Прогулки с котом. Ночная жизнь замков

– Соавтором? – я приподнял бровь. – И что же ты сочинил? Полонез?

Кот фыркнул и грациозно спрыгнул со скамьи.

– Полонезы оставь Огинскому. Моя специализация – архитектурная акустика. Именно я настоял, чтобы главный зал был с высокими потолками, и чтобы в парке обязательно поставили беседки. Без них вдохновение не летает. Идём, покажу тебе настоящие «Северные Афины». Тот Залесье, которого нет в экскурсионных проспектах.

Он уверенно направился к парадному входу. Дверь с тихим щелчком поддалась от одного лишь его прикосновения.

Мы оказались внутри. Запахло старым деревом, сухим камнем и едва уловимым ароматом дорогого табака, словно здесь только что курил сам хозяин, обдумывая очередную музыкальную тему.

– При Огинском здесь было тринадцать залов! – Кот гордо прошёлся по мраморному полу, оставляя на нём едва заметные следы. – Гостиная, каминный зал, бильярдная, кабинет секретаря... А в этом зале, – он указал лапой на просторное помещение, – сегодня концертный зал. Здесь до сих пор звучат полонезы Огинского. Я, кстати, иногда прихожу послушать. Акустика, которую я спроектировал, работает безупречно до сих пор.

Я усмехнулся и скрестил руки на груди.

– Ну-ну, «ты спроектировал». Архитектором был Михал Шульц – профессор, заведующий кафедрой архитектуры Виленского университета. Строительство шло с 1802 по 1822 год. И ты хочешь сказать, что в этом процессе участвовал обычный кот?

Кот остановился, медленно повернул голову и посмотрел на меня с выражением глубокого кошачьего превосходства.

– Обычный? – переспросил он, и в его голосе послышалась оскорблённая гордость. – Я, между прочим, лично сидел на чертежах Шульца, когда он их раскладывал на этом самом столе. Своим весом придавливал углы, чтобы они не сворачивались. И однажды, пока он отвлёкся на кофе, я переставил одну колонну на полметра вправо. Благодаря этому зал стал звучать гораздо лучше. Шульц потом долго удивлялся, но признал, что так действительно гармоничнее.

В этот момент из глубины зала донеслись звуки фортепиано. Тихие и прозрачные, они плыли сквозь сумрак, как утренний туман над прудом. Кот прикрыл глаза и замурлыкал.

– Это он... – прошептал он. – Полонез «Прощание с Родиной». Поговаривают, что Огинский написал его в Венеции после разгрома восстания Костюшко. Но я-то знаю правду. Первую тему он сочинил именно здесь, сидя на этом подоконнике и глядя, как туман спускается на речку Бобринку. Венеция – это для легенд. Он написал его в тысяча восемьсот двадцать втором, когда дворец был полностью готов, а сам Михал Клеофас навсегда прощался с Залесьем, уезжая во Флоренцию. Душа полонеза родилась именно на этом подоконнике.

Я замер, слушая эту призрачную музыку. В полумраке зала начали проявляться силуэты: дамы в длинных платьях, кавалеры во фраках, они кружились в медленном вальсе, их лица были бледными и почти прозрачными. Бал, который длился уже два столетия.

– А это, – Кот кивнул в сторону танцующих теней, – «Северные Афины» в действии. Сюда съезжались деятели искусства со всей Виленщины. Огинский умел принимать гостей. Балы, литературные вечера, музыкальные салоны... Он сделал это место центром культуры. Между прочим, он и сам был не только композитором, но и дипломатом, и политиком. И писал мемуары. И переписывался с самим Наполеоном.

Бал начал медленно таять, уступая место пустоте. Кот спрыгнул с подоконника и направился к выходу в парк.

– Идём, я покажу тебе то, ради чего ты действительно сюда приехал.

Мы вышли в парк. Лунный свет заливал аллеи, превращая их в серебряные ленты. Где-то вдалеке поблёскивала гладь пруда.

– Видишь ту беседку? – Кот указал лапой на изящное строение в восточном стиле, укрытое кронами старых лип. – Это копия китайской пáгоды. Огинский обожал экзотику. А вон там, за прудом – «Храм Амелии». Он назвал его в честь своей старшей дочери. Представляешь? Романтик, каких поискать.

Я присмотрелся. В лунном свете «Храм Амелии» казался античным портиком, застывшим среди вековых деревьев. Красиво. Очень красиво.

– Красиво, – согласился я. – Но, наверное, зимой здесь всё уныло и голо?

Кот усмехнулся в усы и грациозно развернулся.

– А вот тут ты ошибаешься. Идём за мной, я покажу тебе то, что даже в январе цветёт и пахнет летом.

Он нырнул в тень старых лип, и я едва поспевал за ним. Через минуту мы остановились у длинного низкого здания с высокими арочными окнами, за которыми в лунном свете угадывались буйные зелёные силуэты. Кот толкнул лапой скрипучую дверь, и нас окутало влажное, пряное тепло.

– Оранжерея, – торжественно объявил он. – При Огинском здесь вызревали ананасы, лимоны и даже кофе. Представляешь? Тропики в белорусских снегах!

Внутри было сумрачно, но из стеклянной крыши лился лунный свет, серебря пальмовые веера и тёмные листья магнолий. Где-то капала вода, и в воздухе витал сладковатый запах земли и цветущего жасмина.

– Это всё привезли из итальянских садов, – продолжал Кот, запрыгивая на каменный бортик. – Огинский выписывал саженцы морем, а потом на подводах через всю Европу. Капризные создания, скажу я тебе. Особенно эти, – он кивнул на горшок с колючим растением, – кактусы. Я, между прочим, лично следил, чтобы их не заливали. Один садовник чуть не погубил финиковую пальму, а я вовремя сбросил на него горшок с геранью, отвлекая от процесса полива, и он заметил, что земля переувлажнена.

Я провёл рукой по гладкому стволу южной акации.

– И сейчас здесь растут те самые деревья?

– Некоторые да, – Кот гордо приподнял хвост. – Эта пальма, например, помнит самого Огинского. Он любил сидеть под ней с нотами. Говорят, здесь родились несколько тактов его знаменитой мазурки. А вон в той олеандровой роще прятались юные барышни от своих кавалеров во время балов. Экзотика создаёт настроение, – он сощурился. – Даже сейчас, когда оранжерея полузаброшена, я иногда прихожу сюда подремать. Пахнет югом, и снятся Венеция и Неаполь. Но хватит сладких снов. Идём, я покажу тебе ещё кое-что на улице.

– А ещё, – Кот заговорщически понизил голос, – здесь, по легенде, иногда появляется призрак молодой женщины в белом. Говорят, это одна из дочерей Огинского, умершая от чахотки. Она до сих пор гуляет по аллеям, дожидаясь своего возлюбленного. Но, честно говоря, я её здесь ни разу не видел. Может, она меня просто стесняется.

Я рассмеялся.

– Ты хочешь сказать, что призраки тебя стесняются?

– А почему нет? – Кот обиженно дёрнул хвостом. – Я, между прочим, хранитель этого места. Они знают, что я здесь главный. И если мне не нравится их поведение, могу пожаловаться хозяину.

– Огинскому? – не поверил я.

– А ты думаешь, он далеко ушёл? – Кот прищурился и посмотрел куда-то вглубь парка. – Его дух до сих пор бродит здесь. Проверяет, всё ли на месте. Особенно любит заходить в свой кабинет, где стоят напольные часы с боем. Им почти двести пятьдесят лет, но они до сих пор работают. Представляешь? Огинский заводит их каждую ночь. Говорят, если часы остановятся, то усадьба умрёт.

Кот вздохнул, и на миг мне показалось, что в его янтарных глазах блеснула настоящая грусть.

– Но не всё здесь музыка и розы, – тихо сказал он. – Есть в этом парке место, о котором экскурсоводы молчат. Идём.

Он бесшумно побежал в сторону старой аллеи, где вековые дубы смыкали кроны в тёмный тоннель. Я последовал за ним и через минуту оказался на небольшой поляне, где в траве лежали несколько серых валунов, покрытых мхом. На каждом была выбита дата и короткая надпись на польском – я разобрал: «Pamięci» и имена.

– Это камни в память о тех, кто пошёл за Костюшко, – Кот сел перед самым большим камнем и коснулся его лапой. – Огинский сам был участником того восстания. Он потерял друзей, состояние, титулы… После поражения он вернулся в Залесье и тайно установил эти валуны. Здесь похоронены не люди, здесь похоронена их память. Говорят, в ночь на 15 октября, в годовщину гибели Костюшко, тени павших собираются на этой поляне. Они стоят молча, без оружия, и смотрят на усадьбу. Проверяют, помнят ли.

Я присел на корточки и провёл пальцем по холодному камню. Он был шершавым и тёплым от земли.

– И ты их видел? – спросил я.

– Я видел только светящийся туман, – Кот задумчиво посмотрел на небо. – Но я слышал шаги. Много шагов. И однажды я слышал тихое пение. Это был старый повстанческий гимн. Они не призраки в белом, они солдаты. Их не стесняешься, им кланяешься. Огинский уехал во Флоренцию, но эти камни остались. Они как ноты, которые не сгорели. Ты слышишь их, если умеешь слушать.

Он замолчал, и тишина повисла над поляной. Затем Кот встряхнулся, стряхивая росу с шерсти, и деловито направился обратно к пруду.

– Ладно, довольно меланхолии. Скоро полночь, пора слушать главный бой часов. Пойдём к воде.

Мы постояли в тишине, глядя на пруд, в котором отражалась луна. Где-то за лесом слышалось уханье совы. И вдруг я отчётливо услышал, как где-то в глубине дворца пробили старинные часы. Ровно двенадцать ударов.

– Ну вот, – Кот довольно замурлыкал. – Он пришёл. А ты сомневался.

Я хотел что-то ответить, но, когда повернулся, скамья была пуста. Кот исчез, как всегда, бесшумно и внезапно.

На каменной плите, где он только что сидел, лежал листок белой бумаги со словом «СВЯТСК», а сверху старинная бронзовая пуговица с выгравированной лирой.

А усадьба Огинских, окутанная утренним туманом, стояла на холме, храня свои тайны, мелодии и обещание новой встречи. Где-то внутри снова тихо зазвучал полонез – прощание с родиной, которая на самом деле никогда не прощается. Она просто ждёт, когда ты вернёшься.

Глава 14

Дворец Валовичей

Ночная дорога до Святска вилась среди холмов Гродненщины, то ныряя в густые сосновые боры, то выныривая к просторам, где луна заливала серебром бескрайние поля. Я ехал уже больше часа, и где-то там, впереди, среди вековых дубов, должен был прятаться один из самых загадочных дворцов Беларуси – неоготическая резиденция рода Валовичей.

И вот я на месте. Дворец возник передо мной внезапно. Он был массивный, тёмный, с острыми стрельчатыми окнами и высокой башней, увенчанной зубцами. В лунном свете он казался не столько дворцом, сколько средневековым замком, перенесённым из английских романов. Стены из красного и жёлтого кирпича, контрастные пояса, крутые щипцы и эркеры. Всё это создавало образ суровой, но изящной готики. Рядом угадывался старый парк, а внизу, за обрывом, тихо журчала речка Свислочь.

Я вышел из машины, поёжился от ночного холода и огляделся. Тишина. Ни огонька, ни звука. Только ветер шелестит листвой и где-то вдалеке лает собака.

– И где же ты, мой пушистый проводник в мир готических грёз? – пробормотал я.

– А ты меня и не ищешь, – раздался из темноты за моей спиной знакомый бархатный голос с лёгкой, едва заметной хрипотцой. – Я всегда там, где кирпичи помнят не только архитектора, но и тех, кто эти кирпичи обжигал.

Я обернулся. Кот сидел на гранитном валуне у входа. В свете луны его шерсть казалась совсем синей, а на груди, словно медальон, висел крошечный ключик с изображением льва.

– Интересно, – я улыбнулся. – И как ты узнал, что я собираюсь в Святск?

– Как? – Кот лениво зевнул. – Когда ты в прошлый раз получил пуговицу Огинского, я уже знал, что следующей остановкой будет этот замок. Я ведь не только архитектор, но и психолог. Ты любишь контрасты. Был классицизм, был барокко, а теперь захотелось готики. А лучшая готика в Беларуси – здесь. Идём, я покажу тебе истинный Святск. Тот, что не снился даже самому Валовичу.

Он грациозно спрыгнул с валуна и направился к массивным воротам. Те с тихим скрипом приоткрылись от одного лишь его прикосновения.

Мы очутились внутри. Я ощутил едва уловимый аромат ладана и воска, словно здесь недавно прошла церковная служба.

– Этот дворец построил в 1779 году придворный архитектор короля Джузеппе де Сакко, – начал Кот, важно вышагивая по паркету. – По заказу маршалка Юзефа Валовича. Тот хотел Версаль в миниатюре. И де Сакко создал этот шедевр. Чистый классицизм с кокетливыми нотками барокко, идеальная симметрия, галереи, флигели… И, разумеется, мой любимый элемент – парадная трёх маршевая лестница.

– Ах, Джузеппе! – Кот томно закатил глаза и приложил лапу к груди, будто собирался читать сонет. – Знаешь, он был с настоящим итальянским темпераментом. Я помню, как он метался по этому залу с циркулем и угломером, ругался на польском с таким густым тосканским акцентом, что каменщики крестились и шёпотом спрашивали друг у друга, не собирается ли он проклясть дворец. Он требовал перекладывать стены заново, потому что рабочие ошиблись на полтора дюйма, а для де Сакко полтора дюйма были равносильны крушению империи.

– И ты, конечно, сидел на его чертежах? – усмехнулся я.

– Ещё бы! – Кот гордо вскинул голову. – Однажды я устроился прямо на ватмане с проектом фасада, и он так разозлился, что швырнул в меня линейкой. Но потом, когда солнце сместилось и мой силуэт показал ему, куда лучше перенести оконный проём, чтобы свет заливал лестницу именно так, как он мечтал, де Сакко нехотя признал: «Questa dannata bestia ha ragione». С тех пор он всегда оставлял для меня местечко на столе. Он был учеником самого Винченцо Бренны, придворного архитектора короля, и этот проект стал его лебединой песней. В Киеве он строил соборы, в Варшаве – дворцы, но именно Святск он считал своей главной удачей. – Кот понизил голос до заговорщицкого шёпота, – перед самой закладкой фундамента, для удачи, он тайком закопал под лестницей монету с изображением римского храма. Я сам видел, как он это делал. Правда, мы с тобой эту монету не найдём, даже если перероем весь подвал. Она должна остаться там, где лежит.

Я скрестил руки на груди и с усмешкой покачал головой.

– Минуточку, усатый архитектор. Ты заговариваешься. Во-первых, резиденцию строили на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в стиле неоготики. Архитектором был Иосиф Дзеконьский, а помогал ему Войцеховский! И построен он был для графа Юрия. Ты перепутал всё на свете.

Кот остановился, медленно повернул голову и посмотрел на меня с выражением вечной кошачьей скорби.

– Ну вот, – протянул он, – опять ты со своей Википедией, в которой открыл статью про усадьбу в Павлиново или Четвертинских в Антиполе. Разуй глаза! Где ты видишь здесь неоготические башни и асимметрию? Неоготическая тут разве что каплица в парке, которую Валовичи построили на сто лет позже. А мы стоим в роскошном бальном зале эпохи Станислава Августа! Но, знаешь, мне нравится твоя дотошность, пусть ты и перепутал адреса. Это делает наши прогулки похожими на дуэль историков.

Он снова зашагал вперёд, и мы вошли в просторный зал с высокими окнами. Лунный свет, проникая внутрь, окрашивал пол в причудливые пятна. В центре зала начали проявляться силуэты: дамы в напудренных париках и фижмах XVIII века, кавалеры в камзолах, плавно кружащиеся в менуэте. Слышался шелест шелков, звон бокалов и приглушённый смех.

– Ах, если бы эти стены могли говорить не только о балах, – вздохнул Кот, провожая взглядом исчезающие тени. – Но я хочу показать тебе то, что снаружи. Идём, пока не рассвело.

Он спрыгнул с подоконника и выскользнул в боковую дверь, ведущую в парк. Я последовал за ним. Луна заливала аллеи, и в её свете я увидел то, чего не заметил с дороги: по обе стороны от центральной липовой аллеи стояли мраморные статуи. Боги, музы, античные герои. Они застыли в изящных позах, напоминая о классическом вкусе владельцев.

– Эти скульптуры выписывали из Италии, – Кот обошёл одну из них, Венеру, и критически оглядел её с головы до ног. – Валович мечтал устроить здесь настоящий античный пантеон. И ему это почти удалось. Но знаешь, что самое забавное? Когда в 1812 году через эти места проходили войска Наполеона, один французский офицер попытался украсть мраморную Диану, чтобы отправить её в Лувр. Его наказали свои же, потому что статуя оказалась слишком тяжёлой и повозка застряла в грязи. Диану вернули на место, а офицер с позором бежал из армии.

Я рассмеялся.

– И где же сейчас эти статуи?

– Большинство пережило войну, но во времена советской власти их сбросили с постаментов и закопали в яму, чтобы не смущали трудящихся «буржуазной эстетикой». – Кот прищурился. – Но я знаю, где лежат некоторые фрагменты. В том овраге за бывшим конюшенным двором. Если копнуть на полметра, можно найти мраморную руку или разбитую голову Аполлона. Я сам туда иногда хожу – греюсь на белом камне, когда солнце припекает.

Он повёл меня дальше, в глубь парка, где за густыми кустами сирени пряталась крошечная беседка с витыми колоннами.

– Это «Фаустовская беседка», – таинственно прошептал Кот. – Валовичи увлекались оккультизмом. Говорят, здесь проводились спиритические сеансы, на которых вызывали дух Гёте. Будто бы сам владелец хотел выведать у великого поэта секрет вечной молодости. Сеансы, понятное дело, не удались, но в беседке до сих пор стоит странный запах ладана и чего-то сладкого.

– А вот и первый бал, – Кот запрыгнул на подоконник и уселся, глядя на сцену. – При Антонии Валовиче, сыне Юзефа, здесь собирался весь цвет гродненской знати. Бывали даже из Варшавы и Вильны. Говорят, сам Джузеппе де Сакко иногда захаживал, чтобы проверить, как работают его эскизы для настенных росписей.

Кот вдруг сощурился и хитро покрутил усом.

– А ведь когда эти стены только возвели, они вызвали настоящий переполох при королевском дворе. Валович не просто хотел Версаль в миниатюре. Он хотел его превзойти. Главный корпус соединили полукруглыми галереями с боковыми флигелями как в самых роскошных резиденциях Европы, а над входом возвели бельведер, чтобы гости могли любоваться окрестностями на много вёрст вокруг. Фасад украсили пилястрами и лепными картушами, в парке разбили геометрические аллеи и вырыли каскадные пруды. И всё это на скромной гродненской земле.

– И что, король рассердился? – спросил я, глядя на кружащиеся тени.

– Ещё как! – Кот довольно фыркнул. – Говорят, когда Станислав Август увидел первые зарисовки, он сначала восхищённо ахнул, а потом побледнел и заказал новый проект для Лазёнок, чтобы хоть немного догнать провинциального магната. Он не поленился и прислал в Святск тайного эмиссара, который притворился купцом, чтобы оценить всё собственными глазами. Эмиссар вернулся в Варшаву и доложил, что галереи украшены мраморными статуями, в парке есть амфитеатр для представлений, а в бальном зале паркет набран из двадцати пород дерева. И всё это при том, что Валович был всего лишь маршалком, а не королём. После этого доклада, как шепчутся стены, в королевских покоях разбилась любимая фарфоровая тарелка. Валович же, узнав о королевской зависти, лишь улыбнулся и приказал выбить на фронтоне девиз на латыни: «Nil regibus minus» – «Не хуже королей». И с тех пор сюда съезжались послы и вельможи со всей Речи Посполитой, чтобы лично убедиться, что в глубине Великого Княжества Литовского таится чудо, способное затмить столичный блеск.

Бал начал таять, и зал наполнился другими звуками, а именно топотом сапог, звоном оружия, чужими, гортанными голосами.

– Но между этими балами и германскими сапогами, – Кот ткнул лапой в пустую стену, где сейчас висела лишь тень от люстры, – было ещё кое-что. Библиотека. Огромная, в два окна, с дубовыми шкафами от пола до потолка. Валовичи собирали книги не хуже, чем Радзивиллы. Здесь были и инкунабулы, и первые издания Коперника, и рукописные хроники ВКЛ. А главное, здесь была личная переписка с Вольтером. Представляешь? Маршалок Антоний Валович вёл с французским философом долгую беседу о природе власти. Он даже приглашал Вольтера в Святск, но старик отказался. Сослался на слабое здоровье.

– И что случилось с этой библиотекой? – спросил я, уже догадываясь, что ответ будет печальным.

– Во время польского восстания 1863 года её разграбили, – Кот помрачнел. – Потом часть книг вывезли в Петербург, часть пропала, а самые ценные рукописи спрятали сами Валовичи в подвале. Но потом и они исчезли. Поговаривают, что подвалы эти замуровали навсегда, потому что вместе с книгами туда попали... не совсем живые экземпляры. Одна из книг была переплетена в кожу, которую сняли с повешенного в XVIII веке преступника. С тех пор, говорят, эта книга обладает дурной славой: если кто её откроет в полночь, то увидит лицо того повешенного на последней странице. Библиотекари, которые работали здесь в начале XX века, часто жаловались на странный скрип, идущий из запертых шкафов. Некоторые отказывались заходить в это крыло после заката.

– Ты сам видел ту книгу? – недоверчиво спросил я.

– Я видел только её обложку, когда в 1914 году хозяева срочно паковали вещи, – Кот хитро прищурился. – Но я запомнил, где она лежит. Это в северной башне, за фальшивой стеной. Если когда-нибудь реставраторы до неё доберутся, то наделают шуму. Но я тебе не скажу точнее, а то ты влезешь в историю, из которой будет не выпутаться.

– А это 1915 год, – голос Кота стал серьёзным. – Немецкая оккупация. В дворце разместился штаб. Столы из бальной залы снесли, вместо вальсов звучали приказы. Хозяева уехали в Россию. Потом была революция, потом польский период, потом война…

– А что случилось с самим дворцом после войны? – спросил я.

– После войны здесь была сначала школа, потом больница, потом заброшка, – вздохнул Кот. – А в 2012 году начали реставрацию. Хотят сделать туристический объект. Но пока что – только стены и надежды. Хотя, – он хитро прищурился, – у меня есть на этот счёт свои планы.

Он спрыгнул и направился к узкой винтовой лестнице, ведущей в башню.

– Идём. Наверху тебя ждёт главная тайна Святска.

Мы поднялись на самый верх башни. Отсюда открывался потрясающий вид на парк и окрестности. Луна висела прямо над горизонтом, освещая бескрайние поля и ленту Свислочи.

– Смотри туда, – Кот кивнул в сторону леса. – Видишь тот холм? Там, по легенде, подземный ход соединяет дворец с самой Свислочью. Его вырыли ещё при Валовичах, чтобы в случае осады можно было незаметно покинуть усадьбу.

– Легенда красивая, – я улыбнулся. – Но археологи ничего такого не нашли.

– Археологи? – Кот фыркнул. – Да они там с лопатами только верхний слой поцарапали. А я знаю точный вход. Он замурован в подвале, под бывшей кухней. Но, – он поднял лапу, – я не скажу тебе, где. Потому что ход этот до сих пор хранит тайны, которые не предназначены для туристических проспектов.

Кот замолчал, но затем его янтарные глаза странно блеснули в лунном свете.

– Но есть здесь одна история, от которой у меня шерсть дыбом встаёт даже сейчас, через два века, – тихо сказал он. – Легенда о Белой панне. Говорят, у одного из Валовичей, кажется, у Антония, была красавица дочь по имени Амелия. Она была умна, музыкальна и мечтательна. Точь-в-точь героиня рыцарских романов. И, как водится в таких историях, она влюбилась в простого конюха. Звали его Ян. Он был статным, сильным и умел обращаться с лошадьми не хуже, чем любой граф. Они встречались тайком в парке, у старого дуба, и клялись друг другу в вечной верности.

– Но отец узнал?

– Узнал, – тяжело вздохнул Кот. – И пришёл в такую ярость, что, говорят, разбил свой любимый кубок о камин. Для него дочь, опозорившая род связью с челядью, была страшнее вражеского нашествия. Он приказал схватить Яна, связать и утопить в одном из парковых прудов. Вон в том, что виднеется за рощей, – Кот указал лапой в темноту. – А Амелию, чтобы пример был показателен, заживо замуровали в стену на втором этаже. Говорят, выбрали одну из колонн в восточной галерее, рядом с портретом предков. Якобы она должна была навеки остаться частью дворца, который так любил её отец.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– И что, её дух до сих пор здесь?

– А ты как думаешь? – Кот прищурился. – С тех пор местные жители и строители, которые приходили реставрировать дворец, рассказывают странное. По ночам в пустых коридорах второго этажа слышны тихие шаги и приглушённые вздохи. Иногда в парке, особенно в полнолуние, у пруда раздаётся тонкий, жалобный плач. Словно девушка зовёт кого-то. А один из рабочих, когда в 2012-м начали разбирать завалы в колоннаде, поклялся, что нашёл в старой кладке прядь тёмных волос и обрывок шёлковой ленты. Но он струсил и никому не сказал. Выбросил находку в Свислочь. Поговаривают также, что во время реставрации в стене наткнулись на человеческие кости, но акт обследования куда-то затерялся. Так что, – Кот понизил голос почти до шёпота, – если когда-нибудь услышишь в парке тихий плач – не оборачивайся. Просто иди своей дорогой. Потому что Белая панна ищет не живых, а того, кого уже не вернуть.

Он замолчал, и в тишине мне почудилось, что откуда-то снизу, от пруда, донёсся едва уловимый всхлип.

– И, если уж мы заговорили о тайнах, – Кот уселся на балюстраду башни и загадочно посмотрел вниз, на тёмный парк, – нужно сказать и о том, что Валовичи не просто строили дворцы и собирали библиотеки. Они были баснословно богаты. И часть этого богатства, по слухам, до сих пор лежит где-то в недрах святской земли.