Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

Тильда резко поворачивается к нему.

— Последний свет Ардента должен был заполнить храм.

— Храм заполнили люди, которые говорили правильные слова. Отцу они не нравились.

Он подходит к столу, касается пальцем остывшей крупинки на синей ткани. Золото вспыхивает и тут же гаснет, зато чёрная печать под его рубахой отзывается едва заметным серебряным отсветом. Кайрен убирает руку.

— Ты взяла три медяка, — говорит он мне. — Городская запись стоит два.

— Один оставила себе. Я бессердечная деловая женщина.

— После штрафа в сорок четыре серебряных.

— Мне уже объяснили арифметику.

— Ты могла отказать.

— Могла.

— Почему не отказала?

Я смотрю на вырванный карниз и три монеты в ладони Тильды. Можно сказать, что Сана приведёт других клиентов и что пустующий зал наконец пригодился. Всё правда, но решение я приняла раньше расчёта.

— Потому что бедность не делает мать легче, когда её везёшь по мостовой, — отвечаю я. — И горе не уменьшается до размеров кошелька. Если мы берём деньги за то, чтобы людям было куда принести умерших, то нельзя запирать дверь перед теми, кому особенно некуда идти.

Недоверие из взгляда Кайрена не исчезает от одной приличной сцены, однако теперь рядом с ним появляется что-то другое. Он впервые перестаёт видеть только знакомое лицо с чужим запахом и рассматривает женщину внутри.

— Мира Вельс, которую я встретил в ритуальной, тоже нарушила приказ, — говорит он. — Она пыталась спасти человека, которого не знала.

— Значит, тело мне досталось с плохими привычками.

— Я не думаю, что дело в теле.

Вопрос никуда не исчез, однако впервые Кайрен оставляет мне право выбрать время для ответа. Видимо, это и есть уважение в исполнении генерала: допрос переносится без применения силы.

Скрип влетает через разбитую створку и роняет что-то на штрафной лист. Медный осколок падает к моим ногам, а ворон устраивается на гильдейском гвозде.

— Не открывать, — произносит он незнакомым хриплым голосом. — Не открывать!

— Где ты это взял? — Фенн подскакивает к птице.

Скрип наклоняет голову и повторяет уже голосом Саны:

— На честном слове.

— Он не отвечает, — напоминает Тильда. — И пальцы береги.

Фенн видел ворона на крыше гильдейской повозки, ожидавшей Сельду. Добыча Скрипа размером с ноготь, обожжена по краю, покрыта синей эмалью. Я поднимаю её через платок. Металл тёплый. Кайрен забирает осколок, и линии клейма «Угасший» на его ладони наливаются белым.

— Это не часть повозки, — говорит он. — Полевая печать Пепельного маяка. Такие ставят на контейнеры с драконьим огнём, чтобы их не вскрыли в пути.

— Какого маяка?

Он счищает копоть. Под ней проступают три коротких луча и часть западного знака с карты. Кайрен кладёт печать рядом со штрафом; медь касается бумаги, и гильдейский водяной знак вспыхивает тем же синим. В комнате пахнет озоном и горелым хлебом — последний след Яны смешивается с чужой тайной. Серая повозка грохочет по мосту к Центральной печи, Скрип долбит клювом казённый гвоздь, а мы смотрим на кусок печати, которого на гильдейском экипаже быть не могло, если только этой ночью он не ехал тем же маршрутом, что и украденное сердце Кайрена.

Глава 5. Мёртвым вход запрещён

Обломок полевой печати нагревается в моей ладони, когда Пепельный туман поворачивает к западу. Под копотью различимы три луча Третьего маяка, ближайшего к военному госпиталю, откуда восемнадцать дней назад исчезли раненые драконы. Позже меня вызвали уже к Главному маяку приказом с моей же печатью. Теперь кусок замка от контейнера с огнём приезжает к дому Вельс на гильдейской повозке, а женщина с чужой душой предлагает сперва поесть.

— Нет, — говорю я.

Мира ставит на край стола миску с густым серым варевом и придвигает ложку.

— Это не предложение.

— Мне нужно в госпиталь.

— Вам нужно научиться различать слова «нужно» и «можно». Полезный навык, особенно для человека, которого город уже пытался поджарить у собственного причала.

Мира не повышает голоса, только передвигает миску ещё на два пальца, словно этого достаточно, чтобы приказ стал исполнен. Варево пахнет корнеплодами, старым горшком и унижением.

— Я не голоден.

— У вас нет огненного сердца. Тело теперь ест как человеческое.

— Я знаю устройство собственного тела.

— Судя по тому, как вы им пользуетесь, только теоретически.

Тильда рассматривает печать через толстое стекло, Фенн заколачивает окно. У рыбной лавки напротив уже второй час стоит человек в кожаном плаще, изучая одну и ту же связку камбалы. Наблюдение Сельды или Варгана — для результата неважно.

Я заставляю себя взять ложку. Пальцы слушаются хуже, серебряная нить под чёрным кругом тянется к западу. Мира не стала спорить за Последний свет, не потребовала с прачки положенной платы и не выдала меня Сельде. Это не отвечает на вопрос, кто она, зато прежнюю Миру Вельс эта женщина не убивала.

— В госпитале моя сестра, — говорю я.

Мира перестаёт протирать осколок и смотрит на меня.

— Лиора. Я помню.

— Если контейнер везли от Третьего маяка, она могла видеть перевозку раненых. Или её заставили подписать документы.

— Поэтому за госпиталем следят.

— Следили бы в любом случае.

— Вы потрясающе умеете превращать доводы против похода в доводы за него.

Я разворачиваю карту. До госпиталя меньше часа через мост Погасших Фонарей; в моём состоянии — полтора. Мира накрывает ладонью западный край.

— Днём у двери наблюдатель. Ночью включат мостовые контуры. В госпитале вас ждут либо люди Варгана, либо военные, которые арестуют первую же тень с лицом покойного генерала. Мы сначала найдём способ передать записку Лиоре.

— «Мы»?

— Вы задолжали дому сорок четыре серебряных. Это почти родство.

С виду она слабее любого курсанта, но именно её тонкая рука вчера закрыла саркофаг, а сегодня не позволила присвоить Последний свет. Я мог бы убрать ладонь Миры с карты. Не убираю.

— До вечера, — говорю я. — Потом решим.

— Мы уже решили.

Она забирает карту и уходит к клиентской книге. Мира уверена, что выиграла спор. Это первая её ошибка за утро.

***

К девятому колоколу дом затихает. В трубах вздыхает вода, под крышей Скрип перекладывает пуговицы, Тильда кашляет этажом выше. Мира долго ходит по комнате над малым залом; её шаги я различаю без усилия. Прежняя хозяйка заранее просила пол простить скрип, эта ставит пятку твёрдо. Даже тело учится чужому характеру.

Когда шаги стихают, я беру траурный плащ, карту и старую бирку Вельсов. На мосту она должна подтвердить похоронный маршрут. Для полной защиты нужен проводник, но я рассчитываю, что контур ограничится знаком.

Слабый расчёт. В штабе я отправил бы за него писаря переписывать караульные ведомости до зимы. Сейчас другого нет.

Тайный ход выводит к окну малого зала, оттуда я выбираюсь на крышу. На середине водосточной трубы пальцы перестают держать металл; последние два локтя съезжаю, сдирая ладонь. Наблюдатель оборачивается на шум, но я успеваю уйти за угол.

Лиор носит по мне траур. На фонарях завязаны чёрно-серебряные ленты, у часовни горят свечи, на стене Арсенала висит мой портрет. Гравёр сделал меня благороднее и менее склонным спорить. Внизу кто-то оставил деревянного дракона с отломанным крылом. Я не сержусь на тех, кто прощается, — только на людей, заставивших их упражняться на живом человеке.

Вдали от дома идти становится легче, и это опасная ложь тела. В стекле оружейной лавки отражается бледный мужчина в траурном капюшоне и коротких штанах. Генерала в нём нет. Есть человек, укравший плащ у похоронного дома и идущий просить помощи у сестры.

Просить я пока не умею. Поэтому иду один.

Мост Погасших Фонарей начинается двумя каменными драконами без голов. На медной арке выбито: «Мёртвым вход запрещён. Останки перевозить под знаком проводника». Ночью семь вставок на перилах горят белым. За мостом видны башни госпиталя и свет в восточной врачебной, где должна дежурить Лиора.

Я прижимаю медную бирку к первой вставке. Знак Вельсов вспыхивает тускло, по арке проходит зелёная волна. Контур принимает маршрут. На шестом шаге клеймо «Угасший» на ладони начинает зудеть, на двенадцатом кожа под рубахой покрывается инеем. Я продолжаю идти. До противоположного берега меньше сорока шагов.

На середине моста бирка гаснет.

Сначала из меди доносится щелчок, похожий на звук закрываемого замка. Затем над перилами появляется строчка белого огня: «Проводник отсутствует. Личность сверяется». Свет проходит сквозь лицо, грудь, ладони. Я чувствую, как городской реестр находит моё имя, запись о смерти и завершённый ритуал.

«Угасший. Останки вне маршрута. Угроза: безымянная тень».

Белое пламя поднимается из швов моста без жара. Оно обжигает иначе: вытягивает движение из мышц, превращает кровь в тяжёлую серую воду, заставляет чёрную печать раскрыться на груди, как второй рот. Я пытаюсь призвать драконье пламя. Тело отвечает несколькими чешуйками на предплечье; они тут же осыпаются пеплом.

Контур наносит второй удар.

Я падаю на колено. Плащ загорается по краям, медная бирка плавится между пальцами. На другом берегу двое ночных стражников поворачиваются к мосту, но не спешат: защита делает то, для чего её создали. Не позволяет мёртвому войти в город живых.

— Ардент!

Голос Миры звучит сзади, злой и сбитый бегом. Она толкает перед собой узкую похоронную тележку, на борту которой болтается моток верёвки и длинный крюк. Волосы выбились из косы, поверх платья накинут старый мужской сюртук, а на шее висит настоящая печать проводника. Мира ударяет ею по первой вставке.

— Дом Вельс! — кричит она. — Найденные останки под моей защитой!

— Уходи, — говорю я.

Она слышит. И, разумеется, идёт ближе.

Зелёный свет пытается пробиться через белый, но контур уже признал меня угрозой. Третий удар приходится в грудь. Серебряная нить под печатью натягивается так резко, что я слышу собственный хрип, хотя лёгким не нужен воздух. Перила оказываются под ладонью. За ними чёрная вода канала, в которой отражаются семь огней моста.

Я переваливаюсь через край раньше, чем следующий удар заденет Миру.

Вода принимает без всплеска, будто ждала. Холод не причиняет боли — он узнаёт тело, в котором давно нет огня, и тянет вниз. Чужие сапоги набирают воду, плащ обматывает ноги. Я вижу над собой белые линии контура и маленькую тёмную фигуру, перегнувшуюся через парапет. Мира что-то кричит, но под водой остаются только глухие удары. Дно близко. Можно не дышать. Можно лежать здесь, пока стража решает, как извлечь официально сожжённого генерала из городского канала.

Эта мысль кажется почти разумной, и потому я понимаю, что теряю сознание.

Крюк цепляет плащ под плечом. Ткань режет горло, тело разворачивает, затылок ударяется о каменную опору. Верёвка натягивается, но Мира не может поднять мой вес с высоты моста. Она бежит вдоль перил к служебной лестнице, тащит меня по воде и ругается так отчётливо, что некоторые слова слышны даже сквозь канал.

У нижней площадки я пытаюсь помочь. Пальцы скользят по ступени, ноги не двигаются. Мира спускается в воду до пояса, просовывает руку мне под мышку и наваливается спиной на верёвку. Её макушка едва достигает моего плеча, мокрый сюртук висит на ней, как палатка, однако отступать она не собирается. Мы выбираемся по одной ступени: она тянет, я мешаю, вода выливается из одежды, а мост над нами продолжает бесстрастно сообщать, что мёртвым вход запрещён.

— Если вы сейчас скажете, что всё под контролем, — выдыхает Мира, — я столкну вас обратно.

— Не скажу.

— Хоть чему-то учитесь.

На площадке я падаю на бок. Она сразу распахивает рубаху, прижимает ладонь к чёрной печати и шипит от холода. Тёмные жилы на её запястье вспыхивают серебром. Запах души становится резче: не прежний мягкий воск Миры Вельс, а дождь, металл и горькая чистота незнакомого места. Я перехватываю её руку.

— Не касайся печати голой кожей.

— Вы выбрали замечательное время вспомнить об опасности.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Отпустите, мне нужно понять, не порвался ли след к сердцу.

Она знает меньше Тильды о драконах, но больше большинства полевых лекарей о том, как тело держится за жизнь. Пальцы проходят по краю ожога, не давят там, где серебро выходит ближе к коже. Я отпускаю запястье. Мира поднимает взгляд, замечает это и ничего не говорит.

Над лестницей слышатся шаги стражи. Она заправляет мне рубаху, набрасывает сверху мокрый плащ и пытается поднять.

— Стоять можете?

— Да.

Я встаю и сразу опираюсь ладонью о стену.

— Это называлось «проверить предположение», — говорю я.

— Предположение подтвердилось. Вы идиот. Дальше пешком не пойдёте.

***

Под мостом устроено хранилище для утопленников: низкий кирпичный навес, пустая решётчатая лежанка и шкаф с известью, которую город выдаёт щедрее, чем помощь живым. Мира затаскивает внутрь похоронную тележку, усаживает меня на неё и стаскивает сапоги. Из каждого выливается столько воды, что Фенн мог бы вымыть малый зал. Затем снимает свой сюртук, выкручивает рукава и накидывает мне на плечи. Я возвращаю. Она возвращает обратно.

— Вы холоднее стены.

— Я дракон.

— Сейчас вы мокрый мужчина без сердца. Не усложняйте диагноз.

Она дрожит. Нижний край платья потемнел до колен, ладони содраны верёвкой, на щеке грязная полоса. Я снова протягиваю сюртук, на этот раз молча. Мира смотрит с подозрением, будто ожидает скрытого приказа, но надевает. Из кармана выпадает карта, которую я забрал из дома.

— Значит, вы не просто вышли прогуляться, — говорит она. — Украли карту, бирку и плащ. Миску хотя бы оставили.

— Бирку я верну.

Она поднимает оплавленный кусок меди.

— Буду ждать.

Шаги проходят над нами. Стражники обсуждают сработавший контур и решают, что тень смыло течением. Один предлагает перекрыть нижнюю лестницу, второй не хочет спускаться в воду из-за новой формы. Их голоса удаляются к западному берегу. Мира сидит напротив на мешке с известью и молчит, пока перестаёт дрожать. Это молчание тяжелее крика.

— Ты оставила у двери нить, — говорю я.

— Фенн оставил. Он вырос в доме, где покойники иногда уходят раньше оплаты.

— Как ты поняла, куда я направился?

— Вы весь день смотрели на госпиталь на карте. Сложная загадка. Ещё вы взяли траурный плащ, но забыли переодеть сапоги. Следы серебряного пепла шли до крыши.

— Наблюдатель видел тебя?

— Видел женщину, которую разбудил срочный вызов к утопленнику. Тележка иногда полезнее воинского звания.

Она умеет лгать достаточно быстро, но не любит это. Произнесённые слова оставляют на лице короткое отвращение, направленное не на собеседника, а на необходимость. Прежняя Мира лгала иначе — замолкала, отводила глаза, надеясь, что за неё закончит чужая уверенность. Женщина напротив не похожа на неё даже в том, как сердится.

— Почему ты пришла одна?

— Тильда ходит с тростью, а Фенн весит меньше вашей мокрой рубахи. Кроме того, это вы решили, что всем безопаснее не знать.

— Если бы меня задержали, дом не связали бы с попыткой.

— На вас одежда Вельсов, в руке бирка Вельсов, на груди печать, которую прежняя Мира пыталась открыть, а за спиной штраф дому Вельс. Безупречно одиночная попытка.

— Я не мог ждать.

— Почему?

— Потому что Лиора могла быть следующей.

Ответ звучит резче, чем я хотел. Мира перестаёт выжимать волосы. За её плечом белеет известь, по кирпичной стене ползёт вода. Госпитальное окно отсюда не видно, но я знаю, где оно.

— Она моя младшая сестра, — продолжаю я. — Когда умер отец, ей было семь. Род хотел воспитывать её при гарнизоне, но я оставил Лиору у наставницы, а позже не помешал поступить во врачебную школу. Она считает, что я уважаю её решения. Обычно она права. Если Лиора увидела раненых и начала задавать вопросы, гильдия не сделает скидку на фамилию.

— И поэтому вы пошли один, не уважая моё решение.

— Это другое.

— Конечно. Ваши близкие имеют право выбирать, пока выбор вам нравится.

Я мог бы возразить. Не нахожу честных слов. Мира ждёт, скрестив руки; зубы у неё всё ещё слегка стучат. Человек, который боится меня, выбрал бы другое время для спора. Она не боится. Или считает страх недостаточной причиной молчать.

— Сколько? — спрашивает она.

— Что?

— Вы знали, что мост может вас убить. Всё равно пошли. Значит, времени меньше, чем вы сказали. Сколько его осталось?

В доме я не называл срока. Тильда говорила о семи седмицах, но не знала, когда забрали сердце. Я знал. На приказе у Главного маяка стояла дата, и в памяти она сохранилась лучше лица человека в белых перчатках.

— Тридцать один день.

Мира не переспрашивает. Только медленно опускает руки.

— Сердце извлекли восемнадцать дней назад. Гильдия объявила о смерти позже, когда убедилась, что я не проснусь сам. На сорок девятый день серебряная связь оборвётся. Даже если тело сохранится, возвращать будет некого.

— А вы собирались сообщить нам об этом когда?

— Когда удостоверюсь, что могу вам доверять.

— Для доверия вы выбрали необычный способ: украли мои вещи и дали мне вытащить вас из канала.

— Я не просил идти следом.

Мира встаёт. Небольшой навес внезапно становится теснее.

— Вот это ваша любимая ложь, генерал. Вы не просили спасать вас от печи, не просили прятать от Сельды, не просили вытаскивать из воды. Поэтому, видимо, ничего нам не должны и можете снова распоряжаться нашими жизнями, будто мы предметы в вашем штабе. Очень удобно.

— Я пытаюсь не втянуть вас глубже.

— Поздно. В моём подвале спит человек, за пропажу которого мне выписали сорок четыре серебряных. Меня уже убили из-за этого дела один раз. Глубже — только могила, и оттуда я тоже выбралась без вашего разрешения.

Слова ударяют точнее мостового контура. Чёрные жилы на её руке темнеют. Я думаю о прежней Мире в центральной ритуальной: она пыталась разомкнуть печать, кричала, что я жив, а потом упала, когда вошёл человек в белых перчатках. Женщина передо мной носит последствия чужого мужества и почему-то продолжает то, за что погибла хозяйка тела.

— Ты сказала, что была не она, — произношу я. — Я помню.

— И пока не объясню, кто именно. Не сегодня. Но я не убивала Миру Вельс и не помогала забирать ваше сердце.

— Я знаю.

Она хмурится.

— Откуда?

— Ты могла заработать на прачке шесть серебряных. Взяла три медяка. Заговорщики бывают разными, но настолько плохо считать им обычно мешает жадность.

Мира смотрит ещё несколько мгновений, потом смеётся — один короткий звук, больше похожий на выдох. Напряжение не исчезает, зато перестаёт давить на грудь сильнее чёрной печати.

— Вернёмся домой, — говорит она. — Там заключим соглашение.

— Какое?

— Обычное. На бумаге. Магических договоров с мужчинами, которые не читают предупреждения на мостах, я не заключаю.

Чтобы вернуться, мне приходится лечь на тележку. Мира находит в шкафу грубое серое полотно, накрывает меня до подбородка и прикрепляет к борту временную бирку: «Неопознанный утопленник. Под защитой проводника». Чернила расплываются от воды.

— Лицо тоже закрой, — говорю я.

— Боитесь, что узнают?

— Боюсь, что посмертный портрет выиграет сравнение.

Она фыркает и натягивает ткань выше. Под полотном пахнет известью, каналом и старой пылью. Тележка подпрыгивает на каждой щели мостовой. Я лежу неподвижно, пока Мира тащит меня через мост под зелёным светом печати, мимо стражников и собственного изображения на стене Арсенала. За двадцать лет службы я возвращался в Лиор после осад, пожаров и трёх ранений. Ни разу — грузом в похоронной тележке, которую толкает женщина мне по плечо и тихо обещает убить, если я вздумаю встать.

У дома наблюдатель всё ещё сидит возле рыбной лавки. Мира громко жалуется ему, что утопленники нынче тяжёлые, а город не оплачивает доставку. Человек отворачивается от запаха канала. Фенн открывает боковые ворота, Тильда ждёт во дворе с тростью и выражением, от которого разумный покойник предпочёл бы вернуться в воду.

— Он был на мосту, — сообщает Мира, едва ворота закрываются.

— Я вижу, — отвечает Тильда. — Мост победил?

— С большим преимуществом.

Меня не спрашивают, могу ли я идти. Фенн берётся за вторую ручку, и тележку вкатывают в ритуальную. Я поднимаюсь сам только после того, как закрыта платформа в подвал и снаружи не остаётся ни одного окна. Мира приносит сухую рубаху, чернила и обратную сторону испорченного весового листа. На одной половине ещё указано, что девять мешков соли являлись генералом Кайреном Ардентом. На второй она пишет соглашение.

— Без побегов, — говорит она.

— Без необдуманных выходов.

— Это то же самое, только вы оставили себе право определять степень обдуманности.

— Без выходов в одиночку.

Мира записывает. Потом добавляет: дом Вельс помогает связаться с Лиорой и Ровеном, найти огненное сердце, вернуть имя. Я предоставляю всё, что знаю о госпитале, маяках и военных перевозках, помогаю выяснить, кто убил прежнюю Миру, и защищаю дом вместе с его обитателями.

— Защищаете? — Фенн смотрит на лужу под моими ногами. — От воды?

— Начну с мальчишек, которые задают лишние вопросы.

— Тогда вам придётся встать в очередь за госпожой Тильдой.

Мира не улыбается. Она кладёт перо рядом с моей рукой.

— И ещё одно. Если опасность касается всех, вы не решаете за всех.

— Это невозможно выполнять буквально.

— Тогда старайтесь по смыслу.

Я смотрю на неё. Мокрые волосы подсыхают неровными прядями, на ладонях проступили красные полосы от верёвки, чужой сюртук всё ещё застёгнут не на ту пуговицу. Она спасла меня дважды за сутки и сейчас требует не благодарности, а права участвовать в следующей опасности. Именно этого я всю жизнь не позволял тем, кого хотел уберечь.

— Хорошо, — говорю я. — Но ты тоже сообщаешь, если яд изменится или появятся новые воспоминания Миры.

— Согласна.

— И не касаешься грудной печати без защиты.

— Это уже похоже на мелкий шрифт.

— Допиши.

Она дописывает и первой ставит имя: «Мира Вельс». Бумага не запирает кровь и не наказывает за нарушение. Обычный договор двух людей, которых закон считает покойниками разной степени завершённости. Я беру перо. Подпись выходит неровной, но имя различимо: «Кайрен Ардент».

— Помоги мне вернуть сердце, — говорю я, прежде чем успеваю превратить просьбу в распоряжение. — И добраться до сестры так, чтобы не погубить её вместе с нами.

Мира присыпает подписи песком.

— Помогу. А вы поможете сохранить дом и узнать, за что умерла прежняя Мира. И больше не будете проверять городские печати лбом.

Срок в тридцать один день никуда не исчезает, сердце тянет на запад, а за стеной ждёт человек Варгана. Соглашение не возвращает имени или силы. Но впервые после пробуждения я ложусь в холодной комнате не как спрятанное тело и не как командир, решивший справиться один. У меня появился упрямый, маленький и опасно живой партнёр — и тридцать один день, чтобы не перепутать заботу с правом распоряжаться чужим выбором.

Глава 6. Цена хорошей смерти

На следующее утро мои ладони напоминают плохо выделанную кожу: полосы от верёвки вздулись, пальцы сгибаются с запозданием, и перо возвращает холод ночного моста. Я всё равно сижу над старой книгой расценок. До срока штрафа один день, в кассе после покупки угля — серебряная монета, семь медяков и пуговица Саны Брей, которую считает деньгами только Скрип. Зато в книге берут два медяка за закрытие глаз, четыре — за «сокрытие следов низкого ремесла» и отдельную плату за каждое прикосновение семьи к телу. Последняя строка выведена особенно красиво. Унижение любит выглядеть прилично, когда назначает цену.

— Эту книгу составлял твой прадед, — говорит Тильда, наблюдая, как я перечёркиваю половину страницы. — Он сорок лет вёл дом и умер, не задолжав гильдии ни медяка.

— Возможно, потому что брал деньги за слёзы.

— Только если они портили белила. Белила дорогие.

— Тогда плакать надо было аккуратно и в стороне от покойного?

— Не кривляйся. Люди платят не за воду и ткань. Они платят, чтобы всё сделали правильно.

Тильда стоит у стойки сухая и несгибаемая, но всю ночь грела камни для человека, которого не обязана спасать, а перед рассветом молча смазала мне ладони жиром. Представления о правильном у нас различаются меньше, чем ей хотелось бы.

— Напишем, что именно сделаем: подготовка, гроб, городской огонь, доставка. Без «особого достоинства» и доплаты за то, что дочь хочет причесать мать сама. Понадобится дорогая ткань — покажем ткань, а не продадим скорбящим занавеску.

— А жить на что?

— На работу. Представьте, это иногда помогает.