Похоронное бюро попаданки, или Генерала-дракона рано хоронить

— Самее некуда. С ним ещё четверо. Я сказал, что вы заняты подготовкой, а он сказал, что как раз поэтому пришёл помочь.

— Когда гильдия приходит помогать, прячь серебро, — бормочет Тильда и поворачивается ко мне: — Книги убери. Лицо сделай глупее.

— Насколько?

— Чтобы он поверил, но не предложил должность.

Книги уходят под погребальные полотна, я поправляю простыню на Кайрене и беру губку. Варган Лорр входит без шляпы. Дождь не растрепал на его седой голове ни одной пряди; видимо, вода тоже знает своё место. Белые перчатки безупречны, вместо левого глаза поблёскивает янтарная линза. Правый кажется почти добрым — такой бывает у врача, который ещё утром решил, что сделал всё возможное.

— Госпожа Вельс, — произносит он. — Позвольте поздравить вас с возвращением. Редкая удача.

— Не для всех, господин Лорр. Инспектор Корр уже начала опись.

— Сельда уважает порядок сильнее, чем обстоятельства. Иногда это полезно.

Он касается края простыни, но не поднимает её. Янтарная линза поворачивается в оправе, и тёмные жилы на моей руке вспыхивают болью.

— Вы успеваете закончить подготовку? — спрашивает Варган.

— Мне сообщили, что есть четыре часа.

— Были. Центральная печь освободилась раньше. Генерала заберут к одиннадцатому колоколу.

— До одиннадцатого меньше полутора часов, — возражает Тильда. — Родовое омовение занимает три.

— Семья отказалась от родового омовения.

— Семья здесь?

— Военное ведомство имеет право говорить от её имени. Облачите тело, закройте огненной вуалью и поставьте печать проводника. Остальное выполнят при Центральной печи.

— Зачем тогда вообще везли его к нам? — спрашиваю я.

— Так распорядился генерал до последнего похода. Старые люди бывают суеверны, даже если им всего тридцать шесть. Возможно, он надеялся, что дом Вельс услышит его последнее слово. Вы что-нибудь услышали?

— Пока только ваши сроки, — отвечаю я. — Они звучат громче покойников.

— У смерти меняется голос, госпожа Вельс, но чувство юмора она оставила вам прежнее. Это обнадёживает.

Варган кладёт рядом с инструментами приказ на срочную передачу тела.

— В одиннадцать придут шесть человек. После вашей печати они не нарушат частное прощание осмотром. Дом получит полную плату, а вопрос о долгах мы отложим.

— На сколько?

— На три дня.

Щедрость человека, который сначала отнимает верёвку, а потом разрешает выбрать сук.

— И ещё одно, — Варган задерживается в дверях. — Не пытайтесь вызвать эхо генерала. Пепел драконов обжигает неопытных проводников. Ваша племянница… простите, госпожа Тильда, ваша прежняя горячка уже показала, насколько это опасно.

Он оговорился нарочно. Варган знает, что Мира осматривала Кайрена в центральной ритуальной, а возможно, знает и то, что она увидела.

— Благодарю за заботу, — говорю я. — Если снова умру, постараюсь не занимать зал надолго.

— Второе возвращение выглядело бы уже не удачей.

Мы молчим, пока шаги Варгана не стихают за воротами. Лишь после этого Тильда выдыхает.

— Теперь подумали, — говорю я. — Что решили?

— Что ты не умеешь делать лицо глупее.

— Остальному можно научиться.

— За полтора часа?

— Если отдадим тело, его сожгут. Если оставим на столе, найдут. Значит, надо отдать не тело.

Фенн снова высовывает голову из кладовой.

— Я так и знал, что пригодится соль.

— Ты подслушивал?

— Охранял бельё.

— От кого?

— От себя. Я плохо воспитан.

Фенн вкатывает тележку с двумя мешками. За ними стоят ещё четыре; мальчишка начал готовиться к преступлению раньше, чем взрослые закончили спорить о нравственности.

***

Старые похоронные дома строили с расчётом на драконов, богатые семьи и осады. Иногда всё сразу. Под столом Тильда находит утопленное в камне кольцо, Фенн поддевает его крюком, и часть пола отходит с тяжёлым вздохом. Стол стоит на платформе, которую ворот с медной цепью опускает в старую холодную комнату.

— Почему вы не сказали о ней раньше? — спрашиваю я, заглядывая в чёрный прямоугольник под столом.

— Потому что ты очнулась сегодня утром и первым делом согласилась готовить генерала-дракона. Я надеялась, что к ночи жизнь станет спокойнее.

— Надежда вообще плохо сочетается с похоронным делом.

— Мира говорила то же самое.

Тильда произносит имя без упрёка, но чужая одежда вдруг становится теснее. Прежняя Мира увидела тёплый пепел, попыталась остановить сожжение и умерла. Я пользуюсь её руками, домом и подписью, а теперь собираюсь закончить начатое.

— Если нас поймают, — говорю я, — дом отнимут. Вас и Фенна могут посадить.

— Дом всё равно отнимут через три дня, — отвечает Тильда. — А Фенн однажды украл погребальный колокол у городского судьи. Тюрьма давно подозревает о его существовании.

— Я всё слышу, — сообщает Фенн, волоча третий мешок.

Мы перекатываем Кайрена на плотное полотно. Генерал весит как человек, который считал лестницы личным оскорблением и предпочитал проламывать этажи. У меня дрожат руки, Фенн краснеет до ушей, чёрная печать покрывается инеем, но серебряная нить остаётся целой.

— Он точно жив? — шепчет Фенн, придерживая тяжёлое плечо. — Может, палец просто… ну…

— Просто что?

— Решил прогуляться отдельно?

Я показываю Фенну тёплый пепел, и он мгновенно серьёзнеет.

Мы закрываем Кайрена серым покрывалом. Тильда снимает стопор, цепь ползёт через ворот, платформа опускается. Генерал исчезает сначала до груди, затем до лица; на миг складка между его бровями словно становится глубже. Потом каменные края смыкаются над ним.

— Десятый колокол через двадцать минут, — говорит Фенн.

— Тогда не стой столбом. Неси всё тяжёлое, что не жалко сжечь.

Жалко оказывается почти всё. Мы укладываем в саркофаг девять мешков ритуальной соли, старые цепи, две свинцовые пластины и треснувший каменный подголовник. Вес получается примерно подходящий. Вид — нет.

— Похож на утонувший шкаф, — оценивает Фенн.

— После твоей работы с клиентами дом и обеденный стол потеряет.

Я перераспределяю соль и сворачиваю полотно вокруг рейки, обозначая голову. Сверху ложится чёрная парадная форма, рукава набиваем шерстью. Огненная вуаль с медной нитью скрывает лицо, руки и главный недостаток фигуры — отсутствие самой фигуры.

— Почему после печати нельзя смотреть внутрь? — спрашиваю я.

Тильда разводит в маленькой чаше чёрный воск.

— Тот, кто сорвёт знак проводника без родственника или судебного приказа, принимает на себя последнее эхо. Иногда это запах чеснока. Иногда — три часа чужой агонии.

— А сейчас там соль.

— Стража этого не знает. И я бы не советовала сообщать.

Тильда опускает крышку. Медная пластина нагревается, когда я беру печать Миры Вельс, и знак чисто отпечатывается в чёрном воске на стыке крышки и борта; карающая молния не падает. Бюрократическая магия тоже проверяет правильность формы, а не содержание.

Снаружи раздаётся одиннадцатый колокол. Первый удар прокатывается по камню, второй дрожит в трубах, третий совпадает со стуком в дверь.

Шесть гвардейцев входят вместе с Сельдой. На висках инспектора блестит вода; похоже, Варган сообщил ей о переносе срока одновременно с нами.

— Подготовка завершена? — спрашивает она.

— Настолько, насколько позволил ваш глава.

Сельда осматривает вуаль, подпись в журнале, Тильду и Фенна с белой полосой соли на щеке. Надеюсь, она примет её за муку. Или редкую подростковую болезнь.

— Откройте саркофаг, — приказывает Сельда.

Гвардеец берётся за крышку. Я встаю между ним и столом раньше, чем успеваю испугаться.

— Печать проводника уже наложена.

— Я вижу.

— Тогда знаете, что без судебного приказа её не снимают.

— Не вам учить меня уставу, госпожа Вельс.

— Мне потом слушать последнее эхо вместе с тем, кто её сорвёт. Я предпочитаю заранее выбирать компанию.

Гвардеец отпускает крышку. Сельда рассматривает меня, и на секунду кажется, что она всё понимает. Не обязательно про подмену — достаточно приоткрытого шкафа, свежевымытого пола и Фенна, который слишком старательно не дышит.

— Господин Лорр распорядился не нарушать частное прощание, — напоминает старший гвардеец. — У нас тринадцать минут до отправления печи.

— Тогда поднимайте.

Четверо берутся за ручки. Саркофаг отрывается от рамы неравномерно: каменный подголовник съезжает, соль внутри глухо оседает. Я начинаю говорить раньше, чем кто-нибудь успевает прислушаться.

— Осторожнее. Покойный пережил достаточно без того, чтобы вы уронили его перед сожжением.

— Он стал тяжелее, — ворчит гвардеец у изножья.

— Я вернула ему форму, цепь, пластины и достоинство. Последнее обычно весит больше всего.

Фенн давится кашлем. Саркофаг выравнивается и уходит в коридор, а Сельда остаётся.

— Ваше свидетельство о смерти аннулировано, — говорит она. — Но запись в Реестре Угасших пока не снята. До проверки вы считаетесь умершей с временно восстановленными гражданскими правами.

— Очень удобно. Налоги я уже должна платить или право тоже временное?

— Долги живут дольше людей.

— Я предупреждала вас не испытывать необычную живучесть.

— А я сегодня образец послушания. Не вызвала эхо, не сняла грудную печать, не пригласила лекаря.

Всё правда. По отдельности.

— Надеюсь, — произносит Сельда. — Потому что Центральная печь не оставляет ошибок, которые можно исправить наутро.

Она выходит. Мы слушаем, как саркофаг увозят к каналу и звук колёс растворяется в дожде.

Фенн сползает по стене и садится прямо на пол.

— Мы отправили в главную печь девять мешков соли, форму генерала и две лучшие пластины.

— Не лучшие, — говорит Тильда. — Одна была треснута.

— Тогда всё в порядке.

Фенн смеётся слишком громко и зажимает рот ладонью. Меня тоже начинает трясти: тело наконец замечает, что мы спорили с инспектором над гробом, набитым солью, пока живой генерал лежал под ногами.

— Заприте ворота, — говорю я. — Погасите свет в верхнем зале. Если кто-то вернётся, мы закончили работу и легли спать.

— А если заглянут в спальни? — спрашивает Фенн.

Тильда поднимает трость.

— Тогда я старая скорбящая женщина, которую разбудили после похорон единственной племянницы. Даже Варган не захочет это пережить.

***

В нижнюю холодную комнату ведёт узкий ход от старой печи для благовоний. Мы несём лампу, одеяла, книги и инструменты. Если саркофаг откроют до сожжения, гильдия вернётся; если не откроют, доказательства превратятся в очень чистый пепел.

Вдоль стен нижней комнаты стоят ниши с медными дверцами, по желобам бежит вода из канала. Иней на груди Кайрена тает и стекает по краю печати.

— Это хорошо или плохо? — спрашивает Фенн.

— Пока просто мокро, — отвечаю я. — Остальное выясним.

Тильда открывает книгу на рисунке с огненным сердцем.

— Движение и тепло проводника могут подтолкнуть его к пробуждению. Но без сердца он будет приходить в себя ненадолго, потом снова проваливаться.

— Насколько ненадолго?

— Откуда мне знать? Последний дракон лежал в этой комнате до рождения моей бабки.

— Значит, спросим у него.

— Когда проснётся.

— Если проснётся, — поправляет Фенн.

Мы переносим Кайрена на каменную лежанку. Я укрываю его одеялом: человеку без дыхания оно не поможет, но оставлять живого мужчину на голом камне кажется жестокостью, которую обычно объясняют древним обычаем.

Тильда даёт мне маленький медный колокольчик.

— Один раз звони, если откроет глаза. Два — если печать начнёт гореть. Три — если умрёт.

— Как я пойму разницу между его нынешним состоянием и смертью?

Она смотрит на серебряный пепел, оставшийся на лопаточке.

— Он остынет.

— Если придёт гильдия, звони без остановки и беги к старому причалу, — добавляет Тильда.

Фенн уходит проверять ворота. Тильда задерживается в дверях.

— Ты можешь подняться наверх. Покой продлится до утра, а тебе после яда нужен сон.

— Он удержал мою руку рядом с медной пластиной. Возможно, отозвался на дар.

— Возможно, пытался задушить первого, кто подвернулся. Арденты всегда были деятельными.

— Тем более лучше дождаться, когда он сможет объяснить предпочтения.

Тильда кладёт рядом с лампой связку ключей.

— Дальний открывает ход к причалу. Если услышишь людей, не изображай героиню.

— Сегодня место занято генералом.

— Вот и не отбирай чужую работу.

Дверь за ней закрывается. Я остаюсь в холодной комнате с мужчиной, которого официально уже везут сжигать. По желобам бежит вода, лампа потрескивает, где-то над потолком глухо ударяет колокол Центральной печи. Первый сигнал означает, что саркофаг приняли. Второй прозвучит перед огнём.

Я сажусь на край соседней лежанки и раскрываю книгу. Старая вязь плывёт перед глазами. В теле Миры отзывается усталость: ломит поясницу, кожу под тёмным пятном тянет, веки наливаются песком. Я читаю одну строчку трижды и всё равно понимаю только «огонь», «имя» и «не будить насильно». Полезный совет. Жаль, что его не приложили к гробу, в котором я проснулась утром.

Кайрен лежит так тихо, что я начинаю прислушиваться к собственному дыханию. Потом замечаю изменение: серебряная прядь у виска шевелится. Не от воздуха — здесь нет сквозняка. Из-под чёрной печати поднимается пар, едва заметный, пахнущий раскалённым камнем после дождя. Я встаю, беру лопаточку. Пепел всё ещё тёплый. Тёмные жилы на моей руке вспыхивают болью, и одновременно медный колокольчик сам собой вздрагивает на столе.

— Только не начинайте с превращения, — говорю я, наклоняясь к нему. — Потолки старые, страховки у дома нет.

Второй удар Центральной печи приходит сквозь землю и воду, такой низкий, что дрожит пламя лампы. В этот миг глаза Кайрена открываются. Светлые, почти бесцветные, они не блуждают и не пытаются привыкнуть к темноте — сразу находят моё лицо. Я тянусь к колокольчику, но рука генерала срывается с камня быстрее, чем может двигаться человек без сердца, и его пальцы смыкаются на моём запястье как раз поверх чёрного следа яда.

Глава 3. Дракон в подвале

Пальцы Кайрена сжимаются поверх чёрного следа так сильно, что боль простреливает до локтя и отзывается под рёбрами. Тёмные жилы на коже вспыхивают серебром, словно яд узнаёт прикосновение, а лампа над нами разом тускнеет. Я не успеваю ни позвать Тильду, ни дотянуться до колокольчика. Генерал рывком подтягивает меня ближе, хотя ещё минуту назад лежал без пульса и дыхания, и смотрит снизу вверх с той холодной ясностью, которой не должно быть у человека, только что вернувшегося из подобия смерти.

— Где… — Голос срывается. Кайрен втягивает первый воздух коротко, судорожно, будто лёгкие изнутри обсыпаны золой. Грудь поднимается, чёрная печать покрывается трещинами инея, но под пальцами свободной руки я по-прежнему не чувствую ни одного удара сердца. — Где огонь?

— Если вы про лампу, то слева. Если про ваш, отпустите руку, и я попробую объяснить.

Он не отпускает. Взгляд скользит по моему лицу, задерживается на волосах, затем возвращается к запястью. По серебристой пряди у виска стекает холодная вода; зрачки сужены, дыхание уже выравнивается, а тело словно вспоминает себя отдельными частями и пока не решило, все ли они ему нужны.

— Вельс, — произносит Кайрен.

Не вопрос. Он меня узнаёт.

— Хорошее начало. Теперь разожмите пальцы.

— Ты была в центральной ритуальной.

— Была не я.

Ответ вырывается слишком быстро. Его лицо не меняется, только большой палец сильнее вдавливается в отравленный след. Я беру со стола стеклянную лопаточку и упираю рукоять в сустав его кисти — не угрожаю, просто напоминаю, что даже генералы устроены из сухожилий. Нажимаю. Хватка ослабевает достаточно, чтобы выдернуть руку.

— Ещё раз так сделаете, — говорю я, отступая, — и проснётесь с привязанными локтями. Для полного человека нужно много ткани, но у нас похоронный дом. Справимся.

Кайрен пытается подняться. Сначала садится, будто делает это на одном упрямстве, затем спускает ноги с лежанки. Серое покрывало соскальзывает до пояса. Он не обращает внимания ни на холод, ни на отсутствие одежды, ни на то, что мышцы живота сводит мелкой дрожью. Я видела достаточно обнажённых мужчин, чтобы не смущаться, но те хотя бы не смотрели так, словно выбирают, чем меня убить.

— Назови себя.

— Мира Вельс. Хозяйка дома, в подвале которого вы лежите. Сегодня утром я очнулась на собственных похоронах, а вечером спасла вас от кремации. День получился длинный, поэтому приказы лучше выдавать короткие.

Он ставит ступни на камень и встаёт. На секунду кажется, что получилось: спина выпрямляется, плечи разворачиваются, рука ищет несуществующую рукоять меча. Затем колени подламываются. Я подхватываю его сбоку, скорее чтобы он не расколол затылком старую лежанку, чем из сострадания. Кайрен тяжёлый, ледяной и пахнет мокрым металлом. Он опирается на меня ровно до того мгновения, когда понимает, что делает, после чего отталкивается так резко, что едва не падает снова.

— Не трогай меня.

— Вы первый начали.

Кайрен прижимает ладонь к чёрной печати. Серебряная нить под кожей вспыхивает, по груди проходит судорога. На ключицах на миг проступают тёмные чешуйки — несколько тонких пластин, будто тело пытается вспомнить другую форму, — но тут же сереют и осыпаются пеплом. Генерал смотрит на них, лежащих у босых ног. До этого он был зол. Теперь становится тихим.

— Сердце извлекли, — говорит он.

— Тильда называет это Пепельным покоем.

— Я знаю, как называется состояние без огня.

Он закрывает глаза и медленно втягивает воздух. Я жду жара, света, чего угодно, но лишь пар у чёрного круга делается гуще. Кайрен пробует ещё раз. Мышцы напрягаются, пальцы сгибаются, на висках выступает холодный пот. Ничего. Даже лампа не дрожит.

— Кто снял сердце? — спрашиваю я.

— Ты должна знать.

— Почему?

— Потому что стояла над столом, когда я пришёл в себя в первый раз.

В памяти прежней Миры нет этого момента, как нет почти ничего, кроме знакомых букв и движений рук. Зато у Кайрена он сохранился: лицо проводницы, мокрые волосы, прожжённый рукав.

— Что она делала?

— Она?

— Что я делала?

Кайрен смотрит пристальнее.

— Пыталась открыть грудную печать. Кричала, что я жив. Потом вошёл человек в белых перчатках, и ты упала.

Варган. Или тот, кто хотел, чтобы мы сразу подумали о Варгане. Я не успеваю спросить: дверь холодной комнаты распахивается, в проёме появляется Тильда с тяжёлым железным подсвечником, а из-за её плеча выглядывает Фенн, вооружённый кочергой.

— Отойди от неё, — говорит Тильда.

Кайрен не двигается.

— Вы Вельс.

— Это зависит от того, кто спрашивает. Для кредиторов я давно умерла.

Фенн переводит взгляд с голого генерала на меня и поспешно рассматривает потолок.

— Я принёс одежду, — сообщает он. — Не знал размер, поэтому взял самую большую. Она всё равно будет мала.

— Положи и выйди.

— А если он её убьёт?

— Тогда постарайся не произносить это таким заинтересованным голосом.

Кайрен ловит свёрток одной рукой. Даже это движение выдаёт слабость: ткань ударяется о грудь, локоть опускается, дыхание сбивается. Он замечает мой взгляд и разворачивает старую рубаху так, будто подчинённые регулярно присутствовали при его одевании после магического похищения сердца. Рубаха действительно мала: плечи натягивают ткань, рукава заканчиваются выше запястий. Штаны принадлежали кому-то ниже и шире. Теперь генерал выглядит не опаснее разорившегося мельника, если забыть о лице.

— Теперь рассказывайте, — требует он. — Всё с момента центральной ритуальной.

— Нет, — отвечаю я. — Теперь вы садитесь, пьёте воду и прекращаете вести себя так, будто здесь ваш штаб. Хотите ответы — не проваливайтесь обратно в Пепельный покой посреди разговора.

— Я не просил меня спасать.

— Это многое меняет. В следующий раз обязательно разбужу перед печью и попрошу подписать согласие.

Тильда ставит подсвечник у двери. Уголок её рта дёргается, но взгляд остаётся жёстким.

— Она права. Без сердца вы сейчас слабее Фенна.

— Это оскорбление? — спрашивает мальчишка.

— Наблюдение.

Кайрен садится. Не потому, что согласился, а потому, что каменный пол начинает двигаться у него под ногами. Берёт кувшин, делает глоток и тут же кашляет. Вода темнеет на губах серебряным налётом. Я подставляю таз; генерал отталкивает его, но второй приступ заставляет наклониться. В воду падают серые хлопья, от которых поднимается пар.

— Это нормально? — шепчет Фенн.

— Для ожившего дракона без сердца? Совершенно не представляю.

Кайрен вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Сколько времени прошло?

— Мы не знаем, когда извлекли сердце, — отвечает Тильда. — О вашей смерти объявили позавчера. Сегодня тело передали дому Вельс и уже увезли обратно.

— Куда?

— В Центральную печь, — говорю я.

Пустота в его лице длится всего мгновение. Потом он встаёт снова, на этот раз медленнее.

— Вы отвезли моё тело на сожжение.

— Девять мешков соли, старые цепи и вашу парадную форму. Тело осталось здесь. Цените точность формулировок, генерал, она сейчас единственное, что у нас ещё не конфисковали.

— Откройте выход.

— Зачем?

— Я доберусь до командования.

— Без обуви, огня и пульса?

— Это не просьба.

— Тогда тем более нет.

Он идёт к двери. Шатается на третьем шаге, опирается ладонью о стену, но продолжает. Тильда не преграждает дорогу; лишь берёт ключи и неторопливо выбирает самый длинный.

— Хотите выйти — выходите, — говорит она. — Только не через дом. Там Фенн вымыл пол, а вы осыпаетесь.

***

Ход к старому причалу настолько узкий, что Кайрену приходится идти боком. Я держу лампу, Тильда остаётся в холодной комнате у книг, Фенн крадётся сзади, хотя ему дважды велели не идти. Под ногами хлюпает вода. Стены покрыты белым известковым налётом, и в некоторых местах сквозь него проступают медные знаки Вельсов — круги, перечёркнутые волнистой линией. Чем ближе канал, тем сильнее пахнет водорослями и угольным дымом.

— Кто подписал передачу тела? — спрашивает Кайрен, не оборачиваясь.

— На приказе была гильдейская печать, — отвечаю я.

— Военное разрешение.

Фенн шуршит бумагой. Оказывается, он прихватил приказ Варгана и копию транспортного листа. Внизу стоит угловатая подпись, которую я раньше не рассматривала: капитан Ровен Эйр, личный адъютант генерала.

— Ровен, — читает Кайрен.

Одно имя, однако после него воздух в проходе делается холоднее. Генерал забирает лист. Пальцы на миг замирают над подписью, затем сминают край бумаги.

— Вы ему доверяете? — спрашиваю я.

— Доверял.

— Подпись можно подделать.

— Не эту.

Он отдаёт лист, больше не задаёт вопросов и быстрее идёт к выходу. Дальний ключ поворачивается в замке с усилием. За дверью шумит дождь, вода канала бьётся о каменные ступени старого причала. Сквозь щель видно противоположный берег, жёлтые фонари и тёмную громаду Центральной печи. Над трубой дрожит бледное зарево.

На внутренней стороне двери вмурована городская печать: медный круг с семью языками пламени. Я видела такой знак у главного входа, но не знала назначения. Кайрен знает. Его шаг замедляется.

— Почему контур включён на частном причале?

— После последнего большого тумана город обязал ставить печати на всех выходах к воде, — объясняет Фенн. — Чтобы безымянные не лезли в дома.

— Я не безымянный.

— Пока нет, — говорит мальчишка и сразу прячется за моей спиной.

Кайрен кладёт ладонь на медный круг. Печать сначала остаётся холодной, затем внутри неё вспыхивает белый огонь. Запах горелой кожи заполняет проход прежде, чем генерал отдёргивает руку. На его ладони проступают семь тонких линий, сходятся к центру и складываются в слово, которое я уже видела на собственных бумагах: «Угасший».

Удар отбрасывает Кайрена на стену. Он не падает, но из груди вырывается хрип, чёрный круг под рубахой вспыхивает ледяным светом. Я подхватываю его под локоть, и на этот раз он не успевает оттолкнуть. Несколько секунд мы просто стоим в тесном проходе: я удерживаю взрослого дракона, Фенн светит лампой на обожжённую ладонь, а за дверью течёт город, который только что отказался признать своего генерала живым.

— Что это? — спрашивает Кайрен.

Не громко. От этого вопрос звучит хуже.

— Реестр Угасших, — отвечает Фенн. — Печати сверяют имя с городской книгой. Покойников выпускают только в закрытом саркофаге или с проводником по зарегистрированному маршруту. Иначе думают, что это тень.

— Печать не думает, — говорю я. — За неё подумал тот, кто внёс ваше имя.

Кайрен снова тянется к кругу. Я перехватываю его запястье раньше, чем он касается меди.