточками на земле. Иво смотрел, как из трубы поднимается дым.

— Вы достали камень? — спросил Ян.

— Достали.

— Он сломан?

— Он изношен и стоит не там, где записано.

— Значит, кто-то соврал?

— Значит, кто-то должен объяснить разницу.

Тая подняла глаза.

— Это не одно и то же?

— Не всегда. Если сначала решить, что человек виноват, можно перестать проверять факты.

Иво наконец отвернулся от трубы.

— А если он виноват?

— Тогда факты никуда не денутся.

Мы пообедали хлебом, сыром и яблоками. Торен отказался сесть за стол, пока Ларс не вернулся, и ел у окна мастерской. Я принесла ему тарелку.

— Это не входит в условия допуска, — сказал он.

— Нет. Но если вы уроните ящик от голода, мне придется платить за новый сердечник.

— Вы всегда объясняете заботу расчетом?

Вопрос прозвучал спокойно. Я могла сделать вид, что не услышала скрытого смысла.

— Так ее проще принять человеку, которого я плохо знаю.

Торен взял тарелку.

— Тогда я поем ради сохранности улики.

На его лице не появилось улыбки, но голос стал мягче.

Ларс вернулся с проволокой, двумя номерными пломбами и конвертом. Пока Торен опечатывал ящик, я вскрыла письмо. Бумага была плотной, с тисненой буквой `Х` в углу.

Орен Харт сообщал, что узнал о моем затруднительном положении и готов приобрести северный приют вместе с долгом. Предложение действовало три дня. В обмен он обещал оплатить дорогу в Серую долину и добавить пятьдесят крон, если я освобожу дом до конца недели.

Письмо было составлено вежливо. Ни слова о неисправном узле, ни слова о кровельных листах, которые его компания обещала прежнему владельцу. Только сожаление, что одинокой женщине с тремя детьми досталось имущество, требующее мужского управления.

— Он быстро узнал, — сказала я.

Торен закончил загибать проволоку.

— Харт получает копии актов по линиям, которые обслуживает его компания. Временное закрытие отправили ему вчера.

— И сегодня он уже предлагает снять с меня долг.

— Вы знакомы?

— Видела его дважды на приемах у Варда. Он поставлял камень для южных дорог. Рейнар называл его полезным человеком.

Я протянула письмо. Торен прочел его и вернул.

— Ответите?

— Да.

Я села за край верстака и на обороте чистого листа написала, что собственность не продается, долг остается за мной, дальнейшие предложения прошу направлять через окружного поверенного. Формулировка заняла четыре строки.

— Пятьдесят крон вам сейчас пригодились бы, — сказал Торен.

— Ему приют пригодился бы больше. Иначе он не прислал бы письмо через несколько часов после акта.

— Это подозрение.

— Поэтому я не написала его в ответе.

Торен поставил отметку о получении предложения в своем блокноте. Я отдала запечатанный ответ Ларсу для отправки с заставы.

Через час пришел кровельщик, которого позвала Веда. Он осмотрел протечку над западным крылом, поднялся на чердак и подтвердил цену. Работу обещал начать на следующий день, если мы предоставим листы, заказанные прежним владельцем у компании Харта.

— Они лежат на складе в Рудном Логе, — сказал он. — Мне вчера показывали накладную.

Мы подписали договор на работу отдельно от материалов. Я внесла аванс в три кроны и получила расписку.

К вечеру посыльный принес второе письмо. На этот раз конверт был дешевым, без тиснения. Управляющий склада уведомлял, что поставка кровельного железа отменена по распоряжению плательщика. Заказ принадлежал компании Харта, хотя в старой смете приюта значился как уже выделенный материал.

— Вот и цена отказа, — сказала Веда.

Она стояла у кухонного окна и штопала детскую варежку. Вторая лежала на коленях, вывернутая наружу.

— Цена была бы и у согласия, — ответила я.

— Тогда где возьмем железо?

— Узнаем, чем можно закрыть крышу на сезон. Досками, пропитанной тканью, листами с другого склада. И сколько это стоит.

— Гарет знает разборщика в Нижней деревне.

— Спросим утром.

Веда откусила нитку и посмотрела на меня.

— Вы не умеете пугаться вовремя?

— Умею. Просто страх не оплачивает счет.

На кухню вошла Тая с листом расходов. Она слышала последние слова и остановилась.

— Нам не хватит денег?

Я могла сказать, что детям не нужно об этом думать. Но Тая уже думала, а неопределенность пугала ее сильнее суммы.

— На все сразу не хватит. На безопасную комнату, еду и первый ремонт хватит. Потом дому придется зарабатывать.

— Как?

— Я буду чинить рубежные узлы. Веда знает хозяйство. Свободные комнаты можно сдавать патрулям и путникам, когда мы получим разрешение. Еще у приюта есть старая грамота, ее надо найти и проверить.

— А мы?

— Вы будете учиться, убирать за собой и выполнять одну выбранную обязанность. Работать вместо взрослых не будете.

Тая обдумала это.

— Я могу вести расходы на еду?

— Можешь записывать, что мы купили. Решения о деньгах принимаю я.

Она кивнула. Разница ее устроила.

Перед отъездом Торен занес опечатанный ящик в сухое помещение заставы при приюте — маленькую комнату возле конюшни с отдельным замком. Один ключ остался у него, второй он передал мне в запечатанном конверте. Гарет расписался на пломбах.

Ларс привез с заставы резервный сердечник `СК-508-26`. Он уже отработал один сезон, но заключение последней проверки разрешало еще два при неполной нагрузке. Мы сверили номер с резервной ведомостью, осмотрели грани и установили его в очищенное гнездо. Среднюю и восточную ветви я оставила механически разомкнутыми. После трех холостых замеров западная линия удержала нагрузку на шесть двуликих; увеличить предел можно было только после суточного наблюдения.