Бывшие. Любимый доктор майора Зверева

Лия Малинина

Бывшие. Любимый доктор майора Зверева

Глава 1

Александра

Поезд сбавил ход. Я сидела у окна купе, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают знакомые до боли силуэты родного города.

Серые пятиэтажки с облупившимися фасадами, тополя, которые за пять лет, казалось, вымахали до самого неба, и знакомая водонапорная башня на въезде в город. Ржавая, старая, но такая родная.

Мой город. Я не видела его пять лет. Пять долгих, бесконечных, изматывающих лет, за которые я успела стать первоклассным хирургом, провести сотни операций и множество бессонных ночей.

Но так и не смогла забыть его. И не смогла забыть ту боль, что он оставил в моей душе.

Когда поезд нырнул в тень перрона, я невольно зажмурилась. Воспоминания нахлынули ледяной волной, смывая с меня флер столичного доктора и оставляя растерянную, беззащитную девчонку.

Я будто снова увидела себя, в белом свадебном платье, стоящую у дверей загса. В руках аккуратный небольшой букет, который дрожал от волнения, а в груди билось сердце, готовое выпрыгнуть от счастья.

Но не случилось его, этого счастья. Вместо обещания быть вместе в болезни и здравии, я получила лишь короткое смс: “Я не приду. Прости”. Вот так просто, будто отменил вечеринку у друзей.

Я тогда думала, что не вывезу всего этого: разбитого сердца, крушения надежд, сочувствующих взглядов друзей и злорадных усмешек “заклятых подруг”, которые считали, что он слишком хорош для меня.

Но я выжила. Прошло пять лет, я стала хирургом в столичной клинике, у меня была своя квартира, пациенты, свой ритм жизни.

Все эти годы я почти не вспоминала о нем.

Почти.

Просто запретила себе мысли и воспоминания о нем, об этом городе и всем, что было связано с моей любовью.

И вот я вернулась.

Вернулась не ради него, а ради мамы. Недавно у нее случился инфаркт, и я бросила все — престижную клинику, квартиру, налаженный быт и сорвалась сюда, взяв билет на ближайший поезд.

Я должна была быть рядом, я просто не имела права оставить ее одну. Она всю жизнь работала на двух работах, чтобы у меня было все, чтобы я могла стать тем, кем стала. И когда ей стало плохо, я не могла сидеть в Москве и просто ждать новостей.

Тряхнула головой, прогоняя тяжелый морок воспоминаний, схватилась за ручку чемодана и вышла из вагона на перрон.

Я сделала шаг, другой и остановилась, жадно вдохнув воздух полной грудью. Пахло пылью, бензином и почему-то сиренью — так пахнет только мой город. Грязный, старый, вечно стонущий от пробок, но самый родной на свете.

— Мама, я еду к тебе, — прошептала я, сжимая в кармане ключи от ее старой квартиры, которые все эти годы хранились у меня. Я почти чувствовала ее тепло, почти слышала ее голос: «Сашенька, ты приехала...»

Чемодан вырвался из моей руки, я перехватила его поудобнее и сделала первый шаг в сторону вокзального выхода.

Вокзал был старым, но я любила его — с его высокой аркой, с огромным куполом, где вечно ворковали голуби, с запахом пирожков и советским буфетом.

Я шла, глядя под ноги, на потертый асфальт перрона, и прикидывала, что мне нужно сделать в первую очередь. Я почти дошла до стоянки такси, когда на меня налетели сразу несколько человек.

— Стоять! — резкий окрик ударил по ушам, и прежде чем я успела обернуться, чьи-то жесткие руки схватили меня за локти и грубо вывернули назад.

Мой чемодан с грохотом упал на асфальт, ручка выскользнула из пальцев, и я почувствовала, как меня дергают в сторону.

— Вы что творите?! — закричала я, но мне уже заломили руки за спину, и на запястьях холодно щелкнули наручники.

— Пакуй ее, — бросил один из полицейских другому, коротко стриженному парню с хмурым лицом и уставшими глазами.

Тот даже не посмотрел мне в глаза, а просто схватил меня за локоть и поволок к машине, стоящей прямо у перрона.

«УАЗ», старый, грязный, с мигалкой на крыше. Вокруг начали собираться люди, прохожие останавливались и смотрели на нас, как на представление в цирке.

На мне была дорогая одежда, а на руках наручники. Я чувствовала себя униженной, мне хотелось провалиться сквозь землю. Внутри у меня закипала злость, смешанная с паникой.

— У меня больная мать! Мне нужно к ней! — кричала я, пока меня толкали в машину.

— Мама подождет, — бросил второй полицейский, более старший, и захлопнул за мной дверцу. — Если не виновата — выйдешь через пару часов. А если виновата — посидишь подольше.

Меня втолкнули на заднее сиденье, и я стукнулась коленом о жесткий пластик. Чемодан запихнули следом в багажник, по бокам от меня сели люди в форме и машина тронулась.

Я кричала, требовала объяснений, но в ответ только тишина и мерзкие ухмылки моих конвоиров.

Через несколько минут машина остановилась. Меня вывели, опять схватив за руки, и повели в здание.

Я узнала его — это был центральный отдел полиции. Окна зарешечены, фасад облупился, на двери красовалась вывеска с гербом и надписью «Отдел полиции 1».

Меня провели по коридору, мимо кабинетов и людей в форме, которые провожали нас любопытными взглядами.

Мы вошли в душный, прокуренный кабинет. За столом сидел хмурый мужик в штатском и пил чай из граненого стакана.

На давно немытых окнах болтались сломанные жалюзи, на стене висел портрет президента, в углу стоял сейф, а вокруг беспорядок из бумаг, папок и какого-то хлама.

Меня силой усадили на жесткий табурет, так и не сняв наручники, которые больно впивались в кожу.

Лейтенант, что скрутил меня на вокзале, кинул мой чемодан на стол, открыл его и начал бесцеремонно осматривать его содержимое.

Мои платья, туфли, косметичка, тонометр, стетоскоп, папка с медицинскими документами, блокнот с записями — все полетело в стороны.

Я смотрела на свои вещи, разбросанные по грязному столу, и чувствовала, как внутри меня закипает ярость.

Это были мои вещи.

Моя жизнь.

И они лежали перед каким-то незнакомым говнюком, который рылся в них своими грязными руками.

— Что вы делаете?! — я дернулась вперед, — Это личные вещи! У вас есть ордер?! Вы хоть знаете, кто я?!

— Знаем, — лейтенант лениво перебирал мои вещи, отбрасывая в сторону носки и трусы, не стесняясь смотреть на них. — Аферистка. Втираешься в доверие к пенсионерам, а потом обчищаешь их до нитки. По ориентировке внешность подходит. Блондинка, глаза голубые, рост примерно сто семьдесят.

— Какая к черту аферистка?! — заорала я, чувствуя, как слезы от бессилия и ярости обжигают глаза. — Я врач! Только что приехала к больной матери! Позвоните в больницу, вам подтвердят! Позвоните в клинику в Москве, где я работала!

— Мама у тебя, — лейтенант хмыкнул, не оборачиваясь, и бросил мой стетоскоп обратно в кучу вещей. — Маму все любят. А ты воровка. И мы сейчас докажем это, когда проведем экспертизу твоих вещей.

— Да что вы несете?! Мне нужно к матери! Она может не дожить до завтра, если я не приеду! — я уже кричала во весь голос, но лейтенант будто не слышал меня.

— Проверим, — спокойно сказал он. — А пока сиди, не рыпайся. Отпечатки пальцев снимем, по базе пробьем. Если ошибка — извинимся и отпустим. Если нет — пойдешь в камеру.

Меня трясло, я не понимала, что происходит. Сидела, скованная наручниками, как какая-то преступница, и смотрела, как мое белье и документы валяются на грязном столе.

Я чувствовала себя голой, уязвимой и униженной.

— Я имею право на звонок! — выкрикнула я.

— Позже, — лейтенант зевнул, взял мою косметичку и бесцеремонно вытряхнул из нее все содержимое.

И тут дверь в кабинет резко, с треском, распахнулась так, что ручка ударилась о стену, и по кабинету пронесся сквозняк.

На пороге стоял огромный мужик в наплечной кобуре.

Черный кожаный ремень, табельное оружие под мышкой, расстегнутый воротник серой рубашки, из-под которой виднелась мощная шея и крепкая грудь. Лицо суровое, заросшее щетиной, глаза стальные, серые, как грозовое небо.

От него исходила такая бешеная энергия, такая сила, что воздух в кабинете, казалось, стал тяжелее. А я… Я сразу же узнала его.

Матвей Зверев.

Мой бывший жених.

Человек, который разбил мою жизнь, оставил меня у алтаря и обрек на годы одиночества и боли.

Он шагнул в кабинет, и пол под ним дрогнул. Лейтенант, который только что лениво рылся в моих вещах, побледнел и вытянулся по стойке смирно, как солдат перед генералом.

Его руки задрожали, и он едва не уронил мою косметичку обратно в чемодан. На лице, которое минуту назад демонстрировало ленивое презрение, был написан чистый ужас.

Матвей обвел взглядом разгромленный чемодан, разбросанные трусы и платья, документы, стетоскоп, который свисал со стола, готовый вот-вот упасть на грязный пол.

Затем перевел взгляд на меня. Я сидела бледная, с мокрыми от слез глазами и прерывисто дышала, как загнанный заяц.

Он смотрел на меня пять секунд.

Десять.

Пятнадцать.

За это время его лицо не дрогнуло ни разу. Только глаза сначала расширились, будто он увидел призрака, а потом стали холодными, стеклянными, ничего не выражающими.

А затем его голос ударил по стенам, как гром, как выстрел из табельного оружия.

Голос, от которого у меня пять лет назад подкашивались колени, голос, который я ненавидела и любила одновременно:

— Какого хрена здесь происходит?!