Семь процентов надежды

Ну вот. Ещё и сигарета последняя. Мамонт повертел пустую пачку в пальцах, сунул обратно в карман. Нашёл зажигалку, жадно затянулся. Закашлялся, но тошнота ненадолго отступила.

Что делать-то. Делать-то что.

В логово не вернуться. Сожрут. Куда-то идти... Найдут. Гонят.

Боятся, понял вдруг Мамонт. Такими же стать боятся. Поэтому и не отстанут. Будут выслеживать, гнать, пока не сдохнет. Думают, поможет.

Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы. Мамонт выронил окурок в лужу. Вздохнул, заводя мотоцикл. Надо куда-то... подальше. Хотя бы от больших улиц.

Мот завёлся неохотно, через силу. Мамонт тронулся, медленно покатил по двору. Нырнул в следующую арку, свернул в проезд между домами; глубже, глубже уходил в паутину переулков, съездов, тупиков, пока мотор не заглох окончательно.

Мамонт слез с мотоцикла, сел, привалившись спиной к остывающим цилиндрам. Запахнул кожанку плотнее, встопорщил бороду.

Холодно.

Сырость пробиралась под куртку. Противный, мелкий озноб продрал позвоночник.

Бородач поднялся. Встряхнулся, как большая собака. Попробовал завести мотор — раз, другой... третий...

Без толку.

Мотоцикл стоял рядом. Еле живой, как и сам Мамонт. Фара едва горела, мотор заводился через раз, а когда всё-таки оживал, то вместо сытого рыка слышалось только сиплое шипение.

Мамонт вздохнул, глуша мотор. Сдёрнул мотоцикл с подножки, перехватил поудобнее за руль. Садиться даже не стал — просто покатил рядом. Брёл по улице, опустив голову. Смотрел только под ноги — не споткнуться бы. Не рухнуть.

Чуял, что падать никак нельзя. Упадёшь — не поднимешься.

...за спиной — шум мотора, бьёт по ушам, оглушает в тишине пустой улицы.

Мамонт оглянулся.

В лужах отразились, блеснули яркие фары. Жёлтая машина подкатила сзади, сбавила скорость, почти остановилась. Стекло пассажирской двери поползло вниз.

— Обсох, что ли, браток? — выкрикнули из машины.

Говорить не было сил; Мамонт просто кивнул.

— Там впереди заправка есть, за поворотом прям. Дотолкаешь?

Мамонт хрюкнул в ответ что-то вроде «дотолкаю». Снова уставился в землю и продолжил идти.

Шаг, ещё шаг. Подпереть падающий мот, остановиться, перевести дыхание.

— Ты упрямый, смотрю! — хохотнули из машины. — Ну бывай, браток!

...что-то незнакомое, непривычное коснулось Мамонта. Что-то... тёплое. Живое.

Кажется, привкус крови во рту ослаб.

Мамонт посмотрел вслед удаляющимся красным фарам. Остановился. Пошарил по карманам куртки, нашёл ключ от мотоцикла. Взвесил на ладони. Осторожно вставил его в замок зажигания, повернул.

Приборка вспыхнула лампочками; Мамонт помедлил немного и осторожно нажал на кнопку запуска.

Мотор чихнул, но отозвался — уже не так сипло. В выхлопе дрожало эхо прежней силы.

— Бра-ток, — задумчиво прогудел Мамонт.

Заглушил мотор мотоцикла и потолкал его дальше.

Может, кто-то ещё остановится.

Браток.

Глава 4. Странные вещи

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 00:41

Римевец, Глухая площадь,

парковка у дома 13

Трое потолкались у двери и наконец-то свалили. Эвр откинулся на сиденье, побарабанил пальцами по рулю. Хорошо, успел в середине дня домой заскочить, мот на машину сменить — иначе и сам бы вымок весь, и девчонку выхлопом спугнул.

Сейчас к ней соваться нельзя. Она полчаса назад еле вползла домой; пока шла от клуба, чуть не навернулась пару раз. Если б навернулась, можно было бы в доброго прохожего сыграть, конечно. Было бы проще.

Пока она в таком состоянии, вряд ли что-то выкинет. Можно поехать сейчас искать Тархова. Поспрашивать на Берегу, в «Шкиве» или в «Банке», вдруг знает кто угрюмого мужика на спортивном «Таби»... Зачем?

Эвр задумался на секунду, потом рукой махнул — приятель купить такой хочет, а я мужика этого на моте видал, вот, свести хочу. Отбрехаться легенда пойдёт, а там посмотрим.

Только вот есть проблемка. Девчонку из поля зрения выпускать нельзя никак.

Тархов-то мужик взрослый, патрульный; если за ним и ходит бородатая срань, он как-нибудь разберётся. Да и плевать на Тархова — он больше с этими, негативными связан, судя по записям. Видел их живьём — это важно, мог заметить что-то, чего на записи не увидишь. Но негативные не баламутят конторский «Сборщик». А вот эта Вранеш...

Есть вероятность, что она — ключ к выбросу. И если это так, то нам невозможно, отчаянно повезло. Если всю эту свистопляску устроил кто-то из зрителей, век мы его не найдём. А Вранеш — вон она, в подвале сидит.

Ну и потом... девчонка — козявка совсем. Самое страшное, что она сейчас сможет с бородачом сделать — это на него чихнуть.

Вряд ли ей это сильно поможет, если вдруг... что.

Ладно. Тархов временно отменяется, приоритет — Вранеш. Безопасность, слежка, контакт.

Первое — кинуть где-нибудь неподалёку датчик. Пусть орёт, если провал по негативу почует — если что, Эвр успеет среагировать.

Второе... Со вторым сложнее. Сидеть всю ночь и неведомо сколько ещё, пялиться на девчонкину дверь, пока не выйдет — ну, лет пятнадцать назад смог бы без проблем. Сейчас уже сложнее. Значит... значит, нужен какой-то костыль.

Самое простое — сменщик, но сменщика нет. Значит, что-то вместо сменщика. Что-то, что заорёт, когда девчонка откроет дверь. Какой-то датчик. Как сигналка на тачке.

...сигналка. Минуточку.

Эвр вылез из машины. Поёжился от ночного холода, застегнул жилетку. Глянул на торец двери «Тайрона».

А вот и оно. Два контакта — магнит и герконовый датчик. Дверь закрыта — молчит. Дверь открыта — цепь размыкается, датчик орёт. Собрать ему орало, чтобы куда надо орал — дело минут на двадцать максимум; приляпать на дверь — ещё пять минут. Когда девчонка выйдет из своего подвала, Эвр узнает. А контакт устроим по обстоятельствам.

Коробочку датчика Эвр забрал из багажника.

Сто седьмой. Предпоследний. Надо будет ещё в запас сделать, на всякий случай.

Питание... два аккума-девятки. На неделю хватит, а больше и не нужно.

Последний датчик Эвр безжалостно распотрошил, выдернул плату связи. Открыл заднюю дверь «Тайрона», вздохнул — прости, приятель, но придётся потерпеть без анестезии.

Геркон сидел в двери надёжно, ножом поддеть не удалось, пришлось даже кусачки достать, чтобы подцепить пистон. Ну правильно, для себя же делал. Кто ж знал, что придётся на ходу ваять приблуду для слежки за девчонкой. Наконец пистон зашатался, поддался; Эвр осторожно вытянул его, перекусил провода сигнализации. Срезал магнит с колёсной арки. Батарейка... есть батарейка. Запитать геркон и плату — за глаза.

Теперь — настройка. Эвр вытянул из кармана телефон, набрал номер.

— Алё, — зевнул в трубке Вида.

— Спишь? — ухмыльнулся Эвр.

Вида фыркнул.

— Не отомстил, ещё не сплю. Чего хотел?

— Сто седьмой и сто восьмой датчики. Настрой так, чтобы они мне звонили, как засекут что-нибудь. Сто седьмой — при провале по негативу, сто восьмой — при любом срабатывании. Ты что, в лабе ещё?

Вида зашуршал клавиатурой — Эвр слышал характерные щелчки.

— Ага. Здесь сеть получше, чем дома. Тебе звонки эти на кой?

— За девчонкой смотрю, за Вранеш. Если засну, а что-то случится...

— Понял. А чего ты ей не набрал? Я ж тебе номер тоже скинул...

Эвр поморщился. Нащупал в кармане зажигалку, машинально щёлкнул крышкой.

— Не люблю я эти звонки как первый контакт. Живьём оно надёжнее. И глаз лишних меньше...

— Ты параноик.

— Я подполковник, — вздохнул Эвр. — Даже не в отставке. А ты мой личный гений по цифровой херне. Ну что, сделаешь?

— Уже. Пока звонок не сбросишь, не заткнутся. Всё, бывай тогда...

Убирая телефон в карман, Эвр уже прикидывал, куда лучше крепить сигналку. «Коробочку»-то можно кинуть в ближайшие кусты.

С кустами, правда, не задалось. В фонтан датчик не кинешь; просто так не положишь... куда-то к двери? Рискованно, конечно, дворники утром могут утащить, если Эвр всё же заснёт в машине. В столб не спрячешь, фонари на Глухой старые, тонкие... Одинокий клён рядом с фонтаном? Далековато от нужного дома, радиуса может не хватить.

Ну, видимо, всё же к двери подвала. А сигналку — наверх, плату с батарейкой и контакт положить на косяк, магнит клеить прямо к двери, на самый угол. Авось не заметит, когда будет выходить... а больше Эвру ничего и не нужно.

Он тихо подошёл к двери. Прислушался, огляделся — никого. Час ночи, все спят.

Ну вот и молодцы.

Три движения: неслышно положить «коробочку» в дальний угол лестницы, приклеить на дверь магнит, на стену сверху — геркон с платой. На всякий случай между дверью и косяком заткнул ярко-красный кленовый лист, подобранный по пути — дверь откроется, лист упадёт. Сигнализация примитивная, но уж какая есть. Если ночью срубит, а Видино колдовство не сработает, утром Эвр по крайней мере узнает, что Вранеш сбежала.

Устроившись за рулём поудобнее, выложил телефон на приборку и приготовился ждать.

...ладно, вот ты её выследил. Молодец. Дальше-то что с этой девчонкой делать?

Эвр закурил. Приоткрыл окно, задумчиво выпустил дым в щёлку.

Как-то надо дотащить её до лабы. Чем цеплять будешь, подполковник? Просто так подойти, сказать: «Здрасьте, поедемте мозги ваши просветим?» — явно не вариант. Напугается, сбежит, не выцепишь потом. На твою потрёпанную рожу тоже явно не клюнет.

Эвр ткнул окурком в переполненную пепельницу, сполз по сиденью чуть ниже.

...когда говорить? О чём говорить? Домой стучаться — не вариант. И так вся на нерве, в лучшем случае откроет, увидит незнакомого мужика и заорёт. В худшем — просто не откроет. Своих, вон, послала — и его пошлёт. Звонить, представляться кем-то из музыкальных кругов? Вряд ли, если она менеджер этих гавриков, то наверняка всех в Римевце знает. Опять упираемся в ловушку незнакомого мужика...

Пока выходит, что единственный способ — выцеплять на улице и говорить напрямую. Мол, если вам, госпожа Вранеш, на концерте от девятого числа сплохело, то мы можем попробовать объяснить, почему.

Тоже так себе план, конечно.

Точек отказа — масса. Просто у остальных вариантов их ещё больше.

...а что ты будешь делать, если она не согласится? Развернётся и уйдёт?

Взять под мышку и унести — не вариант, хотя, конечно, самый простой выход. Чего там в ней веса-то, килограмм пятьдесят вместе с ботинками. Только вот о сотрудничестве придётся забыть.

Эвр стащил очки. С силой надавил на внутренние уголки глаз.

Обкладывать её дом датчиками, следить?.. И что с того? Только и узнаешь, когда девчонку жрать начнут... и не факт, что успеешь.

Нет, точно надо в ближайшее время её выцеплять. Как — Эвр пока не мог придумать. Ладно, понадеемся на импровизацию. Обычно работало. Уж одну соплюху-то Эвр уболтает.

План — дерьмо, плюнь — рассыплется. Но других вариантов Эвр пока не видел.

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 09:41

Римевец, переулок Трёх Углов, 4,

репетиционная база «Редуктор»

Чехол с синтом глухо стукнул о пол; Вит потёр затёкшее плечо. Снял пальто, повесил на вешалку у входа. Стряхнул с рукава еле заметную пылинку, глянул на часы.

Без двадцати десять. Пока Мартон не пришёл, можно успеть посмотреть, что он присылал — Вит действительно не смотрел. Не успел просто — осень, начало учебного года, звонки от родителей и учеников, да ещё два концерта сверху...

На новый материал просто не хватило времени и сил.

Вит достал из чехла распечатки нот и карандаш, опустился на диван. Пробежался глазами по записи, промурлыкал под нос пару тактов.

Неплохо, кстати. Видимо, «Ритмы» с их математикой немного... причесали Мартона. Вот этот момент любопытный, и вот здесь неплохо. На листе с россыпью нот появилось несколько пометок; Вит кивнул. Дома надо будет повертеть ещё немного, потом у Дзенека вдвоём попробовать.

А сейчас обязательно, обязательно проговорить... вчерашнее. Вит отложил распечатки, повертел карандаш в пальцах.

Не в том дело, что сам зажевал начало на «Трёх четвертях», не в том, что Мартон сбился в «Наедине»...

Да плевать. Ещё отыграем. А вот Ивка... Что с ней вчера было? Почему не позволила остаться?.. Почему чуть не упала в обморок там, за сценой?

И почему, кажется, до сих пор телефон в руки не брала? Не ответила ни на сообщения, ни на звонки... Это Ивка-то, которая, кажется, всегда на связи!

Карандаш выскользнул из дрогнувших пальцев; Вит нагнулся поднять, случайно задел распечатки на диване. Бумаги шорохом осыпались на пол.

Щёлкнул дверной замок. Мартон. Поставил чехол с гитарой, опустился на колени рядом с Витом, собирая рассыпавшиеся листы. Занёс руку над распечаткой своих набросков, глянул на Вита:

— Привет. Решил всё же глянуть?

— Появилось немного времени, — ответил Вит, принимая из рук Мартона листы. — Неплохо. У меня есть пара идей, надо подумать.

Встал, собрал бумаги в стопку. Долго подравнивал, как будто идеальный край был сейчас важнее всего. Краем глаза следил за Мартоном — как тот подходит к гитарному чехлу, берётся за замки, начинает расстёгивать молнию...

Достал гитару. Взвесил в руках, отставил на стойку.

— Что насчёт вчера думаешь? Кроме того, что отыграли мы как говно, понятное дело.

Вит поморщился. Убрал распечатки в чехол, вернулся на прежнее место.

— Да терпимо мы отыграли. «Три четверти» жалко, конечно, но... Я только потом вспомнил, что у неё заход совсем короткий, думал, ты развернёшь...

— У неё в середине для соло место, — хмуро ответил Мартон.

Взгляд гитариста Виту не нравился. Слишком тёмный и тяжёлый, как будто сейчас на Вита смотрел не Мартон Кошут, с которым вместе играли ещё с консерватории...

Кто-то другой смотрел из глаз старого приятеля. Кто-то чужой.

— Запомню, — кивнул Вит. — Пока нового материала мало, всё равно придётся играть старые вещи...

Март дотронулся до грифа гитары, щёлкнул по концу струны, торчащему из-за колка. Покачался на носках.

— Вит, слушай... Отыграли хреново — ну ладно бывает... Что с Ивкой?

— Не знаю, — глухо ответил Вит. — Не... не понимаю. До четверга всё нормально было...

— Что с ней, Витка? Зачем ты её...

Вит осёкся.

— Я?! Она сама предложила, Март!

Мартон огляделся. Сел на подлокотник дивана, глянул на Вита сверху вниз:

— Слушай, я её раньше никогда...

— Сама, понимаешь?! А сейчас...— Вит вздохнул. Уронил лицо в ладони, потёр виски. — Вот ты мне скажи, что я должен был сделать? Что?!.. Вы же ещё в Кёльце что-то на отчётниках в музыкалке играли, сам говорил!

— Вит, ты что, ослеп? Ты её вчера видел?!

— Видел! Март, она мне врёт! Врёт, понимаешь?! Ивка мне врёт! Я понимаю, я всё понимаю, но сказать-то!..

— Разошлись бы вы лучше, Вит. Я её, считай, с детства знаю, — негромко проговорил Мартон. — Ей плохо сейчас. Она за пару дней... Как тень, Витка. Я её уже не узнаю.

Вит выпрямился.

— Как я её брошу сейчас, Март. Ты что несёшь? Оставить её сейчас...

...резкий гитарный рифф. Чужой, техничный, быстрый. Март вытянул из кармана телефон. Отвёл глаза, пробормотал:

— Извини, — и принял звонок. — Да?.. Хорошо. Слушай, я... Да, буду, буду!

Март отнял телефон от уха, с силой нажал кнопку сброса. Что-то зло бросил сквозь зубы.

Ясно. Скорее всего, Йорга звонил. Опять Мартон бежит с репетиций «Акцента» к «Ритмам».

Неужели всё, что было — зря? Зря удрал из дома, из города, из страны, зря пахал в консе, зря врал в редких письмах домой...

Вит выпрямился, закусил нижнюю губу.

Ты Савицкий, а не вошь безродная. Изволь соответствовать.

— Мы разваливаемся, Март, — негромко сказал. — Андраш нас, похоже, уже похоронил. Дзенек молчит. Ты... между нами и «Ритмами». Ивка...

— Я в «Ритмы» влез, чтобы мы с голым задом не остались! — взорвался Мартон. В ушах застучал частый пульс, дыхание перехватило, лицо бросило в жар. — Думаешь, легко? Мы по базам по утрам мыкаемся, потому что так дешевле! А я по утрам здесь, вечерами в «Ритмах» — знаешь, как задолбало? Мало этого, так ты ещё Рыж в какую-то задницу тащишь!..

— Да если б я знал, что не так! — не выдержал Вит. — А может, её тоже от этих метаний твоих с души воротит?

За спиной кашлянули.

Март обернулся; через долю секунды повернул голову и Вит.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Дзенек. За его плечами Март мог разглядеть Андраша... и выражения их лиц ему очень не понравились.

— Вы закончили? — хмуро поинтересовался Дзенек. — А то... давайте. Продолжайте.

Вит скрестил руки на груди, но не сказал ни слова.

Дзенек шагнул вперёд.

— Значит, так, вы оба. Кончайте этот цирк. Идите, вон, морду друг другу набейте... авось попустит. Или давайте, добивайте уже. Чего тянуть.

— Дзен, цирк? — Вит шагнул к Дзенеку. — Если тебе это цирк... Если Март в «Ритмах» наполовину... Действительно, может, лучше закончить это всё, а?!

— ...какие вы... громкие, — раздалось откуда-то из коридора.

В дверях комнаты стояла Ивка. Смотрела на них... Нет. Не на них. Куда-то сквозь.

— Ива! Как ты?

Вит шагнул к ней, но она отшатнулась, прижимая руку к виску.

— Не... не могу!.. Слишком... вы как... кипяток, жжётся!.. Больно!..

Дзенек вздохнул.

— Пойдём, Ив. Здесь больше нечего ловить. Пойдём... на воздух.

Приобнял её за плечи и аккуратно, грациозно даже развернул к выходу. Она будто обмякла, на мгновение привалившись к Дзенеку; шла, запинаясь, будто усиленно контролировала каждое своё движение. Они медленно шли по коридору к выходу. Андраш, так и не сказавший ни слова, пожал плечами, закинул чехол с басом на плечи и, махнув рукой, последовал за ними.

Хлопнула, закрываясь, дверь базы; Март глянул на Вита.

— Что? — буркнул Вит. — Не договорил?

— Ничего, — пожал Мартон плечами. — Поздравляю... с окончанием цирка.

И начал собираться сам. Гитара не хотела укладываться в чехол, упиралась грифом, цеплялась колками за молнию; Мартон с силой рванул застёжку, почти вырвал её из ткани.

— Йорга ждёт, не забудь, — не удержался Вит.

Мартон поднял голову. Дёрнул углом рта, закидывая гитару за спину, смерил Вита взглядом. Чуть не плюнул под ноги, но удержался. Резко развернулся на пятках и быстро вышел.

Вит посмотрел на опустевшую комнату. На синт, так и оставшийся в чехле. На белые углы распечаток, торчавших из внешнего кармана.

Карандашные пометки на одном из листов сейчас выглядели форменным издевательством.

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 10:21

Римевец, трамвайная остановка

«Переулок Трёх Углов»

Тяжёлая рука Дзенека лежала на плече; Ивка вцепилась в барабанщика как в единственное, что ещё держало в сознании. Без него упала бы в обморок прямо на пороге или взорвалась и высказала бы этим двум идиотам всё, что...

Записали бы в сумасшедшие? Да и наплевать.

Куда хуже — видеть, как «Акцент», ради которого ночей не спали, куда вкладывали все силы, рассыпается... вот так.

Ивка шмыгнула носом. Глянула на Дзенека:

— Дзен, почему... Как мы теперь?

Барабанщик пожал плечами.

— Не знаю, Ив. Вот хоть режь ты меня — не знаю. Может, наладится всё. Может, нет... Устал я от них очень. Один язва, второй порох — и я между ними, как... как...

Дзенек вздохнул и только рукой махнул.

— Ты-то как сама?

Ивка помолчала. Прислушалась к себе.

Внутри, казалось, всё было выжжено дотла. Пепел и пыль — и больше ничего.

— Никак, Дзен. После сегодняшнего... никак.

— Извини, — снова вздохнул он.

— Ты-то за что извиняешься?

До Ивки донеслась чистая, кристальная печаль, отозвалась холодком на языке.

— Может, смог бы как-то... затормозить их. Не знаю. — Дзенек поднял голову, глянул на уличные часы. — Ив... слушай, мне на работу пора... ты точно, ну...

— Справлюсь, — растянула она губы в улыбке. — Обещаю.

Дзенек опять виновато вздохнул. Обнял её, просопел в ухо что-то вроде «ну ты там держись» и медленно ушёл, иногда косясь через плечо. Будто Ивка в расстроенных чувствах сиганёт под трамвай, стоит только оставить её без присмотра!.. Но зачем прыгать, если и так будто переехало острыми колёсами, разбило на части, на крошечные осколки — не соберёшь.

Ивка опустилась на лавку на остановке.

Рядом затормозил трамвай, лязгнули двери, выпуская людей. До Ивки глухо, как сквозь вату, донеслись спутанные в клубок вязкая задумчивость, тихая сосредоточенность; вспыхнула чья-то радость, но тут же пропала в остальном — тяжёлом, сером, монотонном. Вагон звякнул, трогаясь; заискрил, проезжая мимо Ивки — как будто всё, что назрело внутри, вырвалось наружу, зацепилось за провода и наконец взорвалось.

...никогда больше. Никакого «Акцента», никаких прогулок с Витом, никаких репетиций, беготни по клубам, переписок с фотографами, журналами, менеджерами, никаких посиделок в гримёрке перед концертом...

Никогда.

Ивка бы зарыдала опять, если бы могла — но глаза отказывались плакать.

— ...да, да, уже бегу!..

— ...а я знаю, что с такими делать?.. Ты тут медик, ты и...

— ...ну да, а я и говорю, ты что, совсем...

— ...и так на улице срань, какой холод...

Ивка привалилась к опоре навеса, прижалась виском к холодному металлу. Голоса города звучали какофонией, разрывали барабанные перепонки; жизнь вокруг продолжалась — кипящая и равнодушная.

Но что-то из этого равнодушия всё же выбивалось. Один внимательный взгляд, какой-то... знакомый, будто совсем недавно Ивка уже чувствовала его, ловила в ночном воздухе.

Она снова опустилась на лавку остановки; обхватила себя руками. Сырость, висящая в воздухе, начинала мало-помалу пробираться под плотную ткань кофты. Надо куда-то... хоть в трамвай, хоть куда, только бы убраться с улицы. Но куда?.. Домой?.. на работу?.. куда?..

Зачем?

После сегодняшнего утра — зачем?

Ивка опустила голову, вперилась взглядом в асфальт.

...опять. Опять это же внимание, но ближе. Звенящее, сосредоточенное ощущение, и почему-то эхом — усмешка, словно притаившаяся в углах губ.

Лавка дрогнула, принимая на себя ещё чей-то вес.

...запах. Влажный, горячий хлеб, горьковатый сыр. И... кто-то протянул ей половину лепёшки.

Неровно оторванная кромка. Кусочек корки болтается, вот-вот упадёт. Нитка расплавленного сыра.

Рука, сжимающая кусок лепёшки: золотистый, как южный, загар, крепкие пальцы, на одном — длинная царапина. Кольцо на среднем пальце — массивное, серебряное, с чернёным узором.

Ивка подняла голову. Встретилась взглядом с тёмными, почти чёрными глазами.

Дядька. Черноволосый, полуседой, растрёпанный, небритый. Очки — странные, непривычные, то ли защитные, то ли спортивные. Усмешка — но не злая, какая-то... понимающая, что ли?..

Чёрная кожаная жилетка, серый свитер, тёмные штаны. Во второй руке — бумажный пакет в масляных пятнах.

— Ешь, говорю, — хмыкнул дядька. — Денёк так себе начался, да?

Запах сводил с ума.

Дядька фыркнул. Достал из пакета вторую половину лепёшки, откусил.

— Не отравлено, не бойся.

— Спасибо, — прошептала Ивка, принимая хлеб.

Кончики пальцев закололо теплом; Ивка несколько секунд просто смотрела на кусок лепёшки в своих руках, а потом жадно в него вгрызлась.

Дядька уже прикончил свою половину, но не уходил — сидел рядом, иногда косился на Ивку. Вертел в пальцах блестящую зажигалку, щёлкал крышкой.

Чего-то ждал — и явно не трамвая.

— Я вас знаю, — наконец сказала Ивка. — Я вас чувствовала. Ночью.

— Чувствовала, значит, — протянул дядька. — Вот как.

— Вы... Зачем вы за мной следите?! Я... Я позвоню в Патруль!

Дядька вздохнул, поскрёб щетину.

Усталость словно поменяла цвет — из звенящей, стальной стала просто... серой. Тяжёлой. Но под ней — твёрдое, уверенное спокойствие. И сосредоточенность — острая, острее иглы.

— Пять минут. Мне нужно пять минут твоего времени. Потом делай что хочешь. Хочешь — в Патруль звони, хочешь — встань и уходи. — Он помедлил. Поморщился, будто почуял какой-то гнилой запах. — Я сейчас буду говорить странные вещи. Выслушай, потом решай. Договор?

Ивка отодвинулась от него чуть дальше, но... кивнула.

— Значит, так. Ты — Ива Вранеш, менеджер группы «Акцент». В четверг первый раз вышла с ними на сцену. Спела. А потом... произошло что-то странное. Я прав? — Он быстро глянул на неё, кивнул каким-то своим мыслям. — Вижу, прав. Вчера... тоже явно что-то не так пошло. С тобой что-то происходит, и ты не понимаешь, что.

— Откуда вы...

— А вот сейчас, — дядька ухмыльнулся, — начинается херня. Место, где я... работаю... в общем, мы смотрим, как оно тут в городе. На вокзале нервно, на Стальном радостно, на кладбище тихо, как в Нагорье. А в четверг у нас половину датчиков выжгло каким-то всплеском. Точка всплеска — ваш «Прибой» в девять с чем-то вечера. Твой выход?