Развод с драконом. Тройню вычеркнули из рода

— Верю, что ты помнишь горечь. Мы пока не знаем, отчего она появилась. Сахар мог плохо раствориться. Стакан могли вымыть другим средством. В напиток могли добавить лекарство. Я не стану выбирать причину до анализа.

Алан помолчал.

— Тогда я не должен был говорить?

— Должен был сказать именно то, что помнишь. Остальное выяснят взрослые.

Он обдумал ответ и снял платок.

— Мне уже не холодно.

К завтраку он вышел спокойнее. Я записала его слова, время разговора и то, что мы были одни. Запись не превращала воспоминание в доказательство, зато не позволяла мне через неделю дополнить его тем, чего сын не говорил.

Марек приехал в восемь. Его экипаж остановился у мастерской, и отец провел инспектора через отдельную дверь, чтобы не будить соседей стуком в парадную. При нем были опечатанный деревянный ящик и две папки.

— Образец не вскрывали, — сказал Марек вместо приветствия. — Пломба центра цела. Я наложил вторую печать палаты и составил акт в присутствии Элдена, Иветты и представителя дома.

Он поставил ящик на очищенный край переплетного стола. Я не протянула к нему руку.

— Номер?

— Семь. Совпадает с протоколом Оскара.

— Есть запись, из какого сосуда ему наливали?

Марек открыл первую папку.

— Иветта указала в журнале приготовления один общий кувшин на всех троих. Отдельно отметила, что наполняла три контрольных стакана до раздачи детям.

— Значит, проба относится ко всей партии.

— Если запись верна.

— Кто подписал приготовление?

— Иветта. Элден поставил отметку о проверке.

— А два разбитых стакана?

— По объяснению уборщицы, она опрокинула поднос после заседания Совета. В журнал происшествий запись внесли через сорок минут.

— Уборщица видела номера пломб?

— Нет. Она получила поднос без них.

Я закрыла чернильницу. Если контрольные стаканы действительно опечатали до испытания, к уборщице они должны были попасть с пломбами. Если пломбы сняли, требовался отдельный акт.

— Вы нашли упаковку?

— Только осколки без этикеток в общем ящике для стекла. Сейчас они опечатаны, но установить принадлежность будет трудно.

Он сел напротив меня. Отец работал в соседней комнате; через открытую дверь доносился скрип пресса.

— Мне нужно задать Алану несколько вопросов, — сказал Марек. — Вы можете присутствовать. Я не буду брать официальное показание без назначенного представителя ребенка.

— Почему именно Алану?

— Вы сообщили секретарю суда о его воспоминании двадцать минут назад.

— Я передала дополнение сразу после разговора.

— Поэтому я здесь.

Я позвала сына. Марек не усадил его за взрослый стол. Он выбрал низкую скамью возле окна и показал удостоверение палаты, объяснив, что проверяет работу центра, а не детей.

— Твоя мама написала, что напиток был горьким, — сказал он. — Помнишь, из какого стакана пил?

— Стеклянного.

— На нем была отметка?

— Синяя черта.

— Где стоял стакан до того, как тебе дали?

Алан нахмурился.

— На подносе.

— Сколько там было стаканов?

— Не знаю.

Марек не стал переспрашивать другим тоном.

— Видел, кто наливал?

— Нет.

— Горечь почувствовал сразу или позже?

— Сразу. И пальцы потом были холодные.

— Ты говорил об этом в день испытания?

— Нет.

— Почему?

Алан посмотрел на меня. Я не подсказала.

— Не хотел бояться первым.

Марек записал ответ дословно и прочитал вслух.

— Я ничего не пропустил?

— Мама сказала, что я не виноват.

— Это не относится к составу напитка, но она права.

Он отпустил Алана и дал мне прочитать запись.

— Холодные пальцы важны? — спросила я.

— Могут быть следствием волнения. До анализа я не буду связывать признаки.

— Кто его проведет?

— Селин Арро, специалист по якорным пластинам. Она не работает ни с домом Вирн, ни с вашим прежним отделом. Суд утвердил ее утром.

— Когда?

— Через два часа. Кабинет при городской лечебнице.

Мать согласилась остаться с детьми. Перед моим уходом Тиса потребовала взять ее с собой, чтобы лично рассказать о боли. Я отказала: лекарь велел ей провести день дома, а официального детского опроса суд не назначал.

— Алану можно говорить, а мне нельзя? — спросила она.

— Он сообщил о вкусе напитка. Ты расскажешь о боли назначенному представителю, когда он придет. Сегодня тебе нужно восстановиться.

— Ты опять решаешь, что мне нужно.

— Да. В вопросах лечения пока решаю я и врач. Вчера взрослые позволили тебе рискнуть. Я не повторю их ошибку, чтобы ты меньше сердилась.

Она отвернулась. У меня не было способа сделать правильное решение приятным.

До лечебницы мы с Мареком шли пешком. Ящик нес судебный служитель, прибывший отдельно. Марек не предложил мне руку на мокрой лестнице и сам не попросил помощи, хотя на последних ступенях сильнее опирался на трость.

Селин Арро встретила нас в рабочем кабинете. Ей было около пятидесяти, короткие волосы поседели у лба. На столе стояли весы, стойка с пробирками, медная чаша и запирающийся шкаф для препаратов.

— Сначала документы, — сказала она.

Судебный служитель зачитал номера печатей. Марек сверил их с актом. Представитель дома Вирн, тот же поверенный Крайс, прибыл на несколько минут позже и потребовал начать процедуру заново. Селин ответила, что ящик еще не вскрывали и проверка печатей не является анализом. Крайс внес возражение в акт.

Я стояла у стены. Прикасаться к образцу, посуде и записям мне запретили. Это было правильно, хотя бездействовать оказалось труднее, чем ожидала.

Селин срезала внешнюю ленту палаты, затем внутреннюю пломбу центра. Внутри лежал стакан с притертой крышкой. На стекле синей краской была нанесена цифра семь.

— Объем сто восемьдесят мерных долей, — сообщила она после переливания в цилиндр. — По журналу должен быть сто восемьдесят один. Потеря в пределах допустимого хранения.

Она отлила половину в новый запечатанный сосуд для повторного исследования. Из оставшейся части взяла три небольшие порции. В первую добавила раствор, который определял обычную минеральную соль. Во вторую — средство для проверки сахара. Третью нагрела на водяной чаше до указанной температуры, затем по каплям ввела медный раствор.

— Что должно произойти со стандартным напитком? — спросил Крайс.

— Жидкость останется прозрачной с легким голубым оттенком, — ответила Селин. — Если в ней есть соединения пепельной соли, появится светлый осадок. Количество оценивается отдельно.

Мы ждали несколько минут. На дне третьей пробирки собрались бледные хлопья. Они не светились и не двигались. Селин поставила пробирку в держатель, сверилась с контрольным образцом и пригласила свидетелей подойти по одному.

— Предварительная реакция положительная, — сказала она. — Для заключения повторю на второй порции и измерю содержание.

Крайс нагнулся над пробиркой.

— Такая реакция возможна из-за лечебной смеси?

— Пепельная соль является лечебным средством. Вопрос в наличии назначения и дозе.

— Доза могла быть безопасной?

— Для спокойного ребенка перед первой попыткой подавляющее средство не назначают. Оно мешает связи якорной пластины с мышцами и делает измерение недостоверным.

— Существуют исключения.

— После травмы или непроизвольного обращения. Это должно быть указано в медицинской карте и журнале выдачи.

Марек задал следующий вопрос:

— Может ли такая примесь вызвать нулевой показатель у ребенка, имеющего отклик?

— Может. Точный результат зависит от веса, дозы и времени приема. По этой пробе нельзя установить индивидуальную реакцию каждого ребенка.

— А боль при повторной попытке?

— Подавление связи заставляет мышцы работать без нормального ответа пластины. Повторное напряжение повышает риск спазма. Чтобы говорить о состоянии девочки, мне нужны ее карта и осмотр.

Она не обещала, что нашла объяснение всему. Я ценила это больше уверенного сочувствия.

Вторая реакция дала такой же осадок. Селин взвесила сухой остаток и рассчитала примерное содержание. Доза была небольшой для взрослого дракона и слишком высокой для детей весом Алана и Оскара. Для более тяжелой Тисы она тоже подавляла бы отклик на несколько часов.

— Значит, результаты недействительны, — сказала я.

Марек повернулся ко мне.

— Это решит суд после заключения.

— Прибор измерял детей под действием подавляющего вещества.

— Да. Но нам нужно подтвердить, что образец соответствует выпитой партии, а вещество не имело законного назначения.

Я раздраженно закрыла рот. Он был прав. Запись Иветты связывала пробу с общим кувшином, однако ее еще следовало подтвердить. Лечебное назначение могло объяснить наличие соли, хотя не оправдывало окончательный вывод центра.

— Какие документы нужны? — спросила я.

— Медицинские карты детей, лист назначений на день испытания, журнал выдачи средств и накладные центра, — ответила Селин. — Еще сведения об их весе и времени приема пищи.

Крайс собрал свои копии.

— Дом добровольно передаст медицинские документы. Волнение Тисы было заметно еще до испытания. Возможно, лекарь распорядился добавить средство для безопасности всей группы.

— Как звали лекаря, отдавшего распоряжение? — спросила я.

— Это установит карта.

— Вы только что сослались на возможное назначение, не зная имени.

— Я назвал объяснение, которое следует проверить.

— Тогда внесите, что это предположение представителя дома, а не запись врача.

Селин продиктовала формулировку судебному служителю. Крайс подписал акт без возражений.

После анализа Марек проводил меня до выхода. В приемной пахло сушеными травами и мокрой одеждой посетителей.

— Вы были готовы спорить со мной при всех, — сказал он.

— Вы заговорили так, будто хотите отложить вывод, который уже очевиден.

— Очевидно наличие вещества в одном контрольном сосуде. Вчера два других исчезли. Если мы поспешим, Крайс заявит о подмене, отдельном приготовлении или законном назначении.

— И что вы предлагаете?

— Закрыть каждую возможность документом.

— Это займет больше трех дней.

— Сегодня я подам просьбу продлить приостановку на основании анализа.

— Суд согласится?

— Я не обещаю решения суда.

— Вы часто это повторяете.

— Люди слышат в назначении инспектора обещание победы. Потом считают предательством любой неудобный вывод.

— Я просила только сделать работу.

— И пока не просили изменить результат. Это редкость.

Мне захотелось спросить, сколько матерей он видел в подобных делах и скольким не поверил. Вопрос не помогал текущей проверке.

— Я передам согласие на медицинские карты сегодня, — сказала я. — Но доступ должен быть ограничен этим делом. Никаких копий Совету, кроме сведений, на которые он ссылается.

— Суд может закрыть чувствительные разделы.

— Составьте запрос так, чтобы диагнозы, не связанные с испытанием, остались у лекаря.