Прогулки с котом. Ночная жизнь замков

– Да, Игнатий Булгак был невероятным гордецом! – уверенно произнес я, восторженно оглядывая лепнину. – Я знаю эту историю. Булгаки всю жизнь завидовали древним магнатским родам – Радзивиллам, Сапегам, Потоцким. И Игнатий поклялся, что построит дворец, который затмит и Несвиж, и Гольшаны! Он пустил на ветер всё свое гигантское наследство, влез в астрономические долги перед императорской казной, но своего добился – Радзивиллы кусали локти от зависти, глядя на этот «Белорусский Версаль». Скажи еще, что я не прав!

Кот в этот момент как раз грациозно обходя по дуге ведро с призрачным шампанским во льду, резко замер. Он медленно опустил хвост, повернул ко мне голову и посмотрел на меня с такой глубокой, почти отеческой жалостью, будто я только что признался, что верю в плоскую Землю. Кот издал долгий, вибрирующий и глубоко сокрушенный вздох.

– Мой неисправимо романтичный писатель… – меланхолично протянул он, поправляя лапой изумрудную бабочку на шее. – Твоя привычка мерить всех крупных землевладельцев мерками легкомысленных мотов из французских романов когда-нибудь доведет мои усы до нервного тика. «Пустил на ветер наследство»? «Влез в долги»? Ну помилуйте! Игнатий Булгак был кем угодно, но только не глупым транжирой. Он был гениальным, расчетливым и невероятно прагматичным бизнесменом своего времени!

– Бизнесменом? – я растерянно моргнул, глядя на золото потолков. – Владелец такого дворца?

– Именно! – снисходительно пояснил Кот, лениво облизывая лапу. – Булгак сколотил свое колоссальное состояние не на старых шляхетских понтах, а на передовых технологиях. Он построил в своих имениях один из лучших сахарных заводов в империи, запустил мощнейшие винокурни, лесопилки, крахмальные фабрики и выгодно продавал зерно за границу. Этот дворец строился исключительно на чистую прибыль от его аграрной империи! Он не Радзивиллам завидовал, он просто создавал солидный офис для своей международной корпорации, выражаясь современным языком. Так что сусальное золото здесь – это не крик отчаяния должника, а очень грамотная демонстрация платежеспособности. Радзивиллы к тому времени сами едва сводили концы с концами, а вот пан Игнатий твердо стоял на ногах. Впрочем, довольно бухгалтерии девятнадцатого века. Нам пора пройти в оранжерею. Здешний микроклимат – это отдельный шедевр любвеобильного пана. Идем, пока ананасы не замерзли.

Один из призрачных кавалеров в строгом фраке вдруг галантно протанцевал мимо нас, поднял бокал с искрящимся напитком, подмигнул мне и тихо произнес на чистейшем французском: «Считай деньги с умом, мосье писатель… Как наш Игнатий…» На глазах бокал растаял в воздухе, а бальная зала начала медленно бледнеть, уступая место огромным стеклянным рамам дворцовой оранжереи, из-за которых повеяло ароматом настоящих тропиков.

Мы вышли из бального зала и через крытый переход попали в южное крыло дворца – огромную стеклянную оранжерею. Янтарный свет свечей остался позади, сменившись загадочным, мягким призрачным сиянием под высокими куполами. Но в ту же секунду я забыл о холоде белорусской ночи. Воздух здесь мгновенно стал по-настоящему тропическим – плотным, влажным, прогретым до экваториальной жары.

Вокруг нас из темноты соткались раскидистые веера пальм, кусты персиков, лимонные деревья и огромные гроздья винограда, свисающие прямо со стеклянных перекрытий. В воздухе плыл умопомрачительный густой аромат спелых экзотических фруктов.

Кот уверенно зашагал по выложенной плиткой дорожке, ловко пробираясь сквозь призрачные листья монстер и папоротников. Свой изумрудный галстук-бабочку он небрежно закинул за спину. Наконец он остановился перед длинными рядами специальных земляных ящиков, в которых гордо топорщились колючие верхушки настоящих, крупных и золотистых ананасов.

– Ну вот, мы в тропическом раю пана Игнатия, – Кот уселся на бортик одного из ящиков и заговорщицки прищурил зеленые глаза. – Пять тысяч редчайших растений под одной стеклянной крышей! Мало кто знает, но в середине девятнадцатого века эти самые ананасы наделали шуму в самой Западной Европе. Мой великий пращур лично организовал тайный экспортный канал. Каждую неделю из Жиличей отправлялась специальная тёплая карета, которая везла свежие, только что срезанные жиличские ананасы прямиком в Париж, к столу французских королей! Французские монархи уверяли, что наши фрукты куда слаще версальских, ведь пан Булгак знал секретные формулы удобрений. Можно сказать, мы держали в когтях всю версальскую гастрономию!

Я остановился, скрестил руки на груди и с победной усмешкой посмотрел на пушистого фантазера. Настало время для финального разоблачения.

– Красиво поешь, Кот, – рассмеялся я, качая головой. – Французские короли в середине девятнадцатого века? Ну давай посчитаем. Во-первых, во Франции к тому времени королей уже практически не осталось. Луи-Филипп сбежал во время революции 1848 года, а к 1852 году там правил Наполеон III, Который официально именовался императором, а не королем. Во-вторых, везти спелый ананас на карете от Бобруйского уезда до Парижа через всю Европу шестнадцатого века – он бы превратился в изысканное повидло еще под Варшавой! А в-третьих, Булгаки действительно выращивали здесь ананасы, но у них был куда более прагматичный и утонченный... бизнес. Ну-ка, кошачий курьер, признавайся, как всё было на самом деле?

Кот ни на секунду не смутился. Он плавно поднялся на лапы, изящно поправил изумрудную бабочку на шее и посмотрел на меня с мягким, поистине философским снисхождением.

– Твоя политическая география и знание французских революций делают тебе честь, – Кот лукаво прищурился, лениво помахивая хвостом. – Разумеется, до Парижа кареты не ходили из-за слишком большого количества таможенников и плохих дорог. Но согласись, «французский экспорт» звучит куда поэтичнее сухой бухгалтерской правды пана Игнатия. А реальность была очень предприимчивой! Ананасы в те годы стоили баснословных денег, и Булгаки... сдавали их в аренду!

– В аренду? Фрукты?! – удивился я.

– Именно! – самодовольно мурлыкнул Кот. – Местная шляхта Бобруйска, Могилева и Минска страшно хотела пустить пыль в глаза своим заезжим гостям. Но купить ананас за дикие деньги ради одного ужина мало кто мог себе позволить. И тогда пан Игнатий придумал гениальный стартап: богатый шляхтич брал жиличский ананас напрокат на одни сутки. Фрукт торжественно водружали по центру стола как символ невообразимого богатства хозяина. Гости восхищались, но трогать его строго запрещалось! А утром специальный курьер забирал фрукт в целости и сохранности обратно в оранжерею. Сутки такого проката стоили целое состояние! Так что мы торговали не витаминами, мы торговали человеческим тщеславием. И это был самый надежный бизнес в империи.

В этот момент одна из призрачных служанок в чепце аккуратно срезала большой золотистый ананас, бережно уложила его в бархатную коробку и прошептала, проходя мимо меня: «Толькі глядзець, панок… Есці нельга, граф Потоцкі заўтра верне…» На глазах коробка и оранжерея подернулись легкой дымкой, тропический аромат стал угасать, уступая место прохладному воздуху, потянувшему из глубины коридора дворцовой каплицы.

– Ну вот, тайну жилических арендованных деликатесов ты теперь тоже знаешь, – Кот спрыгнул на дорожку. – Нас ждет последняя, самая уединенная комната этого Версаля – домашняя каплица. Там дворцовые стены готовы рассказать, как они смогли пережить самые страшные бури двадцатого века. Идем, рассвет уже стучится в стеклянные рамы.

Мы миновали анфиладу залов и свернули в уединенное, скрытое от праздных глаз помещение – домашнюю каплицу дворца. Воздух здесь мгновенно стал иным: прохладным, строгим, пропитанным едва уловимым, сухим ароматом ладана, старого дерева и воска. Янтарный свет бальных люстр сюда не долетал. Высокие арочные окна смотрели в ночной парк, а стены, украшенные строгой лепниной, излучали ровное, серебристое призрачное сияние.

В центре комнаты из бледного тумана медленно соткались фигуры последних предреволюционных владельцев Жиличей. Мужчина в строгом суконном костюме начала ХХ века и женщина в скромном, но элегантном темном платье сидели у небольшого алтаря. Они не танцевали и не пили вино. Их полупрозрачные лица были полны тихой, сосредоточенной думы.

– Вот мы и в финальной точке нашей ночной хроники, – Кот тихо запрыгнул на резную дубовую скамью для молящихся. Его изумрудный галстук-бабочка в этой святой тишине казался осколком ушедшей светской суеты. Он аккуратно развязал его лапой и положил рядом с собой. – Дворец Булгаков является уникальным явлением на этих землях. Подумай сам: Коссово горело, Гольшаны взрывали шведы, от Крево и Новогрудка остались лишь трагические руины башен. А этот исполин стоит целёхонький, словно заговоренный.

Я почтительно остановился у входа, боясь нарушить покой призрачных хозяев.

– Да, это настоящее чудо... Кот, я ведь знаю эту главу истории. Дворец Булгаков чудом пережил Первую мировую войну, революционный хаос, когда усадьбы магнатов жгли десятками, и, главное, Великую Отечественную. Я читал, что во время немецкой оккупации здесь размещался крупный военный госпиталь. Немцы устроили на парадном партере палаты, а во внутреннем дворе даже хоронили своих погибших офицеров. Но уходя, они почему-то не взорвали и не сожгли здание, как делали со всеми остальными памятниками.

Кот медленно повернул ко мне голову. Его зеленые глаза в полумраке каплицы светились мягким, глубоким и совершенно не ироничным светом. На его мордочке впервые за все наши путешествия не было привычной ухмылки.

– Чудо – это слово для тех, кто не видит скрытых пружин истории, – тихо, почти шёпотом промурлыкал Кот, лениво помахивая хвостом. – Дворец уцелел не потому, что оккупанты вдруг прониклись любовью к белорусскому классицизму. Всё гораздо тоньше. Красота такой силы обладает удивительным свойством. Она укрощает даже самую первобытную человеческую жестокость. Когда в девятнадцатом веке пан Игнатий создавал этот «Версаль», он заложил в эти стены такую мощную гармонию, что любой, кто входил сюда – будь то кайзеровский генерал, красноармеец или немецкий хирург, – подсознательно чувствовал, что поднять руку на это великолепие, значит совершить преступление против самой человеческой природы. Замок охранял себя сам.

Призрачный хозяин у алтаря вдруг медленно поднялся, повернулся в нашу сторону и почтительно, по-мужски кивнул головой сначала черному Коту, а затем мне. Его супруга ласково улыбнулась, и вся сцена в каплице начала медленно, беззвучно бледнеть. Запах ладана растворился, уступая место свежему, прохладному воздуху наступающего утра.

– Время вышло, – Кот поднялся на лапы и потянулся всем телом. – Наш круг замкнулся. Рассвет в Жиличах не ждет даже королей. Пора выходить на парадное крыльцо. Нас ждет финальный аккорд.

Первые прямые лучи солнца пробили кроны вековых деревьев жилического парка, окрасив величественную колоннаду Дворца Булгаков в благородный янтарный цвет. Ослепительный свет бальных люстр мгновенно погас, шорох призрачных кринолинов затих, а душный аромат тропической оранжереи беззвучно растворился в утренней прохладе.

«Белорусский Версаль» снова вернулся в свои строгие музейные рамки XXI века. Из деревни за парковой оградой донесся первый утренний крик петуха, а над прудом поднялся легкий весенний пар.

– Ну что, – Кот вальяжно сидел на парапетной тумбе крыльца, лениво щурясь на солнце. – Наша жилическая вахта окончена. Экономику пана Игнатия ты уяснил, арендованные ананасы оценил, а секрет неразрушимых стен зафиксироваи. Моя миссия здесь выполнена.

– Спасибо тебе, Кот, – искренне улыбнулся я, бережно укладывая блокнот в рюкзак. – Эта ночь расставила все точки над «i». Наша книга о дворцах получится по-настоящему живой.

Я отвернулся буквально на пару секунд, чтобы застегнуть замок рюкзака, а когда повернулся обратно, то Кот, верный своему извечному шляхетскому стилю, бесшумно растаял в воздухе. Его изумрудный галстук-бабочка исчез вместе с остатками ночного тумана.

Однако на том самом месте, где он только что сидел, на гладком граните лежал новый, поразительный артефакт. Это был изящный серебряный подстаканник с тончайшей гравировкой в стиле модерн, внутри Которого лежал туго свернутый листок плотной, лощеной бумаги конца XIX века. На нем идеальным каллиграфическим почерком было выведено: «КРАСНЫЙ БЕРЕГ. КОЗЕЛ-ПОКЛЕВСКИЕ».

Я аккуратно поднял этот серебряный сувенир, спрятал его в нагрудный карман к талеру Сапег, наконечнику стрелы, свинцовой печати и хрустальному флакону, после чего уверенно направился к машине.

– Красный Берег... Усадьба Козел-Поклевских. Фантастический замок-терем на берегу Добысны. Ну что ж, Гедиминовичи, Сапеги и Булгаки позади. Впереди – мир сказочной эклектики и золотопромышленников.

Глава 17

Имение Козел-Поклевских. Замок-терем, серебряные копи и готический сон

До Красного Берега я добрался в полночь. Серебряный подстаканник в моем кармане приятно холодил ладонь, словно указывая верный путь. Передо мной в глубокой ночной темноте разворачивалась абсолютно фантастическая картина. Усадьба Козел-Поклевских выглядела не как строгий классический дворец или суровый кастель, а как настоящий сказочный замок-терем из старых европейских легенд. Его сложная, асимметричная архитектура сочетала в себе элементы готики, ренессанса и модерна, с остроконечными башенками, фигурными горгульями, причудливыми эркерами и крышей из чешуйчатой оцинкованной стали, зловеще блестящей в лунном свете. Вокруг замка шумел великолепный английский парк, а из-за деревьев доносился тихий ропот реки Добысны.

И вот я стою у парадного входа, разглядывая фамильный герб над дверью. Фантастические башенки усадьбы кажутся декорациями к готической сказке, чудом уцелевшими в водовороте войн ХХ века.

– Ну и где ты, сибирский золотопромышленник? – негромко позвал я в темноту аллеи. – Здесь масштаб не такой огромный, как у Булгаков, но от обилия деталей в глазах рябит даже ночью.

– Масштаб, мой дорогой писатель, измеряется не погонными метрами колоннад, а концентрацией изысканного вкуса на один квадратный аршин, – раздался знакомый, бархатный баритон прямо с кованого балкона над моей головой.

Я поднял глаза. Кот сидел на перилах изящного эркера. На этот раз на его голове красовался уморительный, но невероятно стильный крошечный фетровый цилиндр конца девятнадцатого века, сдвинутый на правое ухо. Зеленые глаза горели двумя яркими изумрудами.

– Цилиндр? Ну конечно. К финальной точке нашего маршрута ты превратился в заправского буржуа и магната эпохи индустриализации?

Кот плавно скользнул вниз по водосточной трубе и приземлился на лапы предо мной, аккуратно поправляя цилиндр когтем.

– Магнат – слово грубое и излишне пролетарское. Скажем так: мой прапращур в 1890-х годах занимал официальную должность Главного консультанта по ландшафтному дизайну и интерьерным стилям при дворе пана Козел-Поклевского. Лично следил, чтобы в Альгамбрской гостиной была правильная восточная геометрия, а в парке – исключительно редкие виды елей. Так что этот усадебный терем для меня как загородная дача. А вот ты со своим рюкзаком выглядишь здесь как заезжий коммивояжер, Который пытается продать швейные машинки Зингера королевскому двору.

Я рассмеялся.

– Ладно, господин ландшафтный дизайнер. Но замок закрыт, отреставрирован до блеска, внутри уникальные интерьеры. Как ты собираешься оживлять здесь историю, если тут каждый зал как отдельная выставка?

Кот издал тихий, вибрирующий смешок.

– Выставки – это для дневных экскурсантов, которые послушно ходят за экскурсоводом. А ночью... Ночью этот терем расправляет свои готические крылья. Гляди на окна первого этажа и приготовься к полному смешению стилей. Здесь история говорит не на латыни и не на французском, а на языке чистого, концентрированного тщеславия конца девятнадцатого века.

Кот резко ударил правой лапой по гранитной ступени парадного крыльца.

В ту же секунду современные фонари в парке погасли, а усадебный ров наполнился призрачным серебристым туманом. Окна замка-терема мгновенно вспыхнули теплым, мягким светом газовых рожков и первых электрических ламп Эдисона. Изнутри здания донеслись изящные звуки вальса Штрауса, звон тончайшего фарфора, смех дам в кружевных платьях и глухой, солидный гул разговоров господ в смокингах. Парадные дубовые двери с витражами бесшумно распахнулись, приглашая нас войти в мир, где богатство Урала и Сибири встретилось с изысканностью белорусской шляхты.

– Прошу в готический сон пана Викентия, – Кот взмахнул хвостом и уверенно перешагнул порог. – Начнем с Парадного вестибюля. Постарайся не запутаться в стилях, их здесь ровно двенадцать – по числу комнат анфилады.

Мы перешагнули порог замка-терема и мгновенно провалились в роскошную атмосферу 1896 года. Парадный вестибюль встретил нас мягким сиянием первых электрических лампочек, но Кот, не останавливаясь, увлек меня вглубь анфилады комнат. Мы открыли тяжелые дубовые двери и замерли.

Я словно перенесся из прохладной белорусской ночи прямиком в сказки «Тысячи и одной ночи». Мы оказались в знаменитой Альгамбрской (или Мавританской) гостиной. Стены зала были снизу доверху покрыты тончайшим, невероятно сложным восточным рельефом из неокрашенного гипса, напоминающим изящное кружево. Потолок представлял собой сложную систему звездчатых кессонов, покрытых сусальным золотом и яркой лазурью, а на полу лежал ковер с причудливыми персидскими узорами. В углах стояли изящные кальяны, а воздух был наполнен густым ароматом сандала, кофе и спелого инжира.

– Ну каков восток в самом сердце Гомельщины? – Кот вальяжно прошествовал по персидскому ковру, высоко задрав хвост. Его фетровый цилиндр сидел на голове с истинно буржуазным шиком. – Пан Викентий Козелл-Поклевский в вопросах эклектики превзошел сам себя. Эта комната – точная копия одного из залов гранадского дворца Альгамбра в Испании. Настоящий манифест тщеславия и богатства эпохи индустриализации.

Я почувствовал, как во мне в последний раз просыпается азарт исторического критика. Я подошел к стене, аккуратно коснулся пальцами причудливой гипсовой вязи и повернулся к Коту.

– Да, размах впечатляет! – уверенно произнес я. – Игнатий Булгак в Жиличах брал классической роскошью, а Козелл-Поклевский – экзотикой. Я знаю, откуда этот дворец. Викентий Козелл-Поклевский унаследовал гигантские лесные угодья в Бобруйском уезде, построил здесь передовые винокуренные заводы и крахмальные фабрики. Он выжал максимум из местной белорусской земли и на эти деньги отгрохал себе сказочный терем, чтобы удивлять минскую и гомельскую шляхту!

Кот, который в этот момент как раз намеревался потрогать лапой хрустальную подвеску мавританского светильника, замер. Он медленно опустил лапу, повернулся ко мне и посмотрел на меня с таким глубоким, почти космическим вздохом разочарования в моих аналитических способностях, что его цилиндр слегка съехал на левое ухо.

– Мой дорогой, мой провинциальный писатель… – меланхолично протянул Кот, поправляя головной убор когтем. – Твоя привычка мерить финансовых титанов девятнадцатого века масштабами локальных винокурен когда-нибудь доведет мою нервную систему до полного истощения. «Выжал максимум из местной земли»? «Лесные угодья»? Ну помилуйте! Этот дворец – не манифест тщеславия Викентия, а хитрый план его тестя, генерал-лейтенанта Гатовского!

Кот спрыгнул на паркет и зашагал вдоль стены, указывая лапой на роскошную лепнину.

– Гатовские почти безвыездно жили в Санкт-Петербурге, а Красный Берег был глухой провинцией со старым деревянным домом. Но стоило их любимой дочери Маше выйти замуж за уральского миллионера Козелл-Поклевского и родить внуков, как дедушка-генерал потерял покой. Как заманить вечно занятого зятя и столичную дочь в гости на Гомельщину? Правильно – построить для них нечто невиданное! Гатовский лично нанял петербургского архитектора Шрётера, снёс старую усадьбу и заложил этот фантастический каменный замок в форме буквы «Г» – в честь собственной фамилии. Он полностью перестроил имение и преподнёс его Машеньке в качестве грандиозного приданого, лишь бы они с Викентием почаще приезжали домой. Так что Викентий тут не строитель, а просто невероятно везучий зять, для чьего визита затеяли самую дорогую перестройку в истории Бобруйского уезда! Ты вообще представляешь, кем он был для Гатовского?

– Буква «Г» в планировке замка, это вам не просто заглавная буква фамилии Гатовских, – Кот многозначительно поднял вверх пушистый указательный палец. – Это был тончайший психологический маркер. Напоминание зятю, чья в доме власть, даже если этот зять ворочает уральским золотом. Но надо отдать генералу должное. Его хитрый план сработал безукоризненно!

Кот грациозно запрыгнул на резную консоль, усевшись прямо под мавританской аркой, и его усы аристократически дрогнули.

– Викентий и Машенька не просто оценили подарок. Они превратили Красный Берег в свою главную летнюю резиденцию. Только представь эту картину: душный, пыльный Петербург конца девятнадцатого века, уральские заводы Поклевского задыхаются в фабричном дыму, и тут – они приезжают сюда. Тишина, вековые липы, свежесть реки Добысна... И этот дворец! Машенька привозила сюда детей на все каникулы. Зять-миллионер, скинув с себя груз сибирских забот, благодушно прогуливался по английскому парку в шелковом халате. А старик Гатовский сидел на террасе, пил чай из серебряного самовара и победоносно улыбался в свои генеральские усы. Семья была в сборе.

Кот лукаво прищурил зеленые глаза и поправил когтем свой щегольской цилиндр, приняв вид заправского заговорщика.

– Конечно, зять тоже не остался в долгу. Не гоже уральскому «водочному королю» жить исключительно на тестевы хлеба! Викентий приложил к имению свою деловую, купеческую руку. Он разбил здесь передовой образцовый сад, обустроил хозяйство по последнему слову техники и, разумеется, построил-таки тот самый винокуренный завод, о котором ты так опрометчиво упомянул вначале. Но сделал он это не ради наживы, а исключительно из чувства зятьего долга и азарта, чтобы тестю было чем угостить минскую шляхту под хорошую закуску!

Он спрыгнул с консоли прямо к моим ногам и заглянул мне в глаза.

– Ну что, теперь ты понимаешь, что за каждым великим памятником архитектуры стоит не просто мешок с золотом, а хорошая семейная драма с элементами гениального шантажа? Куда двинемся дальше?

Не успел я ответить, как воздух в мавританской гостиной заметно похолодел. Причудливая гипсовая вязь на стенах будто зашевелилась, а хрустальные подвески светильника тихонько звякнули, хотя окна были наглухо закрыты. Ночной полумрак сгустился, соткав из лунного света, падавшего сквозь цветные витражи, две полупрозрачные фигуры.

У камина, задумчиво расправляя усы, стоял статный пожилой мужчина в военном мундире с генеральскими эполетами. Чуть поодаль, в кресле с высокой спинкой, соткался силуэт изящной дамы в дорожном платье конца девятнадцатого века.

– О, легки на помине! – Кот ничуть не удивился. Он лишь галантно присел на задние лапы и отвесил призракам изысканный поклон, придерживая лапой цилиндр. – Ваше Превосходительство, Михаил Семёнович! Глубокоуважаемая Мария Михайловна! Мое почтение. Позвольте вам представить молодого литератора. Пытался приписать постройку вашего замка исключительно уральским рублям. Пришлось провести краткий ликбез.

Генерал Гатовский медленно повернул голову. Его прозрачные глаза сверкнули ироничным блеском.

– Рублям, говорите? – голос генерала прозвучал словно эхо в пустом колодце, но в нем отчетливо слышался строгий петербургский выговор. – Передайте вашему бумагомарателю, любезный Кот, что уральские миллионы моего зятя Викентия не заманили бы мою дочь в эту глушь, если бы я лично не контролировал каждый кирпич! Машенька, скажи ему.

Призрак Марии Михайловны тихо, хрустально рассмеялся, поправляя невидимые кружева на рукавах.

– Ах, папенька, вы как всегда категоричны. Викентий обожал этот дом. Помнишь, Кот, как мой супруг, грозный сибирский промышленник, перед которым трепетали золотопромышленники, часами сидел вон в том углу и спорил с архитектором Шрётером о цвете мавританской лепнины? Он утверждал, что Альгамбра должна быть ярче!

– Помню, сударыня, как не помнить, – ухмыльнулся Кот, вальяжно прохаживаясь между креслом хозяйки и застывшим автором. – Пан Викентий вообще любил, чтобы всё было «дорого-богато», с истинно купеческим размахом. Но согласитесь, если бы не стратегический гений вашего батюшки, сидеть бы вам на каникулах в пыльной Талице среди винокуренных чанов, а не слушать соловьев у реки Добысна.

Генерал Гатовский победоносно хмыкнул, его фигура на секунду вспыхнула ярче.

– То-то же! Тонкий расчет. Родовое гнездо в форме буквы «Г» – мой главный прижизненный триумф. Ладно, не поминайте лихом, у нас по расписанию обход английского парка. Пойдем, Машенька, проверим, хорошо ли эти потомки ухаживают за нашими липами.