Приключения в заповеднике: спасатели русалочек

— В чём дело?! Что вам всем от меня нужно?!

Он сел, отплёвываясь. Волосы торчали в разные стороны.

— Один полночи мозги пудрил домовыми, теперь вторая достаёт! — Он обвёл комнату мутным со сна взглядом и вдруг замер, уставившись на Еремея. — Это что, собака такая? Порода странная… впервые вижу. Лохматая какая-то…

— Та-а-а-к, — возмутился Еремей, подбоченившись. — Теперь ещё и собакой называють! Кхе-кхе-кхе. Аки я чудище заморское, а не домовой почтенный! За один день столько оскорблений принять пришлося, сколько за триста лет не натерпелся. Я требую сатисфакции!

— Собака говорящая… — пробормотал Лёня и потряс головой. — Вот тебе и доброе утро.

— Чего он требует? — Дениска, уже одетый, выглянул из-за Алисы.

— Сатисфакции, — перевёл Лёня, не сводя глаз с Еремея. — На дуэль, значит, вызывает. Только вы, уважаемая, учтите — дуэли нынче запрещены.

— А мне плевать! И не «уважаемая», а «уважаемый»! Для вас я — Еремей Никифорыч! Кхе-кхе!

Глаза у него блестели так воинственно, что Алиса решила вмешаться:

— Лёня. Успокойся. Тебе что, Дениска ночью ничего не говорил?

Лёня нахмурился. Потёр глаза. Потом медленно перевёл взгляд с домового на Дениску, с Дениски на Алису. В голове у него, кажется, щёлкнуло.

— Говорил, — произнёс он медленно.

И замолчал. Встал, натянул рубашку, аккуратно заправил её в шорты, одёрнул воротник и коротко сказал:

— Пошли.

— Куда? — удивился Дениска.

— На болото, если я правильно понял.

— Я с энтим не пойду таперича, — буркнул Еремей, складывая ручки на груди. — Пусть сперва прощения попросит. Сперва собакой называют, а потом — «айда со мной на болото»! Кхе-кхе!

Лёня сделал совершенно серьёзное лицо и, почти поклонившись, произнёс:

— Прошу прощения, Еремей Никифорыч.

— Так-то вот, — удовлетворённо буркнул домовой и зашагал к двери.

«Да, Ленькиному самообладанию позавидовать можно» — подумала Алиса.

И вся компания дружно отправилась в утреннюю тьму.

Тяжёлая входная дверь закрылась с глухим стуком, отрезав тёплый свет кухни от улицы. Их сразу обнял сырой предрассветный туман. Дениска вздрогнул — он выскочил босиком, как был, в тапочках на тонкой подошве. Холодная роса зашуршала под ногами. Пахло мокрой крапивой, прелыми прошлогодними листьями и почему-то — чуть-чуть — дымом, будто где-то далеко в лесу горел костёр.

Где-то совсем рядом, в черничнике, спросонья цвиркнул первый сверчок.

Еремей шёл впереди, кутаясь в шарф и подсвечивая дорогу маленьким масляным фонариком — он извлёк его непонятно откуда, кажется, просто из воздуха. Свет качался и прыгал по тропинке.

— Ярило встаёт скоро, — проворчал домовой через плечо. — Поспешать надо, отроки.

И тропинка нырнула в лес.

Глава 10

Страшные люди — кикиморы

Лес встретил их сыростью и тишиной. Тропинка вилась между старых елей, корни которых выпирали из земли, как костяшки огромных пальцев. Воздух пах грибами, мхом и чем-то кисловатым — болотным. Дениска то и дело спотыкался о коряги и шёпотом ругался.

— Далеко? — спросил он наконец, потирая ушибленный палец.

— Чаво далече? — переспросил Еремей, не оборачиваясь.

— Да болото твоё. Когда уже дойдём?

— Не моё оно вовсе, а кикимор, — огрызнулся домовой. Шарф его волочился по росе, собирая прилипшие травинки. — Мой — дом. Кхе-кхе.

— То есть как это твой? — Дениска от возмущения даже остановился, уперев руки в бока. — И вовсе он не твой, а дедушкин и бабушкин! Они там живут, а ты на чердаке только прячешься.

— Это вы так думаете, а он мой, — Еремей тоже остановился и обернулся. Глаза-бусинки сверкнули в темноте. — Если меня не будет — то и дома не станет.

— Это интересно. — Дениска прищурился. — Куда же он денется?

— Да мало ли чаво с ним случиться можеть. Кхе-кхе. Сгорит, к примеру.

Тишина после этих слов стала какая-то особенная — звонкая.

— Это интересно, кто же его подожжёт? Ты, что ли? — Дениска попятился. — Мы тут, значит, ему хвощ ищем, а он нам дом поджигать собрался! А ну, братва, поворачивай назад!

Он развернулся на пятках — роса брызнула из-под тапок — и сделал было шаг обратно, но Еремей вцепился ему в рукав мохнатой лапкой.

— Успокойся, малец. Не собираюсь я твой дом поджигать. Просто так положено: пока домовой в доме — с ним ничаво не случится. Потому как нас нельзя обижать. В доме порядок соблюдай, не ссорься и не ругайся. Кхе-кхе. И вкусненькое чавой-нибудь на столе оставляй — не то уйти можем, и кирдык! А то похоронят всё по холодильникам да по банкам: выйдешь ночью перекусить — а тамо пусто. Как тута за порядком следить-то на голодный живот?

— Мама говорит, еду на столе оставлять нельзя — тараканы заведутся, — вмешался Лёня рассудительным тоном. От холода у него покраснел нос, но говорил он по-прежнему размеренно.

— Оно-то верно, — вздохнул Еремей, отпуская Денискин рукав, — да только тараканы быстрее заведутся, еслича в доме бардак да мусор по углам валяться будет.

Алиса к их болтовне не прислушивалась — думала о своём.

«Надеюсь, что про кикимор он пошутил. Что домовые есть — в принципе, согласна. Они, наверное, для порядка нужны, как домашний талисман. А вот с кикиморами — ни за что не соглашусь! Еремейка просто боится один идти, вот и выдумал».

Она покосилась на домового, который как раз поправлял шарф и шмыгал носом. Маленький, лохматый, с оттопыренными ушами — ну какой из него полководец? Конечно, боится.

Её размышления прервал лай Мамая. Пёс увязался за ними от нечего делать — выскочил из будки, когда они крались мимо, и теперь бежал впереди, гордо подняв голову и помахивая хвостом. Довольный, что его не прогнали.

— Приближаемся, — дрогнувшим голосом сообщил Еремей.

Тропинка стала влажной, потом чавкающей. Под ногами захлюпало. Деревья расступились, открывая большую прогалину, затянутую зелёной ряской. Пахнуло гнилью, стоячей водой и чем-то сладковатым — багульником, кажется.

Все непроизвольно замедлили шаг.

И вдруг:

— Стой, кто идёт?!

Голос прозвучал откуда-то спереди, пронзительный и скрипучий, как несмазанная дверная петля. Команда замерла. Алиса пыталась разглядеть в утренних сумерках, кому принадлежал этот голос, но на берегу никого не было. Только чёрная вода, осока и коряга, торчащая из трясины.

«Померещилось», — подумала она и сделала ещё один шаг.

— Стой, кто идёт, говорю!

И тут она увидела.

Из воды торчала голова. Даже не одна, а целых три. Три мокрых головы, покрытых тиной, с длинными спутанными волосами, похожими на водоросли.

«Началось», — мелькнуло у Алисы в голове.

Еремейка осторожно шагнул и спрятался за её спину. Лёня с Дениской вцепились друг другу в руки и прижались плечом к плечу, как два испуганных воробья на ветке. Даже Мамай перестал лаять и попятился, поджав хвост.

— Чего молчишь? — прошептал Еремей, щекоча руку Алисы шерстью.

Алиса набрала в грудь побольше воздуха. Сделала шаг вперёд. И сказала очень, очень умную вещь:

— Это мы.

— И что вам, Мы, надо на нашем болоте, да ещё и ночью? — спросил препротивный голос, и теперь стало понятно, что принадлежит он той голове, которая торчала посередине. Остальные две молчали и пялились.

— Нам бы болотного хвоща, — ответила Алиса, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А больше ничего.

— Это ты, Ерёма, за спиной там прячешься? — голос стал совсем уж неприятным — казалось, им можно гвозди вытаскивать. — Я ж сказала — не дам! И не ходи зря!

— Придётся таки дать. Кхе-кхе, — из-за Алисиного плеча высунулась лохматая голова. — Со мной королевишна ваша. Ей-то уж отказать не посмеете.

Еремей ткнул пальцем в Алису. Ткнул и тут же спрятался обратно.

Кикиморы подплыли поближе. Вода расходилась кругами, и теперь можно было разглядеть их как следует. Та, что посередине, была самая крупная и самая страшная. Лохматая и чумазая, несмотря на то, что живёт в воде. Да ещё и с прорехами вместо зубов.

Лёня и Дениска ещё теснее прижались друг к другу.

— Ох и неприятненькая она, — прошептал Дениска. — Зубы, наверное, совсем не чистит…

Страшная кикимора тем временем уставилась на Алису маленькими, близко посаженными глазками. Осмотрела с головы до ног. И вдруг издала дикий смех — такой, что с ближайшей ёлки сорвалась какая-то сонная птица и с возмущённым криком улетела прочь.

Смех напоминал лошадиное ржание.

— Ха-ха-ха-ха! — заливалась кикимора, хлопая ладошкой по воде и поднимая фонтаны брызг. Две другие тут же подхватили — одна смеялась тоненько, как ржавая пила, другая просто повизгивала. — Это что ли, королева наша?! Вот умора! Вот эта чистенькая, аккуратно расчёсанная, вся отглаженная, отутюженная… Уродство просто! Смотреть противно! Ты бы, Ерёма, подумал, прежде чем такую приводить. Или мозги у тебя от старости высохли совсем?

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Наступила тишина — только вода капала с веток в трясину. Еремей медленно повернулся к Алисе и посмотрел на неё вопросительно-выжидательно.

Алиса опустила глаза. Щёки у неё горели. Сердце стучало где-то в горле, но не от страха — от стыда.

— Они правы, — тихо сказала она. — Я не настоящая королева. У нас просто игра. Я согласилась пойти, потому что думала — ты сам боишься, вот и придумал кикимор. Если б знала, что они по правде живут… ни за что бы не пошла.

Еремей помолчал. Потом печально вздохнул — так, что кончик шарфа шевельнулся.

— Надо было сразу сказать-то про забаву. Теперь такое начнётся…

— Чего?! — взвизгнула главная кикимора. — Еремей, лопухнулся ты по полной! Так это всё игра? Обманул нас, старый пень! Сейчас проучим вас, чтоб неповадно было сюда ходить!

И тут началось такое!

В них полетели комья мокрой, липкой грязи — невесть откуда, казалось, из самого воздуха. Кикиморы оказались отличными метателями: каждый комок находил цель. Болотная жижа, чёрная, вонючая, летела градом. Следом взметнулись целые фонтаны брызг.

Мамай бешено лаял, но не приближался. Он никогда в жизни не видел столько грязи в воздухе и не понимал, с какой стороны тут можно укусить.

Дениска, Лёня, Алиса и Еремей кричали, визжали и метались по берегу, натыкаясь друг на друга. Они ничего не видели, потому что боялись открыть глаза — грязь залепляла лицо мгновенно. Алиса споткнулась о корягу, упала, поднялась, снова упала. Кто-то наступил ей на ногу. Кто-то врезался лбом в её плечо.

— Немедленно прекратите! — закричала Алиса, отплёвываясь.

— Ворошиловские стрелки несчастные! — выкрикнул Лёня в неожиданном для самого себя приступе красноречия. — Чтоб вы провалились!

И вдруг всё стихло.

В наступившей тишине слышно было только их собственное дыхание — тяжёлое, прерывистое. И мерзкое хихиканье кикимор, удалявшееся куда-то вглубь болота вместе со всплесками воды.

Алиса открыла глаза. Проморгалась. Осмотрела поле боя.

Картина была великолепная.

Лёня стоял с вытянутыми вперёд руками, и с его пальцев капала чёрная жижа. Дениска, разинув рот, таращился на Алису. Алисины длинные светлые волосы свисали чёрными сосульками, с них тоже текло, капало и шлёпалось на плечи. У всех троих лица были перепачканы так, что виднелись одни только вытаращенные белки глаз. Какого цвета была их одежда, теперь совершенно невозможно было разглядеть.