Общая психология. Книга 1. Маршруты психики

Значение работы Эббингауза

Эббингауз сделал больше, чем просто открыл законы памяти. Он доказал методологически важную вещь: высшие психические функции поддаются строгому эксперименту без обращения к интроспекции. Он не спрашивал себя: «Что я чувствую, когда вспоминаю?» Он считал ошибки, повторения, время заучивания.

Его подход — измерять наблюдаемое поведение, а не приватный опыт — стал предтечей бихевиоризма и когнитивной психологии. Память перестала быть объектом философского удивления и стала объектом количественного анализа. Это был решающий шаг в превращении психологии в науку.

Критический разбор главы:Почему этого недостаточно?

Физиологическая психология XIX века совершила прорыв: психическое стало измеримым. Фехнер дал математику, Вундт — институт, Эббингауз — метод. Это три столпа, на которых стоит вся последующая экспериментальная психология. Но у этого успеха была тёмная сторона, и важно её видеть.

Проблема элементаризма. Вундт и его последователи пытались разложить сознание на атомы — элементарные ощущения, чувства, образы. Но даже простейшее восприятие — это не сумма ощущений. Когда мы смотрим на яблоко, мы видим целостный образ, а не набор отдельных ощущений: красное, круглое, гладкое. Гештальт-психологи позже убедительно покажут: целое не сводится к сумме частей. Оно имеет собственные свойства, которые исчезают при разложении на элементы.

Проблема интроспекции. Контролируемая интроспекция оставалась субъективной. Она не могла быть проверена независимым наблюдателем. Наука требует объективности и воспроизводимости, а интроспекция не давала ни того, ни другого. Бихевиоризм, как мы увидим в следующих главах, вообще откажется от этого метода, заявив, что единственный законный предмет психологии — это наблюдаемое поведение.

Проблема экологической валидности. Бессмысленные слоги и пороговые измерения — это очень узкий срез психики. Они ничего не говорили о любви, тревоге, смысле жизни, о том, как люди понимают друг друга, как принимают решения, как переживают утрату. Психология завоевала точность, но потеряла широту человеческого опыта. Она стала наукой о сенсорных порогах и кривых забывания, но перестала быть наукой о человеке.

Это не обесценивает достигнутое. Фехнер, Вундт и Эббингауз дали психологии то, без чего она не могла бы существовать как наука: методы, институты, стандарты. Но их работа была только началом. Впереди — кризисы, споры, новые повороты.

Связь с практикой: опережающаяотсылка к клиническому случаю

Когда Екатерина говорит: «Я замечаю малейшее ускорение пульса, и это сразу запускает панику», она демонстрирует феномен, который имеет прямое отношение к психофизике. Её порог чувствительности к внутренним ощущениям — к сердцебиению, дыханию, напряжению в теле — снижен. Её интероцепция работает как сверхчувствительный сейсмограф, улавливающий малейшие колебания.

Закон Вебера–Фехнера здесь не прямо применим, но сам принцип — субъективная интенсивность не пропорциональна физической — объясняет, почему лёгкая тахикардия ощущается ею как катастрофа. Субъективное переживание не отражает объективную тяжесть состояния. Это станет мишенью в интерцептивной экспозиции — терапевтической технике, которую мы рассмотрим в главе о когнитивно-поведенческой терапии.

А когда мы говорим, что после первой панической атаки у Екатерины сформировалась ассоциация «метро — опасность», мы находимся в прямой линии наследования от ассоциативной традиции — от Аристотеля через Локка и Юма к экспериментальной психологии XIX века. Но теперь эта ассоциация получает нейробиологическое подкрепление: она закрепляется в структурах мозга, о чём пойдёт речь в главе, посвящённой нейробиологии страха.

Резюме и мостик

· Фехнер доказал, что психическое можно измерять количественно, установив логарифмическую связь между стимулом и ощущением. Он создал психофизику — первую область, где психическое было подвергнуто математическому анализу.

· Вундт институционализировал психологию, создав первую лабораторию и программу «физиологической психологии». Он сделал психологию самостоятельной наукой с собственными институтами и методами.

· Эббингауз показал, что память поддаётся строгому эксперименту без обращения к интроспекции. Его кривая забывания и закон распределённого повторения стали классикой.

· Но именно интроспекция как метод обнаружила свою фатальную ненадёжность. Это привело к методологическому кризису, который заставил психологию искать новое основание.

Что дальше: В следующей главе мы рассмотрим, почему интроспекция зашла в тупик, как это обнаружили Вюрцбургская школа и первые исследования эффекта экспериментатора, и почему психология была вынуждена сменить предмет и метод — от внутреннего отчёта к наблюдаемому поведению.

ОКНО В ИССЛЕДОВАНИЕ 1

Эббингауз и бессмысленные слоги: как одиночка без лаборатории создал науку о памяти

Контекст. 1885 год. В Лейпциге — многолюдная лаборатория Вундта, где десятки учеников проводят эксперименты по интроспекции. В Берлине — тихий кабинет частного учёного. У Германа Эббингауза нет ни ассистентов, ни грантов, ни приборов. У него есть только вопрос: как работает память сама по себе, без смысла, без эмоций, без культуры?

Проблема. Всё, что люди обычно помнят, — стихи, даты, события — пропитано смыслом. Смысл — это шум. Он не позволяет увидеть чистый процесс запоминания. Если вы запоминаете осмысленное стихотворение, вы невольно опираетесь на ритм, рифму, образы, ассоциации, эмоции. Всё это — неконтролируемые переменные.

Ход. Эббингауз изобретает бессмысленные слоги. Это не слова, но и не случайные буквы. Они произносимы, одинаковы по структуре, лишены ассоциаций. Bup, kaf, zur, mib, fot — ни одно «зимнее утро» не всплывёт из памяти и не исказит результат. Они — контролируемый стимул: чистый материал для исследования памяти.

Метод. Он учит списки по 13–16 слогов до безошибочного воспроизведения. Затем — пауза. Затем — попытка восстановить. Он фиксирует, сколько попыток нужно, чтобы снова заучить тот же список. Разница между исходным количеством повторений и количеством при повторном заучивании — мера сохранения. Это изящный способ измерить, сколько материала осталось в памяти, не спрашивая «что я помню?».

Результат. Кривая забывания. Она выглядит так: в первые минуты — обвал, через час — потеря уже около половины, через день — остаётся треть, но дальше — плато. Это не случайность: это форма самого процесса. Забывание — это не постепенное стирание, а резкое падение вначале и медленное, почти незаметное снижение потом.

Почему это важно.

1. Память стала измеримой. Не «плохая» или «хорошая», а сохраняемая в процентах и кривых.

2. Интроспекция не нужна. Эббингауз не спрашивал себя: «Что я чувствую, когда вспоминаю?» Он считал ошибки и время.

3. Открыт закон распределённого повторения — фундамент любой педагогики. Учить понемногу, но регулярно, эффективнее, чем учить много, но редко.

Ограничения.

· Один испытуемый (он сам) — нет статистической генерализации, результаты нельзя уверенно переносить на других людей.

· Бессмысленный материал — нет экологической валидности. В реальной жизни люди помнят смысл, а не слоги.

· Память сведена к механическому воспроизведению. Ассоциативная, автобиографическая, эмоциональная память — за бортом.

Чему учит это окно. Научный прорыв часто делает не тот, у кого больше ресурсов, а тот, кто задаёт правильно суженный вопрос и подбирает под него искусственный, но контролируемый материал. Эббингауз пожертвовал смыслом — и получил закон. Это и есть договор экспериментальной науки с реальностью: точность ценой экологической валидности.

ГЛАВА 3. КРИЗИС ИНТРОСПЕКЦИИ И ПОВОРОТ К ОБЪЕКТИВНОМУ

Введение: Внутренний разлом наподъёме

К концу XIX века психология выглядела как успешный новорождённый. У неё появились лаборатории, приборы, журналы, конгрессы. Вундт создал институциональную базу, Фехнер дал математический аппарат, Эббингауз доказал, что память можно измерять. Казалось, ещё немного — и сознание будет разложено на атомы, как вещество в химии. Ещё несколько десятилетий — и психология станет такой же точной наукой, как физика.

Но именно на этом подъёме случился внутренний разлом. Психология утратила наивную веру в свой главный метод — интроспекцию. И произошло это не потому, что кто-то внешний атаковал её, а потому, что сама логика исследования вскрыла фундаментальные ограничения самонаблюдения.

Вюрцбургская школа показала, что мышление не сводится к ощущениям и образам. Исследования в области социального влияния выявили, что даже отчёт испытуемого зависит от того, кто рядом и что от него ждут. А Уильям Джеймс предложил вообще сменить вопрос: не «из чего состоит сознание», а «зачем оно нужно».

В этой главе мы увидим, как психология прошла через кризис, который не разрушил её, а заставил повзрослеть. Она утратила наивную веру в интроспекцию и была вынуждена искать другой предмет и другой метод.

3.1. Вюрцбургская школа иоткрытие «безобразного мышления»: мышление может быть без образов и чувств

Исторический контекст

Вундт и его последователи — прежде всего Эдвард Титченер, перенёсший вундтовскую программу в США, — считали всякое сознательное содержание наглядным. Для них психика состояла из трёх типов элементов: ощущений, образов и чувств. Всё, что есть в сознании, — это либо ощущение (звук, цвет, запах), либо образ (воспоминание ощущения), либо чувство (удовольствие, напряжение, возбуждение). Мысль без образа казалась им невозможной — как слово без звука, как картина без красок.

Но в начале XX века группа учёных из Вюрцбургского университета под руководством Освальда Кюльпе (1862–1915), бывшего ассистента самого Вундта, поставила это убеждение под сомнение. То, что они обнаружили, потрясло основания структуралистской психологии.

Метод: систематическая экспериментальная интроспекция

Кюльпе и его ученики — Карл Марбе, Нарцисс Ах, Карл Бюлер — использовали модифицированную версию интроспекции. Они не просто просили испытуемых описывать переживания. Они ставили перед ними конкретные задачи: сравнить понятия, вынести суждение, понять предложение, ответить на вопрос. И затем просили дать подробный отчёт о том, что происходило в сознании в момент решения задачи.

Например, испытуемому задавали вопрос: «Какая птица не умеет летать?» Или просили сравнить два понятия: «стул» и «кресло». Или предлагали понять предложение: «Мысль, высказанная вслух, перестаёт быть мыслью». После решения задачи испытуемый должен был описать, что именно он переживал в момент, когда находил ответ.

Отчёты, которые поражали

Отчёты испытуемых оказались удивительными и обескураживающими для сторонников Вундта. В сознании испытуемых не было наглядных образов, соответствующих ходу решения. На вопрос «Какая птица не умеет летать?» ответ «страус» приходил мгновенно, но без зрительного образа птицы, без звука слова, без какого-либо эмоционального оттенка.

Оставалось только смутное переживание направленности, «чувства согласия» или «готовности ответить». Испытуемые говорили: «Я просто знал ответ, но не видел никакой картинки», «Было ощущение, что ответ вот-вот придёт, но самого ответа ещё не было», «Я почувствовал, что это правильно, но не знаю, как я это понял».

Мышление, как оказалось, может протекать без наглядных образов. Более того, сам процесс мышления — поиск решения, сравнение, выбор — вообще не представлен в сознании. Сознание фиксирует только результат, но не путь к нему.

Открытие: безобразное мышление и скрытые процессы

Карл Марбе обнаружил феномен, который он назвал установкой (Aufgabe). Это неосознаваемая готовность к определённому действию, которая направляет мышление, не присутствуя в сознании в виде образа. Установка — это как стрелка на железной дороге: она направляет движение мысли по определённому пути, но сама не видна.

Нарцисс Ах развил эту идею и предложил термин «детерминирующая тенденция». Цель задачи управляет ходом ассоциаций, не будучи сама осознана. Вы не думаете о цели — цель думает за вас, направляя ваши мысли в нужное русло.

Карл Бюлер пошёл ещё дальше и предложил термин «мысль» (Gedanke) как особое психическое содержание, не сводимое к ощущениям и образам. Мысль — это не картинка и не звук. Это нечто иное, что существует в сознании как самостоятельная реальность.

Это был прямой удар по атомизму Вундта. Если мысль не сводится к ощущениям, значит, сознание не состоит из элементарных «кирпичиков». Значит, программа разложения психики на атомы обречена.

Спор с Вундтом

Вундт отреагировал резко и эмоционально. Он назвал вюрцбургские эксперименты «псевдоэкспериментами», а их отчёты — продуктом внушения со стороны экспериментатора. По его мнению, испытуемые просто не замечали своих образов из-за плохой тренировки или описывали не то, что нужно. Он настаивал: если бы наблюдение было правильным, образы были бы обнаружены.

Кюльпе и его ученики возражали: их испытуемые были так же хорошо тренированы, как и вундтовские. Разница не в тренировке, а в том, что они описывали реально происходящее, а не то, что им положено было видеть согласно теории.

Но дискуссия обнажила главное: интроспекция не даёт однозначных данных. Два человека — и тем более две школы — видят в одном и том же акте сознания разное. Один видит образы, другой — безобразное мышление. Нет внешнего критерия, чтобы решить, кто прав. Интроспекция оказалась не нейтральным окном в сознание, а методом, который сам формирует то, что «видит».

Значение открытия

Открытие безобразного мышления показало: психическое не равно наглядному. Существуют скрытые, неосознаваемые процессы, которые руководят мышлением. Сознание — это не вся психика, а лишь её верхушка. Под поверхностью протекают процессы, о которых человек не подозревает, но которые определяют ход его мыслей.

Это был мост к будущему:

· к психоанализу — бессознательное как источник мышления и поведения (Глава 5);

· к когнитивной психологии — мышление как обработка информации, происходящая за пределами осознания (Глава 7);

· к гештальтпсихологии — инсайт как результат неосознаваемой реорганизации поля восприятия (Глава 4).

Но одновременно это был и гвоздь в крышку интроспекции как научного метода. Если сознание не прозрачно для самого себя, если в нём есть скрытые процессы, недоступные самонаблюдению, то интроспекция не может быть главным инструментом психологии.

3.2. Проблема «наблюдателя» иэффект экспериментатора (Розенталь): почему один и тот же феномен описываютпо-разному

Исторический контекст

Психология всегда предполагала, что исследователь нейтрален. Он предъявляет стимулы, фиксирует ответы, обрабатывает данные. Он — объективный регистратор, не влияющий на то, что происходит в эксперименте. Испытуемый — объект, исследователь — инструмент, и инструмент этот считается стерильным.

Но уже в XIX веке появлялись данные, что это не так. Присутствие наблюдателя меняет поведение испытуемого. Позже это явление получило название эффекта Хоторна — по экспериментам на фабрике в США, где производительность росла от самого факта наблюдения, независимо от того, какие условия менялись. Люди работали лучше просто потому, что знали: за ними смотрят.

Но наиболее систематично проблему «наблюдателя» исследовал Роберт Розенталь во второй половине XX века. Его работы стали классикой методологии и показали, что исследователь — не нейтральный инструмент, а активный участник эксперимента, который неизбежно влияет на его результаты.

Эффект ожидания экспериментатора

Розенталь показал: если экспериментатор ожидает определённого результата, он непроизвольно влияет на поведение испытуемого — мимикой, тоном голоса, паузами, взглядом, едва заметными кивками. Это происходит без осознания. Экспериментатор не хочет влиять, он хочет быть объективным, но его ожидания «просачиваются» через невербальные каналы и формируют поведение испытуемого.

Классический эксперимент Розенталя:

· Студентам-экспериментаторам раздали крыс для обучения лабиринту.

· Одним сказали: «Ваши крысы — генетически умные, специально выведенные для быстрого обучения».

· Другим сказали: «Ваши крысы — генетически глупые, выведенные для медленного обучения».

Результат оказался поразительным: «умные» крысы обучались значительно быстрее, чем «глупые». Но на самом деле все животные были одинаковыми — обычные лабораторные крысы без каких-либо генетических различий. Разница была только в ожиданиях людей, которые с ними работали.

Студенты, которые верили, что их крысы умные, обращались с ними мягче, терпеливее, давали больше времени на освоение лабиринта, — и крысы действительно учились быстрее. Студенты, которые верили, что их крысы глупые, были менее терпеливы, более напряжены, — и их крысы учились медленнее. Ожидание сработало как самоисполняющееся пророчество.

Эффект Розенталя–Якобсон в школе

Позже Розенталь и его коллега Леонор Якобсон воспроизвели тот же эффект в школе. Учителям начальных классов назвали случайно выбранных детей «потенциальными интеллектуальными звёздами», которые, согласно результатам тестирования, должны в ближайший год показать резкий скачок в развитии. На самом деле эти дети были выбраны по жребию и ничем не отличались от остальных.

Через год эти дети действительно показали значительно больший прирост IQ, чем их одноклассники. Ожидание учителя сработало как самоисполняющееся пророчество. Учителя, сами того не замечая, уделяли «звёздам» больше внимания, давали им больше обратной связи, больше возможностей ответить, — и дети расцвели.

Что это значит для интроспекции?

Если на отчёт испытуемого влияет даже неосознанное ожидание экспериментатора, то данные интроспекции не просто ненадёжны — они заражены социальным контекстом. Нельзя отделить «чистое переживание» от ситуации, в которой его описывают. Любой отчёт о внутреннем опыте — это не просто отражение того, что происходит в сознании, а продукт взаимодействия между испытуемым и экспериментатором.

Отсюда — фундаментальный вывод: психическое не существует как изолированный объект. Оно всегда дано в отношении, в диалоге, в поле ожиданий. Психика — не вещь в себе, а процесс, разворачивающийся между людьми. Это станет центральной темой Части III (контекст) и Части IV (терапевтические отношения).

Практическое следствие

Для психологии это означало необходимость разработки методов, которые минимизируют влияние наблюдателя. Отсюда — стандартизация процедур, двойной слепой метод (когда ни испытуемый, ни экспериментатор не знают, какая гипотеза проверяется), автоматизация предъявления стимулов. Всё это — попытки «спрятать» наблюдателя, сделать его влияние минимальным.

Но полностью устранить это влияние невозможно. Психология всегда имеет дело с человеком, который знает, что его изучают. И это знание — часть самого феномена.

3.3. Джеймс и поток сознания:призыв к функционализму (не что есть сознание, а зачем оно нужно)

Исторический контекст

Пока в Европе кипел спор между структуралистами и Вюрцбургской школой, в Америке зрела альтернатива. Уильям Джеймс (1842–1910) — философ, психолог, старший брат писателя Генри Джеймса — сформулировал подход, который стал основой американского функционализма и оказал огромное влияние на всю последующую психологию.

Джеймс был не кабинетным учёным, а человеком, который соединял в себе глубину философа и практическую хватку экспериментатора. Он создал первую в США психологическую лабораторию в Гарварде, написал монументальный труд «Принципы психологии» (1890), который до сих пор читается как живой, не устаревший текст. И он предложил радикально новый взгляд на предмет психологии.

Поток сознания

Джеймс отверг атомизм Вундта. Сознание, писал он, не складывается из «кирпичиков» — ощущений и образов. Оно непрерывно, как река. Оно течёт, переливается, меняется. Вы не можете разрезать его на отдельные элементы, как не можете разрезать воду.

Отсюда — знаменитый термин «поток сознания» (stream of consciousness), который позже перешёл в литературу (Марсель Пруст, Джеймс Джойс, Вирджиния Вулф). Этот термин — не метафора, а точное описание природы психического.

Джеймс выделил четыре свойства потока сознания:

1. Непрерывность. Нет «атомов», есть переходы. Одно переживание плавно перетекает в другое. Даже когда мы спим, поток не прерывается — он меняет своё течение.

2. Избирательность. Сознание всегда о чём-то. Оно отбирает, фильтрует, направляет внимание. Из множества стимулов оно выбирает одни и игнорирует другие. Сознание — это не пассивное зеркало, а активный селектор.

3. Субъективность. Сознание принадлежит конкретному «Я». Мои переживания — это мои, они не могут быть переданы другому. Каждое сознание — уникальная вселенная.

4. Изменчивость. Нельзя дважды войти в одно и то же переживание. Каждое новое переживание — новое, даже если оно кажется похожим на прежнее. Сознание — это не повторение, а непрерывное творчество.

Функционализм: не что, а зачем

Главный вопрос Джеймса — не «из чего состоит сознание», а «какую функцию оно выполняет?». Он вдохновлялся дарвиновской теорией эволюции: психика — это орган выживания. Сознание появилось потому, что оно даёт преимущество — позволяет выбирать, планировать, адаптироваться к меняющимся условиям.

Психика — это не роскошь, а инструмент адаптации. Животное без сознания — это машина, реагирующая на стимулы. Животное с сознанием — это существо, способное предвидеть, выбирать, учиться на опыте. Сознание — это эволюционное преимущество.

Поэтому психология должна изучать:

· как психика помогает человеку приспосабливаться к среде;

· как она работает в реальных ситуациях, а не в искусственной лаборатории;

· индивидуальные различия, а не только универсальные законы.

Вундт искал общие законы психики, одинаковые для всех. Джеймс интересовался различиями: почему один человек справляется с трудностями, а другой ломается? Почему один учится быстрее, а другой медленнее? Эти вопросы вели к прикладной психологии — тестам, педагогике, психологии труда.

Теория эмоций Джеймса–Ланге

Джеймс сформулировал теорию эмоций, которая стала одной из самых влиятельных и одновременно самых спорных в истории психологии. Он перевернул привычное представление о связи между телесным и эмоциональным.

Обычно мы думаем: мы плачем, потому что печальны; мы дрожим, потому что боимся; мы убегаем, потому что видим опасность. Джеймс предложил обратное: мы печальны, потому что плачем; мы боимся, потому что дрожим; мы убегаем, потому что уже начали убегать.

Согласно Джеймсу, эмоция — это восприятие телесной реакции. Сначала происходит телесное изменение (сердце бьётся быстрее, дыхание учащается, мышцы напрягаются), и только потом сознание воспринимает эти изменения и называет их «страхом» или «гневом». Не тело следует за эмоцией, а эмоция следует за телом.

Датский физиолог Карл Ланге предложил похожую теорию почти одновременно, поэтому она получила название теории Джеймса–Ланге. Эта теория станет важным элементом в работе с паникой: если изменить телесное, изменится эмоциональное. Успокойте дыхание, расслабьте мышцы, замедлите сердцебиение — и страх отступит. Это, как мы увидим в главе о терапии паники, не всегда так просто, но направление верное.

Наследие Джеймса

Джеймс предвосхитил:

· бихевиоризм — интерес к поведению как функции психики;