Нулевой контур

— Это точно?

— Нет. Но горячее.

Мирон взял.

Они молчали почти минуту.

— Ты тоже чувствуешь себя идиотом? — спросил Костя.

— Постоянно. Сейчас сильнее.

— Я про запись.

— Я тоже.

— Если ничего не случится, нас запомнят как двух дебилов, которые увидели баг и остановили полремзоны.

— Мы не остановили.

— Тем более обидно.

Мирон отпил кофе.

Он оказался солёным.

Мирон посмотрел на стакан.

— Ты где это взял?

— Автомат у шлюза.

— Он сломан.

— Нет. Это новый вкус.

— Соль?

— Уральский раф.

Мирон вылил кофе в утилизатор.

Костя задумчиво посмотрел вслед.

— Я бы допил.

— Ты причина, по которой на оборудовании пишут предупреждения.

Они вернулись в ангар.

Без «Тороса» шестой бокс казался слишком большим. На полу остались свежие следы опор, круглые вмятины в защитном покрытии. Сервисные шланги свернули. Лестницы отогнали к стене.

Мирон подошёл к месту, где стояло левое колено.

Положил ладонь на бетон.

Почти ничего.

В глубине пола была тонкая дрожь, но это мог быть соседний стенд.

Он присел.

— Опять? — спросил Костя.

— Тихо.

Мирон закрыл глаза.

Он никогда не считал своё чутьё чем-то мистическим. Мистика была для разломных проповедников и тех людей, которые продавали амулеты от разломного эха на вокзалах. Его чувство всегда цеплялось за материальное: металл, бетон, провод, кость.

А сейчас он ощущал след машины, которой уже не было в ангаре.

Не отпечаток веса, а связь.

Тонкую, натянутую через пол, трассу, городскую стену и дальше на восток.

Мирон встал.

— Кость, у тебя есть доступ к телеметрии рейса?

— У меня нет. У тебя тоже нет. Нам вчера это объяснили люди с очень серьёзными лицами.

— Через сервисный монитор.

— Это называется “обход допуска”

— Через публичный монитор.

— Это называется “скучно”

Они поднялись в диспетчерскую галерею.

На большой стене висела карта Уральского коридора. Жёлтые точки обозначали гражданские колонны, синие военные, белые ремонтные. ТР-41 шёл в составе каравана К-214. Маршрут был простой: Пермь, Кунгурский узел, северный обход Екатеринбурга, затем южнее к защищённым степным линиям.

Вокруг крупных разломов трасса изгибалась широкими дугами.

На карте эти зоны выглядели как серые пятна.

На деле рядом с ними воздух мог забыть, как распространяется звук, вода могла течь вверх по стене, а человек мог выйти из тумана на полчаса старше своих сапог. Поэтому серые пятна обходили.

ТР-41 шёл далеко от ближайшего.

— Вот, — сказал Костя. — Живой. Счастливый. Обидно здоровый.

Мирон смотрел на точку.

— Сколько до события?

— Ты про ту дату?

— Да.

Костя сверился.

— Сорок шесть часов с копейками.

Мирон кивнул.

Он ожидал, что станет легче, когда машина уйдёт. Не стало.

День прошёл плохо и медленно.

Его действительно заставили писать объяснительную. Потом ещё одну, потому что в первой он употребил фразу «система показала будущее событие», а юрист попросил заменить её на «неидентифицированная запись с некорректной временной меткой».

Мирон заменил.

Смысл от этого не поправился.

В пятнадцать десять Евдокия прислала первый пакет.

Тридцать два графика, три видеозаписи, системный лог дронов и фотографию пачки печенья.

Под фотографией было написано:

— На случай если тебя интересует реально важное.

Мирон открыл данные.

Всё было нормально.

Слишком нормально.

Полевое кольцо держало форму. Опоры работали синхронно. Вибрация на Л-2 не выходила за фон. Время всех автономных регистраторов совпадало до тысячной доли секунды.

Он проверил три раза.

В девятнадцать сорок пришёл второй пакет.

Норма.

В двадцать три ноль пять Евдокия позвонила сама.

Мирон ответил до первого сигнала: «Что?»

На экране появилось её лицо. За спиной мигал тёплый аварийный свет, но она выглядела спокойной.

— Ничего. Ты просил связь.

— Почему свет аварийный?

— Ночной режим.

— У вас ночной режим красный?

— Чтобы люди не слепли после мониторов.

Мирон всмотрелся.

— Где вы?

— После Кунгура. Стоим на техническом окне.

— Почему остановка?

— Третий грузовик меняет фильтр.

«ТР-41?»

— Чисто.

Она повернула камеру.

Внутренний отсек ходока был тесным и шумным. Между стойками стояли её дроны. Один ползал по стене на магнитных лапах. Роман Глебович спал, привязав себя ремнём к креслу.

— Видишь? — спросила Евдокия.

— Вижу человека, который доверил жизнь ремню из столовой.

— Он сертифицирован.

— Человек?

— Ремень.

Она усмехнулась.

Мирон хотел сказать ей, чтобы вернулась.

Не сказал. «Белых помех нет?»

— Нет.

— Звона?

— Только командир храпит.

— Время?

— Сходится.

— Ладно.

Евдокия помолчала. «Ты спал?»

— Конечно.

— Сколько?

— Много.

— Мирон.

— Двадцать минут.

— Иди домой.

— Я дома.

Она посмотрела на фон ангара за ним.

— Ты очень плохо врёшь.

— Семейное.

Евдокия вздохнула. «До завтра».

Мирон не любил эту фразу. Слишком легко люди говорили её, будто завтра было обязанностью мира.

— До связи.

Она кивнула и отключилась.

Второй день был хуже первого.

Караван ушёл дальше на восток. Мирон вернулся к обычной работе, только обычной она больше не была. Любой скрип заставлял его оборачиваться. Любая задержка телеметрии казалась началом.

Клин дважды проходил через ангар и оба раза ничего не сказал.

Бурова один раз сунула Мирону в руку таблетку от головной боли.

— Я не просил.

— Я тоже не просила тебя родиться с лицом человека, который сейчас свалится на станок.

— Это наследственное.

— Тогда сестре тоже передай.

К вечеру тринадцатого августа до указанного времени оставалось меньше десяти часов.

Евдокия прислала третий пакет.

Мирон открыл его прямо на ходу.

Данные были чистыми.

В самом конце лога автономного дрона номер четыре стояла одна странная строка.

05:42:17.

Мирон остановился.

Системное время было 20:11.

Он открыл запись полностью.

Внутренний таймер дрона на долю секунды перескочил на утро следующего дня, ровно на то время, которое он видел в исчезнувшем журнале. Потом вернулся обратно.

Больше ничего.

Мирон набрал Евдокию.

Связи не было.

Он набрал снова.

— Абонент находится вне устойчивого поля связи.

На карте караван двигался.

Жёлтые точки шли вдоль коридора.

Мирон увеличил участок.

К-214 приближался к узлу К-317.

Он знал карту почти наизусть. К-317 был старым техническим ответвлением, построенным ещё до Белого Звона и позднее включённым в защищённый маршрут. Ничего интересного. Пара сервисных башен, метеостанция, резервный полевой генератор.

Серых пятен рядом не было.

Мирон нашёл Бурову.

— Нужно остановить караван.

Она увидела его лицо и не стала спрашивать, шутит ли он.

— Почему?

Он показал лог.

Бурова прочитала строку.

— Одна ошибка таймера.

— Совпадает до секунды.

— Чёрт.

Она вызвала диспетчера.

Ответ пришёл через двадцать секунд.

Караван не выходил на прямую связь.

Через минуту к ним подошёл Клин.

— Что случилось?

Бурова передала ему данные.

Он прочитал и сразу изменился. Не испугался. Стал быстрее.

— Запросите полевой маяк.

Диспетчер отправил команду.

На карте одна из пяти жёлтых точек мигнула.

Потом вторая.

Потом все пять разом стали белыми.

— Это что? — спросил Костя.

Никто не ответил.

Белый цвет означал, что координаты подтверждены, но классификация источника потеряна.

Такое случалось рядом с разломами.

Но рядом с К-317 разломов не было.

— Есть ответ от метеостанции, — сказал диспетчер.

На центральный экран вывели телеметрию.

Температура воздуха: плюс девять.

Давление: норма.

Полевой шум: норма.

Гравитация: норма.

Пространственная связность: норма.

Караван: нет данных.

Мирон смотрел на пять белых точек.

Они двигались ещё десять секунд.

Потом остановились.

Одна за другой исчезли.

Не погасли красным.

Не сменились на серый аварийный статус.

Просто исчезли с карты.

— Запрос по резервным маякам, — сказал Клин.

— Нет ответа.

— Орбитальный обзор.

— В работе.

— Военный канал.

— Запрос отправлен.

Мирон набирал Евдокию снова и снова.

Ни гудка.

Через четыре минуты пришёл спутниковый снимок.

На дороге у К-317 не было ничего.

Пять машин общей массой больше девяти тысяч тонн исчезли с открытого участка трассы.

Не осталось следов взрыва.

Не осталось воронки.

Не осталось даже нарушения дорожного покрытия.

Клин приблизил изображение.

— Время снимка?

— Двадцать ноль девять.

— Последняя телеметрия?

— Двадцать двенадцать.

Клин посмотрел на диспетчера.

— Получается, снимок сделан до исчезновения.

— Да.

— И каравана на нём уже нет.

— Да.

В диспетчерской стало тихо.

Мирон перестал звонить.

Он смотрел на пустой участок дороги.

В голове всплыла строка, которую система показала ему двое суток назад.

СОБЫТИЕ УЧТЕНО.

До 05:42 оставалось девять часов тридцать минут.

— Они ещё не погибли, — сказал Мирон.

Клин повернулся к нему.

— Что?

— В записи гибель машины стоит утром. А они исчезли сейчас.

— Если записи вообще можно верить.

— Можно.

— Почему?

Мирон сам не знал.

Он спустился в ангар.

Бурова крикнула вслед, но он не остановился.

Шестой бокс был пуст. На месте «Тороса» лежали только кабели и круги от опор.

Мирон подошёл к левому следу.

Присел.

Положил обе ладони на бетон.

Щелчок ударил так сильно, что он зашипел.

Пол был цел.

Но под ним, глубоко, где бетон переходил в старый фундамент, шёл долг.

Он тянулся на восток.

Теперь это была не нитка.

Канат.

Мирон закрыл глаза.

На один короткий миг он почувствовал чужой металл, холодный воздух, тысячи одновременно открывающихся трещин и огромную пустоту вокруг.

А ещё услышал звон.

Тихий, белый, без источника.

Потом чужой голос сказал совсем рядом: «Не опоздай второй раз».

Мирон открыл глаза.

Перед ним был пустой ангар.

На браслете мигнуло новое сообщение.

Отправитель: Е. Ермакова.

Время отправки: 14.08.2249, 05:42:17.

Сообщение состояло из двух слов.

— Мы прибыли.

Глава 5. След под бетоном

Мирон не помнил, как оказался у ворот аварийного парка.

Позже он восстановил путь по мелочам. Клин кричал ему вслед. Бурова пыталась перехватить браслет. Кто-то вызвал охрану. Мирон сунул под сканер чужой пропуск, дождался красной рамки, выругался, полез через сервисный шлюз и едва не получил дверью по плечу.

Главное он помнил хорошо.

Под подошвами тянулся долг.

Не метафора. Не дурное предчувствие. Тот самый тугой внутренний звон, который возникал рядом с усталой деталью, только теперь источником был не подшипник и не рама. Само место, где стоял «Торос», ощущалось так, будто бетон однажды уже провалился и пока лишь не успел об этом узнать.

Сообщение Евдокии висело на браслете.

— Мы прибыли.

Время отправки наступит через девять часов.

Мирон открыл карту служебного транспорта.

Почти все машины аварийной службы были подняты по тревоге. Два тягача уходили на восточную развязку, три ремонтных платформы уже стояли у военных ворот. Свободным значился только старый гусеничный «Крот», которым зимой вытаскивали транспорт из снежных карманов.

Его давно собирались списать.

Поэтому ключ от него по-прежнему лежал там, где лежал последние четыре года.

Под пыльным термокожухом у левого борта.

— Ермаков.

Мирон замер.

На другом конце бокса стоял Костя Белкин. Без куртки, с разводным ключом в руке и таким выражением лица, будто заранее устал от ответа.

— Ты сейчас что делаешь?

— Ворую государственное имущество.

— Это я вижу. Зачем?

— Потому что сестра прислала мне сообщение из будущего.

Костя помолчал. «Очень хорошо. Я боялся, что причина окажется глупой».

Мирон сорвал чехол с кабины.

— Скажешь охране, что не успел.

— А если успел?

— Тогда соври.

Костя подошёл ближе.

— Ты знаешь, где они?

— Нет.

— Что будешь делать?

— Поеду туда, где они исчезли.

— Это звучит не как план.

— У меня ночь была тяжёлая.

Костя бросил ключ на сиденье.

— Я с тобой.

— Нет, потому что кто-то должен потом очень убедительно сказать, что я идиот.

— Я могу делать это в дороге.

Мирон посмотрел на него.

Костя не улыбался.

— Если там то, что я думаю, ты мне ничем не поможешь.

— А ты знаешь, что там?

— Нет.

— Тогда особенно убедительно.

Из дальнего коридора донёсся топот.

Охрана.

Мирон завёл «Крота».

Дизельный генератор кашлянул, выплюнул облако серого дыма и, к общему удивлению, решил жить.

Костя ударил ладонью по борту.

— Верни машину.

— Постараюсь.

— Я серьёзно. Она на мне числится.

Мирон выехал через ремонтные ворота за секунду до того, как поперёк проезда опустили блокиратор.

Пермь ночью была почти бесцветной. Купола стабилизаторов над промышленными районами держали низкое серое небо, по рельсовым магистралям ползли грузовые платформы, на горизонте мигали красные сигналы полевых башен.

За городской чертой начинался коридор.

Там свет был другим.

Белые линии дорожных маяков стояли через каждые пятьдесят метров. За ними начинался лес, куда не ходили без разрешения. На старых берёзах висели металлические ленты, оставленные ещё после Белого Звона. В безветренную ночь они иногда звенели сами.

Мирон гнал «Крота» быстрее, чем позволяла инструкция.

На браслете одна за другой появлялись команды остановиться.

Он отключил связь.

Через сорок минут навигатор сообщил, что до точки исчезновения осталось три километра.

Через минуту расстояние стало четыре.

Мирон снизил скорость.

На экране мигнули координаты.

Три и восемь.

Четыре и два.

Три и один.

Пять.

«Крот» ехал по прямой.

Дорога тоже была прямой.

Только расстояние не соглашалось.

Мирон остановился.

Вышел.

Холод сразу пролез под комбинезон.

Вокруг стояла обычная августовская ночь. Сырой асфальт. Лес. Белые дорожные лампы. Ни воронки, ни обломков, ни следов многотонного каравана.

Он присел и положил ладонь на асфальт.

Ничего.

Сделал шаг.

Ещё.

На пятнадцатом метре по пальцам ударило.

Мирон резко втянул воздух.

Долг уходил не вперёд.

Вниз.

Он опустился на колено.

Коснулся дороги второй рукой.

Мир вокруг стал тонким.

Не прозрачным. Именно тонким, словно всё, что он видел, было нарисовано на поверхности чего-то гораздо более глубокого.

Под дорогой двигался караван.

Мирон не видел его глазами. Он чувствовал массу, вибрацию, усталость металла. Пять машин шли где-то совсем рядом и одновременно невероятно далеко.

— Дуня.

Ответом стал звон.

Белый, чистый, без высоты.

Асфальт перед Мироном дрогнул.

Воздух собрался в вертикальную складку.

Внутри на долю секунды показался свет фар.

Мирон вскочил.

— Эй!

Складка закрылась.

Он ударил по ней ладонью.

И понял, что она сломана.

Не сейчас, а раньше.

Дорога держала на себе повреждение, которое по какой-то причине не происходило. Как треснувшая рама держит груз последний километр, потому что никто ещё не сказал ей, что можно упасть.

Мирон сделал то, что всегда делал с механизмами.

Нашёл долг.

Нашёл место, куда его можно сдвинуть.

И потянул.

Боль пришла без предупреждения.

По правой руке прошёл ледяной разряд. Кожа от запястья до локтя побелела, будто из неё выжали кровь. Под ней проступила тонкая линия.

Трещина.

Мирон закричал.

Воздух раскрылся.

Перед ним на мгновение появилась другая дорога.

Та же трасса, но в сером дневном свете. По ней шёл караван.

«Торос» был последним.

На его внешней платформе стояла Евдокия.

Старше.

Мирон успел увидеть только лицо.

Не семнадцатилетнее. Взрослое. С тонкой полосой седины над виском.

Она повернула голову прямо к нему.

И сказала: «Не трогай стену».

Мирон отпустил.

Складка захлопнулась.

Его отбросило на асфальт.

Белая трещина на руке стала шире.

Из леса донёсся металлический звон.

Потом второй.

Потом сразу десятки.

Все старые ленты на деревьях зазвенели одновременно.

Мирон поднялся на колени.

На дороге перед ним появилась тонкая белая линия.

Она уходила поперёк коридора в лес.

И там, где проходила, листья лежали не на земле.

Они висели в воздухе.

Совершенно неподвижно.

* * *

Через пятнадцать километров дорога впервые изменилась.

Не внешне. «Крот» проехал мимо одного и того же контрольного столба дважды.

Мирон остановился, вышел и провёл пальцем по цифре 308. На белой краске была царапина в форме полумесяца.

Он вернулся в кабину, проехал ещё километр.

Столб 308 снова стоял справа.

Та же царапина.

— Нет.

Мирон развернул «Крота» на обочину и пошёл пешком. Через двадцать метров увидел собственные следы впереди себя, хотя там ещё не был.

Он присел. Отпечаток левой подошвы был глубже правого. Так всегда. Старая травма колена после падения с учебного манипулятора.

Свои.

Мирон наступил точно в отпечаток.

В зубах щёлкнуло.

Долг дороги стал сильнее.

Навигация ломалась не потому, что пространство двигалось. Дорога повторяла уже пройденное состояние, как повреждённая шестерня, которая всё время перескакивает на один зуб назад.

Он достал из кабины баллон ремонтной краски и оставил на асфальте огромную стрелу.

НЕ ВЕРЬ КИЛОМЕТРАМ.

Ниже подумал и добавил:

КЛИН, ЭТО ВАМ.

После этого ехал медленнее. Смотрел не на номера столбов, а на долг под ними.

Глава 6. Белая трещина

Когда аварийная группа нашла Мирона, он сидел у обочины и спорил со своей рукой.

Рука проигрывала.

— Я сказал, двигайся.

Пальцы правой кисти дрогнули.

— Ещё раз.

Указательный согнулся.

Остальные решили не участвовать.

— Потрясающе.

— Отойдите от аномальной границы!

Мирон поднял голову.

К нему бежали трое в полевых костюмах. За ними стоял броневик Пояса, подсвечивая трассу голубыми прожекторами.

Первой добралась Бурова.

Она схватила Мирона за ворот и одним движением оттащила на несколько метров.

— Ты совсем больной?

— Пока только справа.

Она увидела руку.

Мат исчез у неё с лица раньше, чем успел появиться.

— Медика!

— Не надо.

— Заткнись.

— Это не ожог.

— Очень своевременное наблюдение.

Кожа от запястья до локтя была испещрена белыми линиями. Они не кровили. Не болели, если Мирон не двигался. При попытке согнуть руку внутри будто пересыпали битое стекло.

Медик провёл сканером.

— Температура ниже нормы на шесть градусов. Кровоток сохранён. Кость целая. Мышца...

Он замолчал.

— Что мышца? — спросила Бурова.

— Не знаю.

— Ты врач.

— Именно поэтому говорю, что не знаю.

По трассе уже натягивали ограничительную ленту. Полевые инженеры запускали датчики. Там, где Мирон видел белую линию, приборы показывали обычный воздух.

Листья по-прежнему висели над лесной подстилкой.

Один техник подошёл слишком близко и бросил внутрь гайку.

Гайка исчезла.

Через три секунды она упала ему на плечо сзади.

Техник сел.

— Где моя машина? — спросил Мирон.

Бурова показала в сторону.

— Твой угнанный музейный экспонат стоит в канаве. Ты ему погнул левый трак.

— Вернуть всё-таки смогу.

— Если Костя тебя раньше не убьёт.

Мирон посмотрел на белую границу.

— Они там.

Бурова перестала ругаться.

— Ты видел караван?

— На секунду.

— Евдокию?

— Да.

— Жива?

Мирон ответил не сразу: «Была».

— Что значит была?

— Она выглядела лет на тридцать пять.

Бурова медленно выдохнула.

— Ей семнадцать.

— Я в курсе. Я присутствовал почти на всех днях рождения.

— Ты ударился головой?

— Тоже возможно.

Они смотрели друг на друга.

Потом Мирон протянул ей браслет.

На экране всё ещё висело сообщение Евдокии.

Дата отправки: 14.08.2249.

Время: 05:42:17.

Бурова прочитала.

Попросила медика прочитать.

Потом позвала связиста.

Связист долго проверял подписи пакета, серверные метки, маршрут доставки.

— Сообщение настоящее.

— Не может быть.

— Подпись настоящая.

— Время?

— Система говорит, пакет зарегистрирован сегодня утром.

Мирон посмотрел на часы.

До указанного времени оставалось восемь часов.

— Как он зарегистрирован утром, если утро ещё не наступило? — спросила Бурова.

Связист снял шлем.

— Я могу предложить два ответа. Один плохой. Второй очень плохой.

— Начни с плохого.

— У нас сломалось время.

— А очень плохой?

— Оно не сломалось.

К рассвету трассу перекрыли военные.

Мирона увезли в Пермь в изолированном медицинском отсеке. Руку поместили в стабилизирующую шину. Белые трещины не распространялись, но и не исчезали.

В госпитале его ждали не врачи.

В комнате допросов сидели трое.

Полковник Клин.

Женщина из Контурного надзора, представившаяся Ингой Рудневой.

И мужчина лет тридцати в безупречно чистом сером костюме, который в ремонтном районе выглядел почти вызывающе.

Мирон узнал его сразу.

Арсений Воронцов.

Лицо технического рода, чьи эмблемы стояли на каждом третьем стабилизаторе Пояса.

Воронцов встал.

— Мирон Сергеевич.

— Не знал, что кража списанного тягача настолько заинтересует столицу.

— Тягач заинтересовал бухгалтерию. Меня заинтересовали вы.

Руднева положила на стол снимок руки.

— Что вы сделали на трассе?

— Потрогал воздух.

— После этого появилась травма.

— Да.

— Каким Контуром вы владеете?

— Никаким.

— Вы зарегистрированы как человек без Отклика.

— Удобно, правда?

Она не улыбнулась. «Повторю вопрос».

— Повторю ответ.

Клин потер переносицу.

— Ермаков, не усложняй.

— Я не усложняю. Я механик.

Воронцов сел напротив.

— Механик, который заранее обнаружил отказ машины.

— Вы уже видели журнал.

— Да.

— Тогда объясните мне его.

— Пока не могу.

— Очень успокаивает.

— Но могу объяснить другое. В Уральском коридоре появился разлом нового типа. Он не фиксируется стандартными полевыми датчиками. Вы его обнаружили.

— Я обнаружил сестру.

— Возможно.

— Не возможно.

Воронцов чуть наклонил голову.

— Вы хотите туда вернуться.

Это не было вопросом.

— Да.

— Тогда у вас есть две возможности. Первая: провести следующие несколько месяцев под наблюдением Контурного надзора. Вторая: принять участие в официальной поисковой экспедиции.

Руднева резко повернулась к нему.

— Это не согласовано.

— Будет.

— Вы не можете...

— Могу.

Голос у Воронцова не стал громче.

От этого ответ прозвучал хуже.

Мирон посмотрел на полковника.

Клин отвёл глаза.

— Что за экспедиция?

— Малый ходок. Четыре носителя Контуров. Научная группа. Военное сопровождение.

— Куда?

— Туда, где вы видели караван.

— Когда?

— Через шесть дней.

— Поздно.

— Почему?

Мирон поднял браслет.

— Потому что через семь часов моя сестра прибывает куда-то, где ей уже тридцать пять.

Воронцов впервые посмотрел не на Мирона, а на время сообщения.

— Вы думаете, что событие произойдёт в нашем будущем.

— Не думаю. Оно так написано.

— А если вы ошибаетесь?

— Тогда мы потеряем шесть дней. Если ошибаетесь вы, она потеряет ещё сколько?

Никто не ответил.

В 05:42:17 браслет Мирона завибрировал.

Новое сообщение.

От Евдокии.

На этот раз без текста.

Только фотография.

На ней Евдокия стояла перед огромным ржавым заводским корпусом.