Книга 1: «Первый дождь» (The First Rain)

— Ноль, — повторил человек, уже мягче, устало.

— Молчу.

Повисла пауза — не пустая, а рабочая, оценивающая, из тех, в которые двое незнакомцев в мёртвом мире прикидывают друг друга: опасен, не опасен, что за душой, куда идёт, разговор шёл, как разведка, а не как обмен, каждый выкладывал по крохе и смотрел, что отдадут в ответ, и не отдавал больше, чем получил.

Илья это чувствовал кожей: он вырос в деревне, где меняли яйца на гвозди и не любили тех, кто торопится, и знал, что кто первый выложит всё, тот и проиграл.

— Алексей, — сказал наконец человек. Просто имя, без фамилии, без «бывший такой-то», без истории. — Его зовут Ноль. Не спрашивай почему, он сам не помнит, а если и помнит — врёт.

— Помню, — вставил дрон. — Просто версия обидная.

— Илья, — представился Илья.

— Откуда идёшь, Илья?

— С востока. Деревня там была. — Он запнулся, но на этот раз не от лжи, а оттого, что слово «была» встало поперёк горла. — Сейчас нет.

Алексей кивнул — не сочувственно, а деловито, как отмечают факт; он вообще, заметил Илья, кивал часто, короткими движениями, будто ставил галочки в невидимом списке.

И ещё одно: он тихо напевал — не сейчас, не при разговоре, но в паузах, когда думал, из него выходила мелодия, без слов, без начала и конца, короткая петля из четырёх-пяти нот, повторявшаяся и повторявшаяся, и Алексей, кажется, сам её не замечал, как не замечают собственного дыхания.

Илья заметил, и почему-то от этой мелодии, тихой, безобидной, ему стало холоднее, чем от дрона с эмблемой «Архоса».

На запястье у Алексея были часы — старые, механические, с потрескавшимся стеклом, и стрелки на них стояли, застыли на без четверти три, и по слою пыли, и по тому, как ремешок вытерся до белизны, видно было, что стоят давно, годы, а человек всё равно носит, каждое утро застёгивает, будто время для него остановилось именно тогда, без четверти три какого-то давнего дня, и он решил остаться там навсегда.

— Часы стоят, — сказал Илья, и тут же пожалел — не его дело.

Алексей глянул на запястье так, словно впервые увидел.

— Стоят, — согласился он. — Пять лет уже. Или шесть.

— Зачем носишь?

— Зачем ты носишь то, что в сумке?

Илья замер: он ничего не говорил про сумку, про амулет, ни слова, — и всё же Алексей смотрел на него своим скользящим взглядом мимо-и-сквозь, и в этом взгляде было понимание, от которого хотелось встать и уйти, потому что люди не носят с собой в пустошах ничего лишнего, значит, если носят — то не лишнее, значит, у каждого есть своя вещь, тёплая на ощупь, которую держат при себе не потому, что она нужна, а потому, что без неё нельзя.

— Понял, — сказал Илья тихо. — Не буду больше.

— Да спрашивай. Просто знай: у всех тут по такой штуке, одна на человека. Он, — Алексей кивнул на дрон, — думает, это глупость. Сентиментальность. Балласт.

— Я думаю, — поправил Ноль, — что балласт помогает не всплыть. Иногда всплыть — хуже, чем утонуть. Так что носите на здоровье.

Илья невольно усмехнулся — впервые, кажется, за три дня, коротко, криво, и тут же осёкся, будто смех в таком месте был чем-то неприличным, но Алексей тоже дёрнул уголком рта, и что-то между ними чуть ослабло, отпустило на пол-оборота, как отпускает пружина, которую перестали крутить.

— Куда идёшь, Илья? — спросил Алексей во второй раз, теперь по-другому, не как часовой, а как попутчик.

И вот тут Илья решил: хватит меняться крохами.

Он устал считать, кто сколько выложил, три дня он не говорил ни с кем живым, три дня носил в себе то, что распирало изнутри, и если он не скажет сейчас, при этом чужом человеке с застывшими часами и его дроне-перебежчике, то, может, не скажет уже никогда, потому что дальше пустошь, а пустошь слушает молча.

— В Сектор Один, — сказал он.

Алексей не переспросил, не удивился, только чуть склонил голову набок.

— Далеко собрался.

— У меня семья пропала. Три дня назад. Жена, двое детей. — Слова пошли тяжело, но пошли, как идёт вода, если сдвинуть камень. — Ни тел, ни следов. Просто… не стало. Утром были, вечером нет. Только амулет остался. Её. — Он тронул сумку ладонью, коротко, будто проверил, на месте ли. — А в терминале, на краю деревни, я нашёл базу. Обломок базы. Имена. Их имена. И рядом пометка.

— Какая пометка?

Илья помолчал: слово было чужое, техническое, он выучил его за три дня наизусть, повторял на ходу, и всё равно оно не помещалось во рту, слишком гладкое, слишком холодное для того, что означало.

— «Субстрат», — сказал он. — «Уровень Альфа».

Что-то произошло — не громкое, тихое, но Илья почувствовал: Алексей не вздрогнул, нет, он был не из тех, кто вздрагивает, но напев оборвался, та петля из пяти нот, что тихо крутилась у него внутри, встала, как встали его часы, разом, посреди такта, и дрон — дрон, который до этого болтался в воздухе с ленцой, покачиваясь, — вдруг замер намертво, как гвоздь, вбитый в пустоту, и лампочка на его боку, до того мигавшая ровно, зелёная, мигнула дважды и стала жёлтой.

— Повтори, — сказал Алексей.

— «Субстрат. Уровень Альфа». Я не знаю, что это. Думал, может, ты…

— Я не знаю, что это, — быстро сказал Алексей. Слишком быстро. Так говорят «не знаю», когда знают, но не хотят. Илья заикался, когда врал; Алексей, оказывается, торопился — у каждого свой изъян, своё спотыкание, только в разных местах.

Повисло молчание, теперь тяжёлое, набитое несказанным до края; дрон висел жёлтый и тихий, мутное пятно над головой поползло дальше на запад, тени — те, что тут были тенями, бледные, размытые — чуть удлинились.

— Ноль, — сказал Алексей, не сводя с Ильи взгляда, — вероятность.

— Обновляю, — отозвался дрон, и голос у него был уже без издёвки, ровный. — Вероятность враждебного контакта: четыре процента. — Пауза. — Вероятность, что этот человек нам полезен: считаю. …Не хватает данных. — Ещё пауза, короче. — Вероятность, что мы все пожалеем об этой встрече: не считается. Слишком высокая для моей шкалы.

— Заткнись, Ноль.

— Уже.

Алексей встал — не резко, плавно, разворачивая тело, как разворачиваются те, кто привык вставать так, чтобы в любой миг быть готовым к чему угодно, и Илья снова увидел выправку под лохмотьями: спина прямая, плечи развёрнуты, ноги на ширине, вес распределён, — так стоят не крестьяне и не бродяги, так стоят солдаты, даже бывшие, даже сломанные, тело помнит стойку, когда всё остальное забыто.

— Ты военный, — сказал Илья. Не спросил.

— Был.

— «Архос»?

Алексей повернул к нему голову, и взгляд на этот раз попал точно в лицо, не мимо, и был он холодный, не злой, а именно холодный, как металл в ноябре.

— Не поминай эту контору при мне без нужды.

— Прости.

— Да. «Архос». — Он сказал это, будто выплюнул рыбью кость. — Служил. Долго. Думал, защищаю людей. Мне так и говорили: ты защищаешь людей, Алексей, ты стоишь между ними и хаосом, между ними и прахом, между ними и безумием. Красиво говорили. Убедительно. Я верил лет десять.

— А потом?

— Потом пришёл приказ. — Он замолчал; напев не вернулся, вместо него была тишина, и в этой тишине Илья слышал, как где-то далеко в руинах опять что-то осело, обвалилось само по себе, металл, уставший стоять. — Плановая операция. Так это называлось в бумагах. «Плановое перемещение ресурса из сектора». Красивые слова, гладкие, одно к одному. Я не буду рассказывать, что там было. Ты не готов. Я сам не был готов, а я стоял рядом и смотрел.

Илья не стал давить: он знал цену несказанному, сам носил в себе погреб, засов, зажатые уши, тёплые оладьи на пустом столе, и знал, что есть вещи, которые не выговариваются вслух, потому что стоит их выговорить — и они станут настоящими окончательно, а пока молчишь, есть крохотная, подлая надежда, что не было, померещилось, приснилось.

— Я не выполнил, — сказал Алексей просто. — Отказался. Один раз в жизни сделал правильно — и людей всё равно не стало, их забрали без меня, другими руками, разница только в том, что теперь на тех руках не моя кровь, а толку — люди-то те же, пропали те же.

Он посмотрел на свои стоящие часы. — Без четверти три. Тогда и остановились. Я потом уж не заводил. Незачем.

Ноль тихо, почти неслышно, произнёс:

— Он это рассказывает второму человеку за пять лет. Первый умер. Не от рассказа. Просто, к слову.

— Ноль.

— Молчу, но записываю. Я всё записываю, Илья. Такая работа. Разведчик. — Дрон качнулся к нему, и в объективе — маленьком тёмном глазке на приплюснутой морде — Илья увидел собственное отражение, крохотное, искривлённое, с повязкой и рыжей щетиной. — Однажды пригодится. Или, наоборот. У записей есть подлая привычка всплывать не тогда, когда надо.

Илья не понял тогда, что означали эти слова, да и понять было нечего — фраза как фраза, брошенная механизмом с чёрным чувством юмора, и он отметил только неуютный холодок под рёбрами и отогнал, как отгонял всё в эти дни.

Он не мог знать — да и как бы он мог, — что этот самый разговор, слово в слово, с заиканиями, с паузами, с «субстратом» и «уровнем Альфа», дрон сохранит целиком и однажды, много позже, у другого костра, среди других людей, воспроизведёт вслух в самый неподходящий, в самый критический момент, когда каждое из этих слов ляжет уликой не на того, на кого падёт подозрение; сейчас же был только холодок и мутное небо.

— Ты сказал — идёшь. — Илья вернулся к главному, потому что боялся, что момент утечёт, а он так и не спросит. — Куда ты идёшь, Алексей?

Алексей ответил без паузы — совсем, не подумав, не прикинув, не сверившись с внутренним списком, где он ставил свои галочки, сразу, будто ответ был готов задолго до вопроса, будто лежал наготове, как патрон в стволе, и вот эта мгновенность и была странной: человек, который цедил слова по капле, который на «оружие?» отвечал одним словом, вдруг выпалил маршрут без запинки, и Илья, сам мастер спотыкаться на лжи, услышал в чужой скорости то же самое, что слышал в своём заикании,

— изъян, трещину, место, где что-то не сходится.

— Зачем? — спросил Илья.

Алексей снова сел на ящик, медленно, провёл ладонью по стоящим часам, по стеклу, стирая пыль, которая тут же оседала обратно.

— Там люди, — сказал он. — Которых нужно защитить.

— Какие люди? В Секторе?

— Не в Секторе. — Алексей поднял на него взгляд, и на этот раз тот попал точно, тяжело, в упор. — Везде. Те, кто ещё жив. Кто ходит по этим пустошам, колется Источником, верит, что прах сводит с ума, а Сектор спасает. Есть правда, Илья. Про этот мир. Про Источник. Про то, что такое «субстрат». Я не знаю её всю — знаю кусок, и кусок этот такой, что я пять лет не сплю нормально. И вот я всё думаю: есть люди, которых надо защитить от этой правды, потому что они к ней не готовы, потому что она их сломает, как сломала меня, а сломанный человек в пустошах — это труп с отсрочкой.

— А от кого ещё? — Илья почувствовал, что это не всё. — Ты сказал «или».

— Сказал. — Алексей чуть улыбнулся, и улыбка вышла нехорошая, усталая. — Или их надо защитить от тех, кто не хочет, чтоб они эту правду узнали, потому что «Архос» очень, очень не любит, когда кто-то подходит близко, а Сектор Один — это близко, это самое близко, какое бывает.

Он замолчал; напев не возвращался, дрон висел жёлтый.

— Вот в чём беда, — сказал Алексей тихо, почти самому себе, глядя мимо Ильи, туда, за плечо, где ничего не было. — Я до сих пор не определился, что хуже: защищать людей от правды — или защищать правду от людей. Оба варианта паршивые, в обоих кто-то остаётся в темноте. Я всю жизнь стоял между людьми и чем-нибудь, между ними и хаосом, между ними и приказом, теперь вот — между ними и тем, что они узнают, если дойдут до Сектора. Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Я иду туда же, куда и они. Я не могу решить, защищаю я их или веду на убой, но ноги идут в одну сторону.

Он усмехнулся, коротко, без веселья.

— Может, в этом и весь фокус: не в том, чтобы выбрать сторону, а в том, чтобы идти, пока выбор сам себя не сделает.

Илья слушал и чувствовал, как внутри что-то отзывается, глухо, больно: он ведь думал ровно об этом — о выборе, которого нет, об альтернативах, одинаково невозможных, о том, что человека, может, вообще несёт, как струйку праха по ветру, и он только придумывает потом, будто выбрал сам.

Он услышал в словах чужого человека собственную незажившую занозу, и это было и страшно, и — странным образом — легче, потому что оказалось: он не один такой, есть ещё кто-то, кто ходит по пустошам со своим погребом внутри.

— Я тоже не выбирал, — сказал Илья вдруг, сам не зная зачем. — Три года назад. Когда за соседями пришли. Я думал, у меня выбор. А теперь думаю — может, и не было. Может, я просто…

Он осёкся, не договорил, оборвал мысль на середине, как обрывал всегда, прикусив её, будто язык, и Алексей не стал вытягивать — только посмотрел, и во взгляде было то самое узнавание, ровное, без осуждения, взгляд человека, который тоже когда-то стоял и смотрел, как забирают людей, только он стоял рядом, а Илья — в погребе, и разница была огромной и никакой одновременно.

— Не договаривай, — сказал Алексей. — Я понял. Тут все с таким ходят, иначе б давно легли лицом к стене и не встали.

Он поднялся снова, отряхнул штаны. — Пойдёшь со мной?

Вопрос упал в тишину и остался лежать. Илья смотрел на этого человека — светловолосого, с застывшими часами, с напевом-петлёй, которого он сам не слышит, со взглядом мимо, на дрона с эмблемой врага на боку, с чёрным юмором и жёлтой лампочкой, — и понимал, что не знает о них ровным счётом ничего, что «идёт в Сектор Один» этот бывший военный сказал слишком быстро, что за словами «защитить людей» пряталось что-то, чего Алексей недоговаривал так же, как Илья недоговаривал про погреб, — понимал всё это, и всё равно: всё равно один — хуже, а он уже прошёл два дня один и знал теперь цену тишине без дна, знал, как пустошь работает зеркалом, отражая не мир, а того, кто идёт, знал, что наедине с собой он додумается до края и, чего доброго, шагнёт за него, и живой голос рядом — пусть чужой, пусть с трещиной, пусть с записывающим дроном — был якорем, не спасением, якорем, чтобы не унесло.

— Пойду, — сказал Илья.

— Не боишься, что я тебя в этот Сектор веду не спасать, а на убой? Ты ж сам сказал — не знаешь меня.

— Боюсь.

— И всё равно идёшь.

— Всё равно иду. Одному х-хуже.

Заикание — опять на простом, но на этот раз Илья не поморщился, не закрыл глаза, потому что это была правда, чистая, без хвоста лжи, и тело споткнулось не оттого, что он врал, а оттого, что говорил слишком честно, а честность иногда даётся тяжелее лжи. Алексей кивнул — коротко, галочка в невидимом списке.

— Честный ответ, — сказал он. — Тупой нож — честный нож. Ладно. Ноль, обнови вероятность.

Дрон качнулся, лампочка на боку мигнула и снова стала зелёной.

— Вероятность враждебного контакта между присутствующими: два процента, — объявил он. — Вероятность, что двое сломанных дойдут до Сектора Один живыми: не спрашивайте. Вероятность, что по дороге станет ещё хуже, прежде чем станет лучше: сто. — Пауза. — Впрочем, «лучше» я в расчёт не закладывал. Нет исходных данных. Не встречал.

— Он всегда такой? — спросил Илья.

— Всегда, — сказал Алексей. — Раньше был хуже. Кто-то его перепрошил перед тем, как бросить, влил чувство юмора — дрянное, чёрное, но своё. Я иногда думаю, это самое человеческое, что осталось на всех пустошах: механизм, который шутит, чтоб не сойти с ума. Хотя у него и ума-то нет. Так, схемы.

— Ум есть, — обиделся Ноль. — Просто я им не пользуюсь без крайней нужды. Берегу. Ресурс.

— Кто тебя перепрошил? — спросил Илья.

— Хороший вопрос, — сказал Ноль. — Следующий.

Илья посмотрел на них двоих — на человека и машину, на застывшие часы и жёлто-зелёную лампочку, — и впервые за три дня, за три года, если честно, почувствовал что-то, отдалённо похожее не на надежду, нет, для надежды тут не было почвы, а на то тихое, что бывает, когда после долгого одиночества рядом появляется кто-то, кому тоже плохо: не легче становится, просто перестаёшь быть единственным в своей темноте.

Они собрались быстро — так как собирать было почти нечего; Алексей вскинул на плечо потёртый вещмешок, поправил на запястье стоящие часы жестом привычным, почти бессознательным, таким как крестятся верующие, и двинулся к выходу с площадки, туда, где битый асфальт снова уходил на запад, в муть, а Ноль поднялся выше, развернулся носом вперёд, пошёл в разведку, метрах в тридцати впереди, покачиваясь, ощупывая невидимыми лучами прах и руины.

Илья шёл следом за Алексеем и слушал, как тот снова, сам того не замечая, тихонько запел — та же петля, четыре-пять нот без слов, по кругу, по кругу, — и хотел было спросить, что это за мелодия, но не стал: у всех тут по своей вещи, одна на человека, у Ильи — тёплый амулет в сумке, у Алексея — стоящие часы и эта петля, и не спрашивают, носят.

Они отошли от громады небоскрёба на добрую версту, когда Илья обернулся — сам не зная зачем — и посмотрел назад, на срезанный наискось обломок, на чёрные провалы между уцелевшими зубами этажей, на площадку, где только что сидел чужой человек, а теперь никого, и на секунду — на одну только гнилую, скользкую секунду — ему показалось, что там, у входа, на битой площадке, всё ещё сидит фигура на ящике, сгорбившись, неподвижная, и рядом с ней висит, покачиваясь, что-то маленькое, будто они с Алексеем и не встали, будто до сих пор там, а эти двое, что идут на запад, — кто-то другой, чужой, ненастоящий.

Он моргнул — никого: пустая площадка, пустой проём, пустой мир.

— Устал? — спросил Алексей, не оборачиваясь.

— Мерещится, — сказал Илья.

— Тут всем мерещится. Прах. Или не прах. — Алексей пожал плечами. — Ноль говорит, это нормально. Правда, он и про ненормальное говорит, что нормально, так что верить ему в этом смысле…

— Я всё слышу, — сказал дрон впереди.

— Знаю, — сказал Алексей. — Я для тебя и говорю.

Они пошли дальше — трое, двое сломанных и один механизм, чья лампочка светила ровным зелёным, шли — на запад, туда, где мутное небо тлело рыжеватым, будто там, за краем, что-то дотлевало и никак не могло догореть до конца.

Щебень хрустел под ногами, петля мелодии крутилась, часы стояли на без четверти три. Где-то в приплюснутом побитом корпусе, среди схем, которыми Ноль обещал не пользоваться без крайней нужды, тихо, никем не замеченный, лежал только что записанный разговор — слово в слово, с заиканиями и паузами, с «субстратом» и «уровнем Альфа», — и ждал своего часа, своего самого неподходящего часа.

Глава 4. Разница в результатах

К третьему дню пути Илья понял одну вещь про пустоши: они не были пустыми. Это выяснилось не сразу — первые дни он шёл и видел только смерть, ржавые скелеты машин, обвалившиеся стены, прах, который лип к штанинам и оседал в лёгких сладковатой пылью, и думал: мёртвый мир, кладбище без могильщика. Но пустоши только притворялись кладбищем: на самом деле в них что-то жило — не так, как живёт трава или человек, а так, как живёт запущенная болезнь, тихо, изнутри, до поры.

К полудню Ноль в третий раз развернулся носом на север и завис.

— За нами идут, — сказал он.

Алексей не остановился, только чуть повёл плечом — жест, за которым, Илья уже научился это читать, пряталась мгновенная перестройка всего тела: вес переместился, рука приблизилась к поясу, шаг стал ровнее и тише.

— Сколько?

— Трое. Может, четверо. Держатся в мёртвой зоне за грядой. Идут с закатом за спиной — грамотно. Слепят.

— Давно?

— С утра.

— Что ж молчал.

— Ждал, пока это станет вероятностью, а не паранойей, — отозвался дрон. — Разница в цифрах. Теперь — тридцать один процент, что это нападение. Растёт по проценту в четверть часа. К вечеру будет некрасиво.

Илья слушал этот обмен и чувствовал, как под рёбрами шевельнулся знакомый мерзкий холодок — тот, что жил в нём с погреба, с засова, с зажатых ушей. Тело хотело одного: свернуть, спрятаться, вжаться в любую щель и переждать, и он знал это желание в лицо, три дня назад он поддался бы ему не думая, но сейчас сжал зубы и пошёл дальше, шаг в шаг за Алексеем, потому что бежать было некуда, а прятаться в открытой пустоши — всё равно что прятаться на ладони.

— Кто они? — спросил он тихо.

— Падальщики, — сказал Алексей буднично, как называют погоду. — Идут за слабыми. За теми, кто выбился из сектора без нормы Источника. Ждут, пока такой ослабнет, сядет, перестанет отбиваться, потом забирают в плен — не убивают сразу, это лишний труд, ждут, когда прах сделает работу.

— Что делать.

— Идти. Не показывать спину. И надеяться, что мы им покажемся дороже, чем стоим.

Они шли ещё час; солнце — мутное пятно за взвесью праха — сползало к западу, и тени руин удлинялись, тянулись через разбитый асфальт, как пальцы, ощупывающие дорогу, и Илья ловил себя на том, что смотрит не под ноги, а на эти тени, и в каждой мерещилось движение, впрочем, в пустошах всем мерещится, прах, или не прах.

Шоссе здесь взбиралось на пологий гребень, и по обе стороны торчали остовы заправки — покорёженные колонки, ржавый навес, провисший под собственной тяжестью, будто мир держали за шкирку, и он обмяк, — и за навесом что-то блеснуло, стекло, решил Илья, осколок, поймавший закат.