Сволочь

Аполлон Севастьянович, поставив недопитый кофей на перила крыльца, вышел во двор в исподнем да в халате, наброшенном кое-как, — роскошь, которую он дозволял себе исключительно по утрам, покуда куры да Бушенька оставались единственными свидетелями его неприбранного вида. Подле поленницы лежало бревно — то самое, что третий год дожидалось топора и всё никак не могло дождаться, самому же ему заразе не хотелось расколоться, вот жеж ленивая деревяшка. Оно за эти годы тут обжилось, и служило теперь скорее скамьёй, несмотря на то что официального приказа на бумаге по этому поводу не значилось. На эту скамью ротмистр и опустился, щурясь на солнце, когда во двор, поскрипывая новыми, ещё не разношенными сапогами, вошёл молодой поручик — из тех, что заглядывают будто по делу, а на самом деле за компанией и, чего уж скрывать, за свежей сплетней.

— Аполлон Севастьянович, доброго утречка! Не откажете в минутке?

— Отчего ж отказать, — Чадский подвинулся на бревне, освобождая место, — садись, коли пришёл, всё одно вижу — не с пустыми руками ты, с языком чешущимся.

Поручик присел, повертел в руках фуражку и, помявшись для приличия сколько положено, выложил наконец всё как на духу:

— Штабс-ротмистр Дробышев, служивший в соседнем эскадроне, вчера вызвал на дуэль некоего помещика за неосторожное слово о его сестре, а нынче поутру от вызова отказался, сославшись на подагру, которой у него отродясь не бывало. Каков, а?! — поручик даже привстал от возмущения. — Честь фамильную защищать кинулся, а как до дела дошло — подагра у него! У молодого человека, заметьте, подагра!

Чадский слушал, покачивая ногой в шлёпанце, и на лице его читалось то особое, смакующее внимание, с каким иные слушают не столько содержание сплетни, сколько музыку собственного будущего суждения о ней.

— Ну что тебе сказать, братец, — произнёс он наконец, сняв пенсне и протирая запотевшие линзы полой халата, отчего сощуренные глаза его сделались вдруг по-детски беззащитными, — люди вообще делятся на два сорта: одни готовы за честь голову положить, а другие только языком плясать горазды, покуда дело не дойдёт до кулака или до пистолета. Дробышев твой, стало быть, из вторых. Такой человек — он как несвежая говядина: с виду будто бы ничего, а поднеси поближе — сразу разит.

— Вот и я говорю! — обрадовался поручик поддержке.

— А ты сам-то, — прищурился вдруг Чадский, водружая пенсне обратно на переносицу, — вызвал бы кого на дуэль, случись оскорбить кто твою сестрицу?

Поручик на миг замялся, соображая, что вопрос этот отчего-то из простого сделался неудобным, но, не найдя, куда деваться, всё же выдавил:

— Вызвал бы, само собой.

— Ну вот и славно, — Чадский хлопнул его по колену со всей дури, — тогда и осуждай себе на здоровье, тебе можно. А мне, брат, недосуг чужие подагры разбирать, у меня своих дел по горло.

Поручик, впрочем, не заметил в этих словах ничего, кроме одобрения, откланялся довольный и зашагал прочь — разносить дальше по гарнизону мнение ротмистра, которое уже через час обрастёт подробностями настолько, что и сам Чадский его не узнает.

И обрастать оно начало, надо сказать, немедленно. Не успел поручик отойти от чадского двора и полусотни шагов, как навстречу ему попался вахмистр, направлявшийся куда-то с пустым ведром, и, разумеется, не мог молодой офицер не остановиться, не мог не почесать языком.

— Слыхал про Дробышева? — оживился поручик, уже сам себе не заметив, как история под его же языком принялась расти. — Помещика на дуэль вызвал, а нынче отказался — ноги, говорят, отнялись, ходить не может вовсе, паралич! Так и говорит!

— Паралич?! Да он же намедни на смотру гарцевал, я сам видел!

— То-то и оно, что гарцевал, — поручик, уже увлечённый собственным пересказом, ничуть не смутился нестыковкой, — а нынче, стало быть, разбил его удар от волнения, врачи говорят — верное дело от нервенного потрясения. А Чадский говорит, что он трус, и таких убивать надобно.

— Час от часу не легче! — вахмистр покачал головой, и, подхватив ведро, поспешил дальше — разносить уже свою версию, ещё на полтона мрачнее прежней, ибо таков уж закон всякой сплетни: она, как снежный ком, не может катиться и не расти.

А ротмистр, оставшись один, поднялся с бревна, отряхнул полу халата и направился к загородке, где, всхрапывая и переступая, дожидалась его Бушенька.

— Ну что, красавица, — заговорил он с ней ласково, как иной мужчина говорит разве что с младенцем или с любимой женщиной, — соскучилась небось? А я вот тут сижу, чужие подагры разбираю, а мог бы к тебе сразу выйти. Прости меня, дурачка, ради Бога.

Он потрепал её по холке, провёл ладонью по тёплой шее, и Бушенька в ответ доверчиво боднула его лбом в плечо — жест, которым лошади, за неимением слов, объясняются в привязанности не хуже иного человека, а после, не удовлетворившись одной лаской, боднула его ещё раз, будто напоминая, что ротмистр ей задолжал нежностей ещё со вчерашнего вечера.

— Аполлон Севастьянович! — донеслось с крыльца зычным, привыкшим к перекрикиванию базара голосом. — Идите чай пить, батюшка. Самовар кипит, а хозяин прохлаждается — где это видано!

Чадский, не отрываясь от любви всей своей жизни, досадливо поморщился, как человек, которого оторвали от занятия куда более приятного, чем всё, что могло ждать его в доме, и, не оборачиваясь толком, бросил через плечо:

— А ну пошла прочь, не до тебя!

Под ногой ему подвернулся мелкий серый как пепел камень, и он, не глядя, бросил его в сторону крыльца. Камень ударился о стену в трёх шагах от Агафьи Мокеевны, и чуть не выбил стекло. Она дёрнулась как от разряда тока, потом фыркнула да скрылась обратно в дверях.

Отпустив таким образом накопившуюся досаду по назначению, Чадский тотчас переменился в лице и снова обратился к лошади уже совсем другим тоном, который предназначался ей одной:

— Ты уж извини, голубушка, но идти надобно, чай мой стынет, а я, признаться, чаю люблю чуть ли не так же, как тебя, хоть и не признаюсь в этом при свидетелях.

И, ещё раз потрепав Бушеньку по холке и поцеловав её в нос, отправился наконец чаевничать с улыбкой лице, как и полагается беспечному человеку, сделавшему доброе дело и напрочь позабывшему, что минутой раньше он согрешил.

В столовой его дожидалась Агафья Мокеевна — тучная, немолодая, с руками, которые за долгую службу разучились, кажется, делать что-либо медленно. Утреннее солнце падало наискось через занавеску, дробясь пятнами по клеёнке, а сама горница пахла ещё вчерашним хлебом и свежей мятой, которую кухарка неизменно клала в заварку, невзирая на то, любит хозяин мяту или нет, во всяком случае, спросить его об этом за все годы службы ей в голову не приходило. Она разлила чай, придвинула розетку с вареньем — вишнёвым, сделанным из ягод, оставшихся от срубленного год назад в их губернии огромного вишнёвого сада, но сваренным с тем расчётом густоты, что и через год не засахарилось, и, глядя, как ротмистр без лишних церемоний зачерпывает ложкой сразу с горкой, произнесла вдруг, ни с того ни с сего, будто отвечая на какой-то давно заданный вопрос:

— Кто малым не насытится, того и большим не ублажишь.

Сказано это было без всякого укора, тем ровным голосом, каким говорят вещи, давно передуманные и оттого лишённые всякой запальчивости, и Чадский, не сразу сообразив, к чему это сказано — то ли к варенью, то ли к нему самому, то ли вовсе ни к чему конкретному, — только хмыкнул неопределённо и потянулся за вторым куском хлеба.

— Мудрено у тебя всё выходит. И к чему ты это?

— Не мудрено, а привычно, — отозвалась та, убирая самовар подальше от края стола, — иная мудрость от бабки достаётся, а иная — от долгой жизни при плите. Обе, чай, не хуже книжной.

Спорить с этим Чадский не стал не потому, что нечего было возразить, а потому, что возражать кухарке казалось ему делом настолько же безнадёжным, как спорить с валенком.

— А кстати, — вспомнил он вдруг, отставляя чашку, — сегодня Фёдор Игнатьевич обещался быть. Так ты уж того... не хлопочи особо, я сам управлюсь.

Агафья Мокеевна замерла со скатертью в руках, глядя на него, как глядят на человека, объявившего о намерении лично подковать лошадь, выпив перед этим литр водки, или самому себе вырвать зуб, имея в распоряжении нитку и всю ту же кобылу.

— Сами, батюшка?! Да куда ж вам самим, а на что я-то?

— Сказал — сам, значит сам, — отрезал Чадский. — Друг ко мне придёт, не абы кто. А готовить я, чтоб ты знала, умею получше иного повара столичного, только всё лень одолевает обыкновенно. А нынче не одолевает. Потому что… А леший его знает почему. Только не одолевает! И всё тут.

Кухарка, горько вздохнув, всё же уступила и, поворчав для порядка про то, что «мужчине на кухне не место, разве что за столом», удалилась восвояси, предоставив ротмистру полную свободу действий на его же собственной территории.

Пополудни, отправившись по каким-то своим ротмистерским делам, Чадский столкнулся на углу возле почтовой конторы с Провом Прововичем Кислым, который, судя по выражению лица, находился в том особом состоянии духа, когда хоть убей, но решительно необходимо на кого-нибудь излить накопившееся, а под руку, как назло, попадаются одни только приличные люди, при которых изливаться неловко.

— Аполлон Севастьянович, дорогой, — накинулся он с ходу, едва завидев ротмистра, — я и не думал вас увидать! Что делается! Дробышева-то, сказывают, паралич разбил, лежит бревном, ни рукой, ни ногой! А вы, говорят, его убить хотите!

При слове «убить» Чадский чуть заметно повёл плечом, а глаза поспешили выбраться из орбит.

— Пров Провович, дорогой мой, у Дробышева всего и было делов, что от дуэли отказался, придумав себе подагру. Я это доподлинно знаю, от первого лица, можно сказать, слышал. А остальное — ерунда!

— Да ну! — Кислый даже остановился посреди тротуара, отчего шедшая следом торговка с корзиной едва не налетела на него сзади и разразилась в его адрес непечатным, впрочем, негромким, замечанием. — А мне уж три человека сказывали про паралич, один даже клялся, что доктора вашего, Терпигорева, к нему на дом вызывали! Кто-то сказал, что вы и вовсе уже беднягу застрелили, мол, он паразит на теле человечества, слабое звено.

— Ну если говорят, значит застрелил, — покачал головой Чадский, нежелания углубляться далее в чужие домыслы.

— Совсем? — провизжал своим пилой-голоском Кислый.

— Что совсем?

— Ну, совсем застрелили?!

— Да.

Кислый стих и, словно протухший лимон, готовился уже пасть ниц на мостовую и валяться там, пока не выбросят, — он был разбит. Но Аполлон Севастьянович сжалился.

— Пров Провович, повторять всякую небылицу — это каждый горазд. Все детали — бред. Я никого не убивал, не тратьте время попусту. Вы лучше пирог с брусникой попробуйте у Пашки в лавке. Первый сорт!

— Да я разве от радости повторяю! — Кислый всплеснул руками с прежним своим негодованием, которое, впрочем, тут же и погасло, сменившись более привычной ему тревогой за общее положение дел. — Просто раз уж такое творится, что здорового человека в паралитики за один день записать могут, так чего ж удивляться, что и с грабителями этими никто разобраться не может! Ну ничего! Англичане разберутся!

— А вы и про этих двух сыщиков уже слышали байку?

Кислый скривил лицо.

— Сами вы байка! Прибыли к нам в город, я их видел! Своими глазами!

Он их не видел.

— Пров Провович, вы уверены?

— А вы уверены, что я стою перед вами?! — он вытянулся во весь рост и ладонью обвёл себя. — Да! Да простит Господь мою душу, да! Пусть меня молния ударит, если это не так! — тут он остановился, и сразу по двум причинам. Во-первых, осознал, что перегнул с театральностью. Во-вторых, испугался, не ударит ли его молния за ложь. Но, глянув на небо и успокоившись, он тут же продолжил: — Они из Лондона к нам приехали ради сего дела, а заодно, может быть, выяснят отчего у Демьяна квас кислый! Так-то!

Тут уж не сдержался и сам Чадский, коротко хохотнув, — редкий случай, когда чужое ворчание вызывало у него не снисходительную усмешку, а самый настоящий смех.

— Вы, Пров Провович, свой квас в это дело не путайте, тут своя, отдельная трагедия. Там не по поможет никто. Тут дело в призме, — он тыкнул на своё пенсне. — Квасок-то отменный!

Кислый лопнул, и, взорвавшись жёлтыми ошметками, разлетелся по улице.

— Сами вы отменный! Точнее… Ну вы поняли! В общем! До встречи! Чао!

Развернувшись, он и двух шагов не прошёл, как споткнулся и, выругавшись коротко и придя в себя, схватил булыжник и накричал на него:

— Одна оказия на другую садится, как блохи на собаку! Тьфу на тебя!

Тётка с корзинкой на той стороне улицы уж думала, кинет булыжник, зараза ирод поганый, ан нет. Покричал на виновника, да на место положил. Вот что значит не вспыльчивый, контролирующий себя человек.

Он отправился искать себе новую жертву для изложения накопившихся тревог, а Чадский свернул на другую улицу, всё ещё посмеиваясь про себя. День покатился дальше своим обычным, ничем не примечательным чередом, если не считать того, что к вечеру слух о Дробышеве успел обрасти уже четвёртой версией, в которой фигурировала, по мнению одной особенно впечатлительной старушки, самая настоящая цыганка, наложившая проклятие на род Дробышевых ещё в прошлом году.

К вечеру, когда солнце уже клонилось за крыши и в горнице запахло дымком от растопленной плиты, Чадский, повязав фартук поверх мундира — деталь, за которую любой из его сослуживцев не преминул бы поднять его на смех, доведись им это увидеть, — принялся за дело. Он крошил овощи неровными, но щедрыми кусками, пробовал бульон с ложки чаще, чем того требовала необходимость, и на одном таком пробовании досадливо крякнул: пересолил.

— Экая незадача, — пробормотал он себе под нос, оглядываясь, будто опасаясь, что кто-то мог стать свидетелем этого позора, и, не растерявшись, кинул в котёл сырую картофелину целиком. Он слышал где-то, что картошечка умело вытягивает лишнюю соль, — а после, довольный найденным решением едва ли не больше, чем если бы вовсе не оплошал, снова замурлыкал под нос — уже не ту, вчерашнюю песенку, а какую-то новую, тут же, видно, и сочинённую:

Картошка соль возьмёт себе,

Не будет стыдно мне нигде,

А кто пересолил в сердцах,

Тот не лопух и не дурак!

Пел он это фальшиво и невпопад по размеру, зато с таким удовольствием, что и профессиональная певица могла бы ему позавидовать в искренности, если не в точности попадания в ноту.

Тем временем, покуда ротмистр колдовал над кастрюлей, на другом конце города, у лавки некоего мещанина, собралась кучка зевак из тех, что готовы обсуждать любое происшествие с горячностью, обратно пропорциональной степени своей осведомлённости.

— Слыхал, что Сычов давеча учинил?

— Мало ли что Сычов учиняет, — отозвался сиплый мужичок, не оборачиваясь, — что ни день, то новость, одна другой чернее.

— Да нет, ты погоди, ты этого не слыхал, может! Пелагею Хомутову знаешь? Вдову, что на Кузнечной жила?

— Ну, знаю. И что с ней?

— А то, что дом её последний, да коровёнку в придачу, за долг забрал. Старуха на коленях у порога валялась, прощения умоляя.

— А он?

— А люди его ударили её ногой по голове, так та и сознание потеряла. Соседи говорят, стояла потом среди улицы, гола-голёшенька, в чём мать родила, и голосила, что через три дома слышно было.

— И куда ж она теперь?

— В могилу. Умерла Пелагеюшка. Царствие ей небесное!

Собеседник помолчал, покачал головой и зажмурился. Если читатель уже приготовился по привычке усомниться, — дескать, мало ли что люди на улице друг другу перескажут, — спешу заверить: это как раз тот редкий случай, когда всё сказанное — чистая правда, без всякого прибавления. Вообще же с Сычовым вышла презанятная штука: что ни выдумай про него самого страшного, самого чёрного — а действительность возьмёт да и превзойдёт всякую выдумку, так что самая жуткая байка рядом с тем, что он творил взаправду, смотрится мелкой медной монеткой подле полновесного рубля.

И тут разговор вернулся опять к теме ограбления, облачившись между тем в новые, ну просто-таки неприличные подробности.

— А слыхали, — начал один, — будто из самого Петербурга сюда трёх агентов прислали из охранки!

— У нас своих специалистов мало, что ли? — заверещал рыжий парнишка.

— Так-то столичные люди, — важно пояснил первый, вздёрнув указательный палец, — значит дело, вишь, хитрое, тонкое, требует особого ума, не нашего с тобой уездного разумения.

— Бред какой-то, — вмешался третий, — нечего им ерундой в нашей дыре заниматься.

— Мы — дыра?! Это у тебя в башке дыра! — вспыхнул четвёртый, доселе не участвовавший в разговоре, но тотчас нашедший в нём повод для собственной обиды. — Да у нас, если хочешь знать, три церкви, гимназия, площадь мощёная да мост новый, куда ж тебе ещё, свинорылый ты гусь?

— Это я свинорылый?! Сюда пошёл. Кирпич об морду сломаю тебе, она у тебя будет хуже, чем у свиньи, помёт ты осиный, плешь вонючая!

— Давай, иди сюда! А-а-а!

Мальчонка лет десяти, вертевшийся тут же подле взрослых в надежде чему умному у них поучиться или хотя бы выклянчить у кого пятак, уловил из всего разговора одно только слово «агенты охранки» и, не будучи твёрд в познаниях об устройстве полиции, поспешил домой с известием, что в город едут не то английские шпионы, не то, того хуже, турецкие охранники, и что мать его давеча зря ругала за разбитое окно, потому как теперь, того гляди, будет не до окон вовсе. Убьют всех и баста! Мать, впрочем, быстро вернула сына с небес на землю подзатыльником и напоминанием про недоеденную кашу, так что судьба города в его изложении дальше материнской кухни не распространилась. Очередной очаг спорыньи слухов был потушен маленькой бледной женской ладошкой.

Спор о том, дыра ли город или не дыра, превратившийся в дискурс о свиных и прочих рылах, давно перешёл в потасовку, та в свою очередь перетекла в массовую драку, драка в Ледовое не по сути, но по масштабу побоище, а побоище своим чередом ушло в братание и попойку. Правды не было найдено, и мы, за неимением иных сведений о расследовании ограбления, тоже оставим этот предмет в покое, тем более что к ужину у Чадского он не имел ровным счётом никакого касательства.

Сочинилась вдруг новая песня и полилась из пухловатых спрятанных под усами уст ротмистра прямо в кастрюлю: