"Духи и Духи"

На берегу, в камышах, сидела русалка.

Та самая. С чешуйчатой кожей и перепончатыми пальцами. Та самая, что утащила бабушку Машу в омут семьдесят лет назад. Сидела, свесив ноги в воду, и расчёсывала волосы гребнем из рыбьей кости. Волосы длинные. Зелёные. Мокрые. Блестящие на солнце, как чешуя.

Я замер. Лада — нет.

— Здравствуй, сестрица, — сказала Лада. Спокойно. Как соседке через забор. Как будто каждый день видит русалок. А может, и видит. Каждый день.

Русалка подняла голову. Посмотрела на меня. И я почувствовал, как по спине пробежал холод. Не страх. Узнавание. Как будто она смотрела не на меня, а сквозь меня. Видела всё. Каждый приворот. Каждую бабу, мою страсть к деньгам и славе. Каждую бутылку вискаря, и каждую ложь. Каждую измену и порево в клубных туалетах и на заднем сиденьи перед Новодевичьим. Каждый рабочий мой день наполненный жадностью, лицемерием и неверием всем и даже самому себе.

Русалка сказала что-то гортанно крякающе. Я не понял слов. Но Лада ответила:

— Он не из наших, но в сердце моём. Не серчай сестрица.

Русалка посмотрела на меня ещё раз. Долго. Внимательно. Как оценивают. Не тело. Не лицо. Душу. И нырнула. Бесшумно так. Как будто её не было. Только круги по воде. И запах такой терпкий, - рыбный...

— Она спрашивает, зачем ты тут, — перевела Лада. — Я сказала, что не знаю. Что ты сам не знаешь. Что тебя река привела.

Лада улыбнулась и добавила.

— Русалки не верят. Русалки знают. Она знает, зачем ты тут. Даже если ты это не не ты.

Мы шли дальше. Лада показывала мне мир, в котором она жила. Не мир из книг, не мир из телевизора, не мир из интернета. Мир, в котором у каждой коряги есть имя. У каждого камня — память. У каждой реки — характер и беда.

Вот этот валун у воды — тут Водяной сидит, когда луна полная. Не злой. Просто тяжёлый. Не любит, когда его тревожат. А вот эта ива, склонившаяся над ручьём, — тут Кикимора живёт. Не злая тоже. Просто одинокая. Плачет по ночам, и ручей от этого становится солёным. Если прислушаться в полночь, можно услышать. Не плач. Пение. Тихое. Горькое. Как колыбельная для того, кого некому укачать.

А вон там, за тем холмом, где три сосны растут в ряд, — там Духи бродят. И Лесунья с ними она не наша. Другая. Молодая ещё. Ей всего то двести лет. Она недавно пришла. Из-за Урала. У неё там своих не стало. Ходит. Смотрит. Привыкает. Не злая. Просто потерянная. Как я.

— А ты? — спросил я. — Ты откуда?

Лада остановилась. Посмотрела на меня. И в её изумрудных глазах я увидел что-то, чего не видел раньше. Не грусть. Не тоску. Что-то более глубокое. Как будто на дне колодца, куда не достаёт свет, лежит что-то тяжёлое и холодное. И это что-то — не камень. А память. О тех, кого больше нет.

— Из Сибирских лесов, — сказала она. — Давно. Мы шли долго. Нас было много. Род большой. Ворожеи, знахарки, те, кто с Духами говорит. Бабушки, матери, сёстры, тётки. Целый Род. Тридцать семь женщин. Тридцать семь голосов, которые знают язык леса, воды, огня и земли.

Она замолчала. Пошла дальше. Я за ней.

— Болезнь пришла, — сказала она, не оборачиваясь. — Не та, что тело ест. Другая. Та, что Духа ест. Пришла из городов. Из дыма. Из железа. Из того, что вы называете прогрессом. Из труб, которые плюют ядом в небо. Из дорог, которые режут лес на куски. Из проводов, которые висят над головой и гудят, как рой мёртвых пчёл. И стала косить. Не по одному. По десять. По двадцать. Бабушки уходили первыми. Тихо. Во сне. Как будто засыпали и не просыпались. Потом матери. Потом сёстры. Тётки. Дочери. Кто сильнее был — тот дольше держался. Но тоже уходил.

Она остановилась у дерева. Положила ладонь на кору. Как раньше. Но не для меня. Для себя. Как будто дерево могло утешить. Как будто кора тёплая, и под ней кто-то дышит, и это дыхание лечит.

— Остались мы. Я и мать. Катерина. Последние. Из всего Рода. Тридцать семь голосов. И два осталось. Мой и материн.

— А почему тут? Почему в этой избе?

Лада обернулась. И улыбнулась. Но улыбка была не радостная. Она была уставшая. Как улыбка человека, который шёл очень долго. И дошёл. И сел. И больше никуда не пойдёт.

— Потому что я не знаю другого мира, соколик. И не признаю его. Мне не нужен ваш мир. Ваши машины. Ваши телефоны. Ваши клубы, где вы друг друга ебёте в туалетах и называете это любовью. Ваши церкви, где бесы живут под куполами и называют это Богом. Ваши деньги, за которые вы продаёте друг друга. Ваши экраны, в которые вы смотрите вместо того, чтобы смотреть друг другу в глаза.

Она обвела рукой лес. Реку. Небо. Камыши. Валун. Иву. Берёзу, в которой дышал Лесовик. Муравейник с его царём и законами. Ручей, у которого нужно спрашивать разрешения.

— Вот мой мир. Тут Духи. Русалки, Лешие, Лесовик, Водяной. Кикимора. Они живые и ты их видел. Они настоящие и они тут. А ваш мир — пустой. Вы убили в нём всё живое и поставили вместо этого экраны. И сидите перед ними. И смотрите. И думаете, что живёте. А вы не живёте. Вы смотрите, как живут другие в этом экране.

Я молчал. Потому что нечего было ответить. Потому что она была права. И я это знал. Знал всегда. Но боялся признать.

Мы вернулись в избу к закату. Катерина уже поставила котелок. Пахло грибами и чем-то травяным, горьким, но приятным. Как лекарство, которое не хочется пить, но после которого становится легче.

Катерина посмотрела на меня. Впервые — прямо. Не как на больного. Не как на гостя. Как на человека.

— Видел? — спросила она.

— Видел, — ответил я.

Она кивнула. И больше не сказала ничего. Но в этом кивке было всё. Принятие. Ты видел мой мир. Ты не убежал. Ты не засмеялся. Ты не достал телефон, чтобы сфотографировать. Ты просто видел. И этого достаточно.

Глава 3

Ночью я не спал.

Лежал на своём топчане, укрытый оленьей шкурой, и слушал, как потрескивает костёр. Катерина спала на сундуке, отвернувшись к стене. Её дыхание было ровным, глубоким, как у человека, который не боится завтрашнего дня. Который прожил столько, что страх потерял смысл. Остался только покой. И береста в руках. И тихое посапывание.

Лада сидела у костра. Поджав ноги. В той самой белой рубахе. Расчёсывала волосы. Медленно. Гребень за гребнем. И каждый взмах был как маятник. Туда. Сюда. Туда. Сюда. И волосы падали на плечи, на спину, на колени. Чёрные. Густые. Живые. Блестящие в отблесках пламени, как река в лунном свете.

Я смотрел на неё. И она знала, что я смотрю. Не оборачивалась. Не смущалась. Просто расчёсывала волосы. И ждала. Чего? Не знаю. Может, меня. Может, утра. Может, того момента, когда тишина станет такой густой, что в ней можно будет утонуть.

— Лада, — сказал я. Тихо. Почти шёпотом.

Она не обернулась.

— Не спишь, кузнец?

— Не сплю.

— И я не сплю.

Тишина. Треск поленьев. Шум реки за стенами. Где-то далеко ухал филин. Где-то ближе шуршала мышь-полёвка. Мир дышал. Медленно. Глубоко. Как Лесовик в берёзе.

— Лада.

— Что, соколик?

— Зачем я тут?

Она обернулась. Посмотрела на меня. И в полутьме, в отблесках костра, её глаза были не изумрудными. Они были чёрными. Как омут. Как та река, где русалка сидела. Глубокие. Без дна. И в них не было ответа. Был только вопрос. Который она задавала мне. Молча. Без слов. Зачем ты сам думаешь, что ты тут?

— Я же тебе сказала. Судьба.

— А что это значит?

Она встала. Подошла ко мне. Медленно. Как кошка. Бесшумно. Присела на край топчана. И положила ладонь мне на грудь. Там, где сердце. И я почувствовал, как её пальцы нашли то место, где оно бьётся. И прижали. Не сильно. Нежно. Как прижимают бабочку, чтобы не улетела. Но и не раздавить.

— Это значит, что ты больше не уйдёшь, — сказала она. — Не сегодня. Не завтра. Не через неделю. Ты останешься. Пока не поймёшь, зачем ты тут. А может, и после.

— А если я пойму?

— Тогда решишь сам. Уйти или остаться. Но пока ты не понял — ты тут. И это не я тебя держу. Это река держит. Это лес держит. Это Духи держат. Я просто рядом.

Её ладонь была тёплой. Я чувствовал, как от неё идёт тепло. Не жар. Не огонь. Тепло. Как от печки зимой. Как от солнца в сентябре. Как от тела другого человека, который не хочет от тебя ничего. Который просто рядом. Который просто есть.

Я взял её руку. Прижал к груди. И почувствовал, как её пальцы дрогнули. Чуть-чуть. Едва заметно. Но дрогнули. И в этом дрогании было всё. Тридцать семь голосов Рода. Болезнь, которая выкосила их всех. Долгий путь из Сибирских лесов. Изба на берегу Пистайоки. Костёр. Полынь. Ромашки. Уха. И я, голый, обездвиженный. Привороженный, разрушенный, полностью потерянный. Приплывший по реке, как бревно сплавное, как щепка ненужная. Кого вода принесла и сказала: «Вот. Возьми. Он твой. Если хочешь».

— Лада.

— Что?

-- Иди ко мне

Она не засмеялась. Не смутилась. Не отвела глаза. Посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом. И так внимательно, как будто читала не моё лицо и взгляд. А что то несоразмерно дикое, оторванное от людей и времени то, что даже мне не принадлежит. Что-то, что я сам в себе не видел никогда. А она видела.

— Знаю и вижу твое желание которое ты и сам не ведал. Я видела его тогда, когда ты ещё рыбачил и я видела тебя стоя ельнике наблюдая за тобой, — сказала она. И твоя наковальня звенит уже с того часу, как ты прибыл сюда в эти края потому что душа твоя тебя сюда привела, суженный мой, сокол мой ясный.

И засмеялась шепотом. Тихо так, не звонко как раньше а как украдкой в школе во время уроков прилежная ученица опасающаяся укора учителя. И так мягко, как будто смех был не для меня, а для себя. Для очага и этой ночи. Для Духа леса, берёзе, который слышал всё и наблюдал.

А потом она наклонилась, и поцеловала меня не в губы. В лоб. Как мать целует ребёнка, или как сестра целует брата. И как женщина целует мужчину, которого не хочет потерять. Её губы были тёплыми, сухими, и горько пахли полынью с ромашками. И чем-то ещё незнакомым, чему нет имени в моей памяти.

И я уснул. Не от трав. Не от усталости. От того, что впервые за много лет мне было не страшно.

На четвёртую ночь я не спал. И Лада не спала. И мы не говорили.

Катерина ушла к реке. Сказала: «Проведаю ставни». И не вернулась до утра. Может, ставни проведывала. Может, с Водяным говорила. Может, просто сидела на берегу и слушала, как вода несёт свои воды на север. В бесконечность. В леса, где нет ни мобильной связи, ни интернета, ни чертовых пробок со смогом и патрулями.

Лада пришла ко мне сама. Тихо. Бесшумно, как кошка, сев на край топчана. И стала медленно расстёгивать свою рубаху. Медленно. Пуговица за пуговицей. Не торопясь. Не играя. Не соблазняя. Просто тихо снимая глядя мне в глаза, понимая всю силу власти надо мной и временем в это мгновение. Снимала как снимают одежду, когда жарко, когда больше не нужно прятаться и когда ты дома.

Рубаха упала. И я увидел всю её красоту уже не через ткань. Не в отблесках костра. А всю белую, тёплую, и такую живую и трепетную как пламы свечи. С родинкой на левом плече. С тонким шрамом на рёбрах, и с тяжёлой грудью, которая качалась в такт дыханию. Со шрамом над грудью, над которой была еле заметная полоска — след от чего-то давнего похожего на колотую рану. От чего — не спросил. Не нужно. У каждого есть шрамы, и родинки. Ведь это карта карта жизни. Карта тела. Карта того, кто ты есть и где ты был

Она легла рядом. И я обнял её. И она была тёплой. И пахла полынью. И ромашками. И рекой. И дымом. И чем-то ещё, чему нет имени. Чем-то, что бывает только у женщин, которые живут не в городе. Которые спят на оленьих шкурах. Которые расчёсывают волосы у костра. Которые говорят с русалками. Которые просят разрешения у ручья. Которые знают имя каждого дерева и характер каждого камня.

Мы были медленными, не спешными. И мне не нужно было торопиться как в клубном туалете или заднем сиденье авто, и не как с Леной, приворожённый, одурманенный, потерянный.

А как в первый раз. Как будто до этого ничего и никого не было. Как будто все те бабы — Катя, Света, Ирка, Лена, многие десятки других, безымянных, — были не со мной. Были с кем-то другим. с кем-то, кто жил до меня. И я начался здесь. В этой избе, и на этой шкуре. С этой женщиной, которая пахнет полынью и говорит русалкам «здравствуй, сестрица».

Лада дышала глубоко, ровно. Как река за стенами, как лес вокруг ночью. И каждый выдох — как откат. И я двигался не торопясь, не доказывая что дескать смотри ёпть как я могу. Не трахая! А любя, впервые в жизни и по-настоящему. Находясь при трезвом уме и памяти а не в пьяном угаре куражась от клуба к клубу.

Влюблённый мужчина не умеет врать и лицемерить, он не притворяется. Он просто любит. Лада прижалась ко мне всем телом и прошептала:

— Вот теперь ты тут, соколик. Вот теперь ты здесь.

И я уснул. И не снилось мне ничего. Впервые за двадцать лет.

Утром я проснулся. Лады рядом не было. Костёр догорал. В избе пахло дымом и травами. Я лежал и смотрел в потолок. На чёрные брёвна, н гирлянды сушёной рыбы. На мешочки с травами. На ведро-дымоход, перевёрнутое кверху дном.