Запрет Артемиды: Клятва луны

Воздух стал вязким. Можжевельник и шалфейвытеснили кисловатый запах города, наполняя легкие дурманящей чистотой. Сизый дым жаровен неохотно полз по камням, путаясь в подолах белых одежд.

Сколько раз она стояла здесь, чувствуя себя копьем, летящим точно в цель. Сегодня впервые привычная твердость под ногами казалась зыбким песком.

К алтарю вели белого козла. Животное шло с кротостью обреченного: сок мака и сонных трав сделал его шаг тяжелым, а взгляд туманным. Лисиппа и младшие сестры держали ритуальные ленты осторожно, словно нити судьбы.

Ференика восседала в кресле, вцепившись в подлокотники из оленьих рогов. На её плечах лежал плащ из волчьих шкур, от которого всё ещё веяло старой кровью и диким лесом. Лицо царицы напоминало чеканку на монете, но глаза лихорадочно следили за каждым вздохом Алкеи.

Алкея подняла руки. Её голос, обычно острый, сейчас наполнился гулким, грудным рокотом:

— Артемида, Дева-охотница! Мы, твои дочери, приносим дар нашей веры. Прими наше подношение. Укрепи наши стены. Благослови наши стрелы.

Сёстры выдохнули единым порывом:

— Благослови наши стрелы!

Мир схлопнулся в одну точку. Ветер, казалось, перестал теребить пряди волос, застыв в почтении. Алкея взяла ритуальный нож. Костяная рукоять сразу стала продолжением её руки, жадной до работы. Она наклонилась к козлу, прошептала слова благодарности — быстрые, как шелест листвы.

Подняла нож.

И в это мгновение, когда лезвие должно было раскрыть путь к милости богини, небо вывернулось наизнанку.

Свет.

Яростный, неестественный, цвета раскаленной меди. Звук, как треск рвущегося сухого пергамента. И что-то упало с небес: стрела, обмотанная в пылающую паклю, воющая от скорости.

Она летела не к алтарю. Она чертила огненный шрам по небу, целясь на юг, за глинобитную ограду загонов.

Удар. Стрела вонзилась в столб, выбив облако щепок. Сухая солома вспыхнула с утробным гулом. Дым. Треск. И визг — нечеловеческий, сверлящий уши, превращающий святость момента в базарный хаос.

Свиньи.

Священные свиньи Артемиды, груды розового жира и самомнения, взорвались паникой. Они ломились в стороны, выламывая жерди с хрустом костей. Одна огромная матка, чья задница превратилась в факел, неслась прямо на площадь, выпахивая копытами грязь.

Благоговение смыло волной животного ужаса.

Сёстры вскочили. Лисиппа попыталась преградить путь визжащей комете, но та, ударив её в бедро, заставила амазонку совершить совсем не грациозный полет в сторону. Козёл, внезапно очнувшийся от сонного дурмана, рванулся в гущу толпы, увлекая за собой младших сестёр, которые теперь вспахивали пятками грязь, словно живые лемехи плуга.

— Держите их! — Ференика вскочила, её плащ съехал набок, разрушая величие. — Тушите огонь!

Алкея стояла, онемев. Нож всё ещё в руке, бесполезный и нелепый. Она смотрела на хаос: белые хитоны покрывались пятнами сажи и навозной жижи, превращая дев-воительниц в перепачканных замарашек. Жирное чёрное облако от горящей щетины и соломы ползло вверх, заплевывая копотью лицо статуи Артемиды.

Знамение. Но такое, за которое хочется выпороть небеса.

— Куда прешь, дура! — орала Маб, выскакивая из дыма с обломком кормушки. — Это жертвенные, а не дичь! Обходи её слева! Слева, говорю, остолопка! Эту, подпаленную, загоняй в поилку, пока от неё храм не занялся!

Одна из сестёр, запутавшись в длинном подоле, рухнула лицом в раскисшую землю. Другая, пытаясь поймать поросенка, зацепилась хитоном за край скамьи. Ткань с предательским треском разошлась до самого пояса, обнажая крепкое бедро и сбивая весь торжественный настрой к чертям.

Пожар на ограде уже тушили: несколько амазонок тащили вёдра с водой, заливая столб и солому. Свинья-факел с разбега рухнула в фонтан. Грязный столб воды окатил Алкею и ближайших сестер с головы до ног и на миг показалось, что сама Артемида решила умыть своих дочерей, не дожидаясь конца молитвы.

На краю площади, у клетки, Корв раздулся, став похожим на черный колючий шар. Он издал карканье — хриплое, утробное, в котором слышалось нескрываемое издевательство.

«Видел?— царапнул голос птицы разум Леандра. — Я всегда говорил. Боги любят комедии. Особенно кровавые».

А сам Леандр сполз по прутьям клетки на землю. Он обхватил голову руками, пытаясь заглушить рвущиеся наружу звуки. Плечи его мелко тряслись.

Это был не страх.

Это был безудержный, до икоты, гомерический хохот.

Глава 7: Осколок камня в сандалии

Алкея увидела его не сразу. Сначала она вместе со всеми втаптывала остатки огня в землю, потом помогала загонять последних перепуганных животных. Но когда площадь наконец выдохнула, погрузившись в тяжелое, гулкое оцепенение, её взгляд упал на клетку.

Леандр сидел, привалившись спиной к прутьям, и буквально складывался пополам. Его плечи мелко дрожали, а из горла вырывались сухие, лающие звуки, словно он боролся с приступом кашля.

Ярость накрыла Алкею. Не праведная и холодная, а злая, перемешанная с личным унижением. Она шагнула к клетке. Сёстры расступались, молча провожая взглядом её фигуру: лицо Алкеи превратилось в маску из застывшей белой глины, на которой лихорадочно горели глаза.

Леандр поднял голову. Смех оборвался, как перерезанная жила. Он вытер глаза, в которых всё еще стояли слезы этой неуместной, кощунственной радости.

Алкея остановилась перед клеткой. Голос её был таким ледяным, что воздух вокруг, казалось, застывал в колючий иней:

— Тебе весело, осквернитель?

Леандр сглотнул. Он попытался выпрямиться, но теснота клетки вынудила его остаться в нелепой, полусогнутой позе.

— Прости, — выдохнул он, и его голос все еще подводил, срываясь на предательскую хрипотцу. — Это... это был просто очень неудачный выстрел. Со стороны это выглядело... — Он зажмурился, вздохнул. — Вы все были так величественны… настоящие дочери богини... а потом эта свинья... с огненным хвостом…

Он снова прикрыл рот ладонью, сотрясаясь от беззвучного спазма. Корв на его плече распушился, став похожим на комок черной колючей проволоки, и недовольно каркнул:

«Ты сейчас дохохочешься до петли. Мне потом у кого миндаль выпрашивать?».

— Ты смеешься над гневом Артемиды? — Голос Алкеи стал вкрадчивым, и эта тишина была опаснее любого крика.

Леандр замолчал. Медленно опустил руку. Его лицо вмиг осунулось, а взгляд стал тяжелым и непривычно острым.

— Нет, — негромко сказал он. — Я смеюсь над тем, как легко самое высокое превращается в самое... живое. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Может, богиня просто напоминает тебе, что мир — это не только ваш безупречный строй? В этом хаосе жизни было больше, чем в ваших заученных ритуалах.

Алкея молчала. Слова Леандра жалили, как мелкий гнус. Она хотела ответить резко, хлестко, так, чтобы он сжался под её взглядом, как сжалась сейчас под ногами грязная, растоптанная трава площади. Но не могла.

Потому что в его словах было… зерно. Не истина — нет, конечно нет! Но что‑то неуловимо верное. Что‑то, что царапало изнутри, как осколок камня в сандалии.

— Ты думаешь, богиня смеётся? — наконец произнесла она, и её голос прозвучал глухо, потеряв свою стальную уверенность. — Над нами? Над нашим благочестием?

Леандр медленно покачал головой. В глазах его больше не было смеха. Только усталость и странная, почти болезненная ясность.

— Я думаю, она напоминает. Что жизнь — это не только алтарь и кровь. — Он кивнул в сторону фонтана, где всё ещё сидела свинья, оглядываясь с видом оскорблённого достоинства. — Даже они — часть её дикой воли. Даже они имеют право на радость. На страх. На глупость.

Алкея до боли сжала пальцы, сминая тонкую ткань хитона.

— Это не глупость, — прошептала она. — Это… нарушение порядка.

— А что есть порядок? — тихо спросил Леандр. — Клетка, которую вы сами построили и называете законом? Или то, что происходит прямо сейчас?

Она хотела возразить. Хотела выкрикнуть, что порядок — это стены города, это законы сестёр, это нож в её руке, это священные ритуалы, переданные из поколения в поколение. Но слова застряли в горле.

Потому что где‑то глубоко, в самом тёмном углу души, она знала: порядок — это иллюзия. Тонкая, как паутина, натянутая над бездной хаоса. И сейчас эта паутина не просто трещала — она расползалась гнилыми нитками.

Корв на плече Леандра расправил крылья, издав короткий, хриплый звук — то ли смех, то ли предупреждение.

Алкея сделала шаг назад. Потом ещё один. Её взгляд скользнул по площади: по грязным хитонам, по дымящимся остаткам ограды, по свиньям, которых наконец‑то загнали в загон. Всё это выглядело так… нелепо. Так по‑человечески.

— Это ничего не значит, — отчеканила она, пытаясь вернуть себе лицо. — Артемида гневается. Твое присутствие осквернило ритуал.

Леандр чуть наклонил голову. Без вызова, почти с любопытством.

— Вчера ты говорила, что я — просто солома. Что меня сожгут вместе с ней, если потребуется. — Он кивнул на чернеющий остов загона. — Но горит почему‑то не клетка.

Алкея не ответила, но глаза её метнулись к дыму — всего на миг.

— И тот сон… — продолжил Леандр тише. — Лицо со шрамом. Смерть, у которой нет страха перед вашими стрелами. Ты можешь называть это бредом, пока они не начнут ломать твои ворота. Но ты ведь уже слышишь этот топот, верно?

Она молчала. Пальцы сами нашли край выреза на платье и сжали так, что ноготь больно вдавился в кожу ладони.

— Ты ведь не глупая, — сказал он просто. — Ты умеешь видеть. Если бы богиня хотела — я бы уже был мёртв. Но я здесь.

Алкея резко вскинула голову. В её глазах на мгновение мелькнуло что‑то острое — не гнев, а… страх? Сомнение? Но она тут же захлопнула эту дверь, надев привычную броню холодности.

— Не смей… — её голос дрогнул, и она заставила себя начать заново. — Не смей воображать, будто понимаешь её волю.

— Я и не воображаю, — спокойно ответил Леандр. — Я говорю только, что вижу. И чувствую. Как и ты.

Тишина стала невыносимой. Где‑то вдали визжала свинья — то ли застряла, то ли не могла найти дорогу в загон.

Алкея отвернулась. Медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, которое внезапно стало непомерно тяжелым.

— Завтра… — бросила она через плечо.

— Опять завтра? — мягко, почти сочувственно перебил он. — Ты всего лишь тянешь время, надеясь, что утром всё снова станет понятным. Но мир уже изменился.

Она вздрогнула. Замерла на мгновение так, что Леандр почти поверил: сейчас она обернётся. Но плечи её лишь напряглись сильнее, и она ушла. Быстро, не оглядываясь. Её фигура растворилась в мареве оседавшей пыли, а подол её хитона хлестнул по грязи, заметая её следы.

Глава 8: Незваные гости.

Алкея стояла на северной стене, вглядываясь в горизонт. Над степью вился тонкий чёрный столб. Слишком прямой для тумана, слишком густой для пастушьего костра. Ветер нёс запах палёной шерсти и чего-то сладковатого, от чего во рту становилось сухо.

Там, на северо-востоке, было дальнее стойбище. Место, где сёстры растили коней на вольном выпасе. Алкея до боли сжала древко копья. Серебряная фибула на плече вдруг налилась свинцовой тяжестью.

— Сколько? — тихо спросила она.

Гиппа стояла рядом, опершись на лук. Её лицо казалось серым в предрассветных сумерках.

— Всадница вернулась одна. — Голос Гиппы был ровным, но в нём дрожала та же липкая тревога. — Говорит — киммерийцы. Ференика уже в лазарете. Ждёт тебя.

Алкея кивнула и шагнула к лестнице, но замерла. Внизу, в своей клетке, сидел он. Леандр прислонился к прутьям и смотрел точно туда же, куда и она — на северо-восток. Корв на его плече застыл черным изваянием. Тоже смотрел на дым.

Она вдруг поняла: он не догадывался. Он знал. Это был тот самый сон, от которого он кричал ночью. Той самой ночью, когда они напали.

Пророк или проклятие? Она не знала. Но сейчас его неподвижная спина за прутьями казалась единственным ключом к тому, что ждет их впереди.

* * *

Лазарет был небольшим: длинное, низкое здание у западной стены, недалеко от загонов. Пахло здесь травами, кровью и чем-то кислым, что амазонки называли духом раны. Внутри ряды соломенных тюфяков, жаровни с кипящей водой, связки сушёных трав под потолком.

У одного из столов стояла старая Маб. Она ворчала над пучками окопника, перебирая их скрюченными пальцами:

— ...конечно, опять мне всё латать. То свиньи, то девки с дырами в боках. А благодарности, как от козла молока…

Алкея прошла вглубь. В углу, на самом дальнем тюфяке, сидела молодая всадница. Слишком молодая, лет восемнадцать, не больше. Эвадна, одна из младших дозорных. Лицо в копоти, волосы обожжены с одной стороны, на руках свежие, рваные порезы, кое-как перевязанные полосками ткани. Она держала чашу с водой, но не пила, а просто смотрела в неё, словно пыталась разглядеть на дне своих погибших сестер.

Ференика сидела напротив, скрестив руки на груди. Лицо её было невозмутимым, но серые глаза остро смотрели на Эвадну с такой внимательностью, какой Алкея не видела давно. Увидев жрицу, царица кивнула.

— Расскажи ей, Эвадна. То же, что и мне.

Всадница подняла голову. Глаза у неё были красными от дыма.

— Они пришли ночью, — начала она, и голос её был ровным, выученным, как молитва. — Мы не слышали. Кони заволновались, но мы решили, что это волки. Дозорная на холме свистнула три раза — опасность, но не прямая угроза. Мы взяли луки, вышли... — Она сглотнула. — А потом небо стало красным.

Эвадна сглотнула, её костяшки побелели на чаше.

— Их было... немного. Может, сотня всадников. Не больше. Но быстрые. Очень быстрые. Они окружили загоны, подожгли всё разом: солому, навесы, ограды. Дым был такой густой, что мы рубили наугад. Они действовали слаженно. Один свист и они меняли направление, как стая хищных рыб. Без криков.

Алкея слушала, чувствуя, как внутри сжимается что-то острое и холодное.

— Я пыталась прорваться к воротам, — продолжила Эвадна. — Хотела поднять тревогу, разжечь сигнальный костёр. Но меня сбили с коня. Ударили чем-то тяжёлым по плечу. Я упала, ударилась головой. Очнулась в кустах, не знаю, сколько времени прошло. Огонь уже догорал. Я видела... — Голос её дрогнул. — Видела, как они уводят сестёр. Связанными. Как скот. По двое, по трое, привязанных к сёдлам. Брали только молодых. Сильных. Остальных...

Она замолчала. Продолжать не требовалось.

Маб в стороне хмыкнула, не поднимая головы.

— Разведка, — каркнула она. — Пришли, попробовали на зуб. Увели товар на продажу или в наложницы отдадут. А потом вернутся. С остальными. Вот увидите.

Ференика метнула на неё взгляд, но не возразила.

Алкея опустилась на колено перед раненной, посмотрела ей в глаза.

— Командир? Ты видела их вождя?

Эвадна кивнула.

— Видела. Он... он стоял в центре, когда они уходили. Высокий. В шкурах, тёмных, почти чёрных. Лицо обожжено ветром и солнцем, как у всех степняков. Но глаза... — Она вздрогнула. — Холодные. Пустые.

— Шрам? — резко спросила Алкея. — На лице был шрам?

Эвадна нахмурилась.

— Нет. Не видела. Может, был, не знаю… Далеко стояла. Но лицо... жёсткое. Страшное.

Алкея медленно поднялась. Внутри что-то оборвалось.

Командир разведки. Лишь тень вождя. Но если тень так страшна, каков сам человек со шрамом?

Она посмотрела на Ференику. Та ответила ей тяжелым, прямым взглядом.

— Сколько сестёр погибло? — тихо спросила Алкея.

— Двадцать три, — ответила Царица. — Может, больше. Эвадна не знает точно.

Алкея закрыла глаза.

— Твой пленник видел это во сне, — тихо произнесла Ференика. Голос её был спокойным, но в нём звучала сталь. — Он говорил про киммерийцев. Про вождя со шрамом. Тия доложила мне на рассвете. Ты приказала ей молчать, Алкея, но долг стражницы оказался выше твоего.

Слова царицы ударили под дых. Алкея до боли сжала кулаки.

— Двадцать три, — повторила она тихо, глядя в пол.

Если бы она не была так горда... Если бы пришла к Ференике в ту же ночь, когда он проснулся в холодном поту. Если бы не посчитала его видение «бредом моряка».

Ференика выпрямилась.

— Гиппа! Тарпея! — позвала она.

Дверь открылась. Вошли две амазонки. Гиппа — крепкая, с короткими тёмными волосами и шрамом через бровь. Тарпея — старше, с седыми прядями в косе и лицом, высеченным из камня. Обе остановились, выжидая.

— Я отправляю разведку, — сказала Ференика. — Нужно узнать, сколько их. Куда идут. Есть ли шанс вернуть пленных.

Гиппа шагнула вперёд.

— Я поведу отряд, царица.

Ференика покачала головой.

— Нет. Ты нужна здесь. Если это была разведка, то они вернутся. С остальными. Нужно укрепить стены, расставить дозоры, подготовить ловушки на подходах. — Она посмотрела на Алкею, потом на Тарпею. — Поедут Тарпея, Алкея и еще пара человек. Лёгкий отряд. Быстро, тихо. Разведка, не битва.

Тарпея коротко кивнула. Но в глазах мелькнуло что-то — недоверие? Презрение?

Алкея сжала зубы.

«Тарпея. Старшая. Она не любит меня. Считает, что я слишком мягка. Что я позорю жриц.»

— Выезжаете через час. И…— Ференика сделала паузу. — И возьмёте пленника.

Тарпея резко вскинула голову:

— Мужчину? В степь? Это безумие!

— Это необходимость, — голос Ференики стал стальным. — Он видел киммерийцев сне. Пусть его дар покажет дорогу. Алкея, прикуешь его цепью к своему седлу. Попытается бежать — убей. Подведёт — убей. Он твоя ответственность. Ты не послушала его предупреждение, теперь используй его как инструмент.

Алкея выдохнула, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет прежние очертания.

— Да, царица.

* * *

Она подошла к клетке через полчаса. Леандр уже стоял, держась за прутья. Он не спрашивал «что случилось?». Он просто смотрел на её лицо, и в его янтарных глазах не было торжества «я же говорил». Только усталость.

— Ты едешь с нами, — отчеканила Алкея. — В степь. Попытаешься сбежать — убью. Навредишь сёстрам — убью. Сделаешь лишнее движение — тоже убью. Понятно?

Леандр медленно кивнул.

— Вполне.

Корв на краю клетки каркнул — коротко, ехидно.

Алкея не обратила на ворона внимания. Она смотрела только на Леандра.

— Готовься, — сказала она. — Выезжаем через час.

Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Леандр смотрел ей вслед. Потом тихо выдохнул.

— Ну что, Корв, — прошептал он. — Похоже, богиня всё-таки дала мне шанс и нас берут на экскурсию.

«В ад,— мрачно отозвался ворон в его сознании. — На экскурсию в ад. На цепи с очень злой проводницей. Незабываемая прогулка».

* * *

А где-то высоко, на стене, Ференика смотрела на площадь и тихо качала головой.

— Ну что ж, — пробормотала она себе под нос. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Она уже знала, что этот путь изменит Алкею. Или сломает её окончательно.

Глава 9: Проклятие на привязи

Час пролетел, как щелчок спущенной тетивы, коротко и стремительно.

Алкея стояла в тени частокола, вжимаясь лопатками в шершавое дерево. Она наблюдала, как Лисиппа возится с подпругой своего гнедого. Конь, жилистый, с нелепой белой кляксой на лбу, косился на хозяйку, нервно вбивая копыта в утоптанную землю. Лисиппа вдруг замерла, прижалась лбом к его влажной морде, и что-то зашептала прямо в бархатную храпу. Быстро, горячо, словно вливала заговор под кожу зверя. Зверь обмяк, выпустил струю пара в утренний холод и замер, только уши подергивались, ловя вибрации её голоса.

Рядом готовились ещё две амазонки. Эрина, молчаливая и сухая, проверяла стрелы. Она проводила каждым оперением по губам, пробуя жесткость пера. От этого едва слышного шороха у Алкеи сводило челюсти. Фила, младшая, то и дело дергала ремни нагрудника. Кожа на её пальцах покраснела, движения стали рваными. Эрина мазнула по ней взглядом, коротким, как удар хлыста, и Фила тут же выронила ремни, заставляя себя дышать ровно.

Тарпея застыла поодаль, навалившись грудью на копьё. Её серый мерин, покрытый сеткой шрамов, напоминал треснувший гранит. Они оба, и всадница, и конь, стояли слишком неподвижно. Так стоят те, кто уже не ждет от дороги ничего, кроме новой пыли. Взгляд Тарпеи колол Алкею в шею, липкий и тяжелый.

«Считает меня мягкой. Слишком молодой». Этот взгляд лег на плечи лишним фунтом бронзы.

Алкея подошла к своему вороному. Конь ткнулся мордой ей в плечо, шумно втянул запах её волос. На мгновение мир сузился до этого тепла. Пальцы, привыкшие к холоду стали, зарылись в жесткую гриву, распутывая колтун у холки. Она прижалась лбом к его шее, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие, готовые к рывку мышцы.

— Потерпи, мальчик, — выдохнула она в складку его уха. — Степь не прощает заминок. Будь моей силой сегодня.

Вороной всхрапнул, коротко боднул её в плечо, ощутимо, по-свойски. Алкея отстранилась. Проверила чехол копья, кинжал, фибулу. Металл холодил пальцы, единственное, что сейчас было по-настоящему твёрдым.

— Ведите его.

Клетку открыли. Леандр вышел на свет, щурясь. Окруженный лесом копий, он выглядел вызывающе спокойным, как человек, который уже пережил самое страшное и теперь просто наблюдает за представлением. Корв на его плече вертел головой, буравя коней янтарным глазом.

Алкея приняла цепь из рук Тарпеи. Железо было ледяным и липким. Леандр сам протянул руки, не дожидаясь рывка. Его запястья казались пугающе тонкими, кожа была изъедена солью и покрыта сетью мелких ссадин, но кисти оставались неподвижными.

— Тонкая работа, — он чуть наклонил голову, разглядывая кандалы. — Подкладка из кожи? Вы беспокоитесь о сохранности моих рук? Я тронут. Почти до слез.

— Я беспокоюсь о том, чтобы ты не заляпал кровью дорогу, — Алкея защелкнула манжету. Металл лязгнул, прикусив мелкие волоски на его руке. Леандр даже не моргнул, лишь угол губ дернулся в подобии улыбки. — Пойдешь у моего стремени. Споткнешься, и копыта коня тебя не заметят.

— Ценное указание, — он приподнял руку, пробуя вес цепи. — А если я замечу на пути яму, мне вежливо предупредить или позволить судьбе избавить вас от моего общества самым болезненным образом?

— Если увидишь яму, прыгай в неё, — бросила Тарпея, проезжая мимо. Её мерин махнул хвостом, обдав Леандра запахом прелой шерсти. — Земле всё равно, что глотать.

Алкея одним слитным движением оказалась в седле. Цепь натянулась, заставляя Леандра качнуться вперед. Чтобы не упасть, он инстинктивно уперся ладонью в её бедро.

Пальцы пленника, неприлично горячие, впились в обнаженную мышцу, слишком высоко, слишком близко. Алкея замерла. Воздух застрял в горле колючим комом, кожа к коже, без преград и брони. Его ладонь ощущалась как раскаленное клеймо, нарушающее границы её личного, стерильного мира. Его глаза, янтарные и пустые, заглянули ей прямо за броню, ей показалось, он услышал, как сбился её пульс.

В следующую секунду Алкея дернулась, словно от ожога. Она сбросила его руку резким, рваным движением и до боли в суставах перехватила поводья, силой вгоняя себя в привычное оцепенение.

— Выезжаем! — скомандовала она, обрывая контакт.

Ворота отошли с натужным стоном. Дерево скрежетало по камню, высекая пыль, звук был таким долгим, словно сама Фемискира прощалась с ними.

* * *

Степь встретила их тишиной.

Это не был мягкий покой рассвета, когда мир только потягивается под птичий свист. Нет. Это была тишина выжженного камня. Плотная, густая, будто из воздуха выкачали все звуки, кроме шелеста сухой травы. Ветер гнал серую взвесь вдоль тропы, колючки цвета старой кости цеплялись за ноги коней. Небо выцвело до белизны, солнце словно выпило из него все краски, оставив звенящую пустоту.

Алкея ехала впереди. Спина прямая, подбородок вздёрнут так, как учила мать: «В седле ты — статуя. Враг не должен видеть, как ты устала, а сестры, как ты сомневаешься».Алкея чувствовала, как этот наказ жжет лопатки, заставляя держать строй, даже когда панцирь начинал давить на плечи.

Леандр шел рядом, чуть позади её стремени. Цепь между его запястьем и седлом то натягивалась, то провисала в такт шагам, мерно, как маятник. Он не спотыкался и не просил помощи, просто шел, глядя на горизонт. На его плече, зацепившись когтями за грязную ткань туники, сидел Корв. Ворон был неподвижен, как вырезанный из гагата, только голова иногда дергалась, выискивая в степном мареве что-то, невидимое людям.

Сзади Лисиппа то и дело похлопывала своего гнедого по шее, конь фыркал и нервно прядал ушами. Эрина и Фила ехали по флангам. Обе молчали. Эрина смотрела вперёд, лицо каменное, глаза узкие, она словно мерила путь внутренним мерилом. Фила то и дело касалась рукой копья, проверяя, на месте ли верная сталь.