Семь процентов надежды

Мутило.

От голода, от вкуса собственной крови. От взглядов фар.

...арка, двор. Внутрь.

Заскочить, спрятаться в темноте. Заглушить мотор, скорчиться за аркой, молчать, не дышать... поможет? Нет?

Двое пронеслись мимо, дальше по улице. Проскочили арку, промчались мимо.

Мамонт выдохнул. Стянул шлем. Глухо заворчал, сплюнул кровь. Сел на мотоцикл, пошарил по карманам.

Ну вот. Ещё и сигарета последняя. Мамонт повертел пустую пачку в пальцах, сунул обратно в карман. Нашёл зажигалку, жадно затянулся. Закашлялся, но тошнота ненадолго отступила.

Что делать-то. Делать-то что.

В логово не вернуться. Сожрут. Куда-то идти... Найдут. Гонят.

Боятся, понял вдруг Мамонт. Такими же стать боятся. Поэтому и не отстанут. Будут выслеживать, гнать, пока не сдохнет. Думают, поможет.

Сигарета дотлела до фильтра, обожгла пальцы. Мамонт выронил окурок в лужу. Вздохнул, заводя мотоцикл. Надо куда-то... подальше. Хотя бы от больших улиц.

Мот завёлся неохотно, через силу. Мамонт тронулся, медленно покатил по двору. Нырнул в следующую арку, свернул в проезд между домами; глубже, глубже уходил в паутину переулков, съездов, тупиков, пока мотор не заглох окончательно.

Мамонт слез с мотоцикла, сел, привалившись спиной к остывающим цилиндрам. Запахнул кожанку плотнее, встопорщил бороду.

Холодно.

Сырость пробиралась под куртку. Противный, мелкий озноб продрал позвоночник.

Бородач поднялся. Встряхнулся, как большая собака. Попробовал завести мотор — раз, другой... третий...

Без толку.

Мотоцикл стоял рядом. Еле живой, как и сам Мамонт. Фара едва горела, мотор заводился через раз, а когда всё-таки оживал, то вместо сытого рыка слышалось только сиплое шипение.

Мамонт вздохнул, глуша мотор. Сдёрнул мотоцикл с подножки, перехватил поудобнее за руль. Садиться даже не стал — просто покатил рядом. Брёл по улице, опустив голову. Смотрел только под ноги — не споткнуться бы. Не рухнуть.

Чуял, что падать никак нельзя. Упадёшь — не поднимешься.

...за спиной — шум мотора, бьёт по ушам, оглушает в тишине пустой улицы.

Мамонт оглянулся.

В лужах отразились, блеснули яркие фары. Жёлтая машина подкатила сзади, сбавила скорость, почти остановилась. Стекло пассажирской двери поползло вниз.

— Обсох, что ли, браток? — выкрикнули из машины.

Говорить не было сил; Мамонт просто кивнул.

— Там впереди заправка есть, за поворотом прям. Дотолкаешь?

Мамонт хрюкнул в ответ что-то вроде «дотолкаю». Снова уставился в землю и продолжил идти.

Шаг, ещё шаг. Подпереть падающий мот, остановиться, перевести дыхание.

— Ты упрямый, смотрю! — хохотнули из машины. — Ну бывай, браток!

...что-то незнакомое, непривычное коснулось Мамонта. Что-то... тёплое. Живое.

Кажется, привкус крови во рту ослаб.

Мамонт посмотрел вслед удаляющимся красным фарам. Остановился. Пошарил по карманам куртки, нашёл ключ от мотоцикла. Взвесил на ладони. Осторожно вставил его в замок зажигания, повернул.

Приборка вспыхнула лампочками; Мамонт помедлил немного и осторожно нажал на кнопку запуска.

Мотор чихнул, но отозвался — уже не так сипло. В выхлопе дрожало эхо прежней силы.

— Бра-ток, — задумчиво прогудел Мамонт.

Заглушил мотор мотоцикла и потолкал его дальше.

Может, кто-то ещё остановится.

Браток.

Глава 4. Странные вещи

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 00:41

Римевец, Глухая площадь,

парковка у дома 13

Трое потолкались у двери и наконец-то свалили. Эвр откинулся на сиденье, побарабанил пальцами по рулю. Хорошо, успел в середине дня домой заскочить, мот на машину сменить — иначе и сам бы вымок весь, и девчонку выхлопом спугнул.

Сейчас к ней соваться нельзя. Она полчаса назад еле вползла домой; пока шла от клуба, чуть не навернулась пару раз. Если б навернулась, можно было бы в доброго прохожего сыграть, конечно. Было бы проще.

Пока она в таком состоянии, вряд ли что-то выкинет. Можно поехать сейчас искать Тархова. Поспрашивать на Берегу, в «Шкиве» или в «Банке», вдруг знает кто угрюмого мужика на спортивном «Таби»... Зачем?

Эвр задумался на секунду, потом рукой махнул — приятель купить такой хочет, а я мужика этого на моте видал, вот, свести хочу. Отбрехаться легенда пойдёт, а там посмотрим.

Только вот есть проблемка. Девчонку из поля зрения выпускать нельзя никак.

Тархов-то мужик взрослый, патрульный; если за ним и ходит бородатая срань, он как-нибудь разберётся. Да и плевать на Тархова — он больше с этими, негативными связан, судя по записям. Видел их живьём — это важно, мог заметить что-то, чего на записи не увидишь. Но негативные не баламутят конторский «Сборщик». А вот эта Вранеш...

Есть вероятность, что она — ключ к выбросу. И если это так, то нам невозможно, отчаянно повезло. Если всю эту свистопляску устроил кто-то из зрителей, век мы его не найдём. А Вранеш — вон она, в подвале сидит.

Ну и потом... девчонка — козявка совсем. Самое страшное, что она сейчас сможет с бородачом сделать — это на него чихнуть.

Вряд ли ей это сильно поможет, если вдруг... что.

Ладно. Тархов временно отменяется, приоритет — Вранеш. Безопасность, слежка, контакт.

Первое — кинуть где-нибудь неподалёку датчик. Пусть орёт, если провал по негативу почует — если что, Эвр успеет среагировать.

Второе... Со вторым сложнее. Сидеть всю ночь и неведомо сколько ещё, пялиться на девчонкину дверь, пока не выйдет — ну, лет пятнадцать назад смог бы без проблем. Сейчас уже сложнее. Значит... значит, нужен какой-то костыль.

Самое простое — сменщик, но сменщика нет. Значит, что-то вместо сменщика. Что-то, что заорёт, когда девчонка откроет дверь. Какой-то датчик. Как сигналка на тачке.

...сигналка. Минуточку.

Эвр вылез из машины. Поёжился от ночного холода, застегнул жилетку. Глянул на торец двери «Тайрона».

А вот и оно. Два контакта — магнит и герконовый датчик. Дверь закрыта — молчит. Дверь открыта — цепь размыкается, датчик орёт. Собрать ему орало, чтобы куда надо орал — дело минут на двадцать максимум; приляпать на дверь — ещё пять минут. Когда девчонка выйдет из своего подвала, Эвр узнает. А контакт устроим по обстоятельствам.

Коробочку датчика Эвр забрал из багажника.

Сто седьмой. Предпоследний. Надо будет ещё в запас сделать, на всякий случай.

Питание... два аккума-девятки. На неделю хватит, а больше и не нужно.

Последний датчик Эвр безжалостно распотрошил, выдернул плату связи. Открыл заднюю дверь «Тайрона», вздохнул — прости, приятель, но придётся потерпеть без анестезии.

Геркон сидел в двери надёжно, ножом поддеть не удалось, пришлось даже кусачки достать, чтобы подцепить пистон. Ну правильно, для себя же делал. Кто ж знал, что придётся на ходу ваять приблуду для слежки за девчонкой. Наконец пистон зашатался, поддался; Эвр осторожно вытянул его, перекусил провода сигнализации. Срезал магнит с колёсной арки. Батарейка... есть батарейка. Запитать геркон и плату — за глаза.

Теперь — настройка. Эвр вытянул из кармана телефон, набрал номер.

— Алё, — зевнул в трубке Вида.

— Спишь? — ухмыльнулся Эвр.

Вида фыркнул.

— Не отомстил, ещё не сплю. Чего хотел?

— Сто седьмой и сто восьмой датчики. Настрой так, чтобы они мне звонили, как засекут что-нибудь. Сто седьмой — при провале по негативу, сто восьмой — при любом срабатывании. Ты что, в лабе ещё?

Вида зашуршал клавиатурой — Эвр слышал характерные щелчки.

— Ага. Здесь сеть получше, чем дома. Тебе звонки эти на кой?

— За девчонкой смотрю, за Вранеш. Если засну, а что-то случится...

— Понял. А чего ты ей не набрал? Я ж тебе номер тоже скинул...

Эвр поморщился. Нащупал в кармане зажигалку, машинально щёлкнул крышкой.

— Не люблю я эти звонки как первый контакт. Живьём оно надёжнее. И глаз лишних меньше...

— Ты параноик.

— Я подполковник, — вздохнул Эвр. — Даже не в отставке. А ты мой личный гений по цифровой херне. Ну что, сделаешь?

— Уже. Пока звонок не сбросишь, не заткнутся. Всё, бывай тогда...

Убирая телефон в карман, Эвр уже прикидывал, куда лучше крепить сигналку. «Коробочку»-то можно кинуть в ближайшие кусты.

С кустами, правда, не задалось. В фонтан датчик не кинешь; просто так не положишь... куда-то к двери? Рискованно, конечно, дворники утром могут утащить, если Эвр всё же заснёт в машине. В столб не спрячешь, фонари на Глухой старые, тонкие... Одинокий клён рядом с фонтаном? Далековато от нужного дома, радиуса может не хватить.

Ну, видимо, всё же к двери подвала. А сигналку — наверх, плату с батарейкой и контакт положить на косяк, магнит клеить прямо к двери, на самый угол. Авось не заметит, когда будет выходить... а больше Эвру ничего и не нужно.

Он тихо подошёл к двери. Прислушался, огляделся — никого. Час ночи, все спят.

Ну вот и молодцы.

Три движения: неслышно положить «коробочку» в дальний угол лестницы, приклеить на дверь магнит, на стену сверху — геркон с платой. На всякий случай между дверью и косяком заткнул ярко-красный кленовый лист, подобранный по пути — дверь откроется, лист упадёт. Сигнализация примитивная, но уж какая есть. Если ночью срубит, а Видино колдовство не сработает, утром Эвр по крайней мере узнает, что Вранеш сбежала.

Устроившись за рулём поудобнее, выложил телефон на приборку и приготовился ждать.

...ладно, вот ты её выследил. Молодец. Дальше-то что с этой девчонкой делать?

Эвр закурил. Приоткрыл окно, задумчиво выпустил дым в щёлку.

Как-то надо дотащить её до лабы. Чем цеплять будешь, подполковник? Просто так подойти, сказать: «Здрасьте, поедемте мозги ваши просветим?» — явно не вариант. Напугается, сбежит, не выцепишь потом. На твою потрёпанную рожу тоже явно не клюнет.

Эвр ткнул окурком в переполненную пепельницу, сполз по сиденью чуть ниже.

...когда говорить? О чём говорить? Домой стучаться — не вариант. И так вся на нерве, в лучшем случае откроет, увидит незнакомого мужика и заорёт. В худшем — просто не откроет. Своих, вон, послала — и его пошлёт. Звонить, представляться кем-то из музыкальных кругов? Вряд ли, если она менеджер этих гавриков, то наверняка всех в Римевце знает. Опять упираемся в ловушку незнакомого мужика...

Пока выходит, что единственный способ — выцеплять на улице и говорить напрямую. Мол, если вам, госпожа Вранеш, на концерте от девятого числа сплохело, то мы можем попробовать объяснить, почему.

Тоже так себе план, конечно.

Точек отказа — масса. Просто у остальных вариантов их ещё больше.

...а что ты будешь делать, если она не согласится? Развернётся и уйдёт?

Взять под мышку и унести — не вариант, хотя, конечно, самый простой выход. Чего там в ней веса-то, килограмм пятьдесят вместе с ботинками. Только вот о сотрудничестве придётся забыть.

Эвр стащил очки. С силой надавил на внутренние уголки глаз.

Обкладывать её дом датчиками, следить?.. И что с того? Только и узнаешь, когда девчонку жрать начнут... и не факт, что успеешь.

Нет, точно надо в ближайшее время её выцеплять. Как — Эвр пока не мог придумать. Ладно, понадеемся на импровизацию. Обычно работало. Уж одну соплюху-то Эвр уболтает.

План — дерьмо, плюнь — рассыплется. Но других вариантов Эвр пока не видел.

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 09:41

Римевец, переулок Трёх Углов, 4,

репетиционная база «Редуктор»

Чехол с синтом глухо стукнул о пол; Вит потёр затёкшее плечо. Снял пальто, повесил на вешалку у входа. Стряхнул с рукава еле заметную пылинку, глянул на часы.

Без двадцати десять. Пока Мартон не пришёл, можно успеть посмотреть, что он присылал — Вит действительно не смотрел. Не успел просто — осень, начало учебного года, звонки от родителей и учеников, да ещё два концерта сверху...

На новый материал просто не хватило времени и сил.

Вит достал из чехла распечатки нот и карандаш, опустился на диван. Пробежался глазами по записи, промурлыкал под нос пару тактов.

Неплохо, кстати. Видимо, «Ритмы» с их математикой немного... причесали Мартона. Вот этот момент любопытный, и вот здесь неплохо. На листе с россыпью нот появилось несколько пометок; Вит кивнул. Дома надо будет повертеть ещё немного, потом у Дзенека вдвоём попробовать.

А сейчас обязательно, обязательно проговорить... вчерашнее. Вит отложил распечатки, повертел карандаш в пальцах.

Не в том дело, что сам зажевал начало на «Трёх четвертях», не в том, что Мартон сбился в «Наедине»...

Да плевать. Ещё отыграем. А вот Ивка... Что с ней вчера было? Почему не позволила остаться?.. Почему чуть не упала в обморок там, за сценой?

И почему, кажется, до сих пор телефон в руки не брала? Не ответила ни на сообщения, ни на звонки... Это Ивка-то, которая, кажется, всегда на связи!

Карандаш выскользнул из дрогнувших пальцев; Вит нагнулся поднять, случайно задел распечатки на диване. Бумаги шорохом осыпались на пол.

Щёлкнул дверной замок. Мартон. Поставил чехол с гитарой, опустился на колени рядом с Витом, собирая рассыпавшиеся листы. Занёс руку над распечаткой своих набросков, глянул на Вита:

— Привет. Решил всё же глянуть?

— Появилось немного времени, — ответил Вит, принимая из рук Мартона листы. — Неплохо. У меня есть пара идей, надо подумать.

Встал, собрал бумаги в стопку. Долго подравнивал, как будто идеальный край был сейчас важнее всего. Краем глаза следил за Мартоном — как тот подходит к гитарному чехлу, берётся за замки, начинает расстёгивать молнию...

Достал гитару. Взвесил в руках, отставил на стойку.

— Что насчёт вчера думаешь? Кроме того, что отыграли мы как говно, понятное дело.

Вит поморщился. Убрал распечатки в чехол, вернулся на прежнее место.

— Да терпимо мы отыграли. «Три четверти» жалко, конечно, но... Я только потом вспомнил, что у неё заход совсем короткий, думал, ты развернёшь...

— У неё в середине для соло место, — хмуро ответил Мартон.

Взгляд гитариста Виту не нравился. Слишком тёмный и тяжёлый, как будто сейчас на Вита смотрел не Мартон Кошут, с которым вместе играли ещё с консерватории...

Кто-то другой смотрел из глаз старого приятеля. Кто-то чужой.

— Запомню, — кивнул Вит. — Пока нового материала мало, всё равно придётся играть старые вещи...

Март дотронулся до грифа гитары, щёлкнул по концу струны, торчащему из-за колка. Покачался на носках.

— Вит, слушай... Отыграли хреново — ну ладно бывает... Что с Ивкой?

— Не знаю, — глухо ответил Вит. — Не... не понимаю. До четверга всё нормально было...

— Что с ней, Витка? Зачем ты её...

Вит осёкся.

— Я?! Она сама предложила, Март!

Мартон огляделся. Сел на подлокотник дивана, глянул на Вита сверху вниз:

— Слушай, я её раньше никогда...

— Сама, понимаешь?! А сейчас...— Вит вздохнул. Уронил лицо в ладони, потёр виски. — Вот ты мне скажи, что я должен был сделать? Что?!.. Вы же ещё в Кёльце что-то на отчётниках в музыкалке играли, сам говорил!

— Вит, ты что, ослеп? Ты её вчера видел?!

— Видел! Март, она мне врёт! Врёт, понимаешь?! Ивка мне врёт! Я понимаю, я всё понимаю, но сказать-то!..

— Разошлись бы вы лучше, Вит. Я её, считай, с детства знаю, — негромко проговорил Мартон. — Ей плохо сейчас. Она за пару дней... Как тень, Витка. Я её уже не узнаю.

Вит выпрямился.

— Как я её брошу сейчас, Март. Ты что несёшь? Оставить её сейчас...

...резкий гитарный рифф. Чужой, техничный, быстрый. Март вытянул из кармана телефон. Отвёл глаза, пробормотал:

— Извини, — и принял звонок. — Да?.. Хорошо. Слушай, я... Да, буду, буду!

Март отнял телефон от уха, с силой нажал кнопку сброса. Что-то зло бросил сквозь зубы.

Ясно. Скорее всего, Йорга звонил. Опять Мартон бежит с репетиций «Акцента» к «Ритмам».

Неужели всё, что было — зря? Зря удрал из дома, из города, из страны, зря пахал в консе, зря врал в редких письмах домой...

Вит выпрямился, закусил нижнюю губу.

Ты Савицкий, а не вошь безродная. Изволь соответствовать.

— Мы разваливаемся, Март, — негромко сказал. — Андраш нас, похоже, уже похоронил. Дзенек молчит. Ты... между нами и «Ритмами». Ивка...

— Я в «Ритмы» влез, чтобы мы с голым задом не остались! — взорвался Мартон. В ушах застучал частый пульс, дыхание перехватило, лицо бросило в жар. — Думаешь, легко? Мы по базам по утрам мыкаемся, потому что так дешевле! А я по утрам здесь, вечерами в «Ритмах» — знаешь, как задолбало? Мало этого, так ты ещё Рыж в какую-то задницу тащишь!..

— Да если б я знал, что не так! — не выдержал Вит. — А может, её тоже от этих метаний твоих с души воротит?

За спиной кашлянули.

Март обернулся; через долю секунды повернул голову и Вит.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Дзенек. За его плечами Март мог разглядеть Андраша... и выражения их лиц ему очень не понравились.

— Вы закончили? — хмуро поинтересовался Дзенек. — А то... давайте. Продолжайте.

Вит скрестил руки на груди, но не сказал ни слова.

Дзенек шагнул вперёд.

— Значит, так, вы оба. Кончайте этот цирк. Идите, вон, морду друг другу набейте... авось попустит. Или давайте, добивайте уже. Чего тянуть.

— Дзен, цирк? — Вит шагнул к Дзенеку. — Если тебе это цирк... Если Март в «Ритмах» наполовину... Действительно, может, лучше закончить это всё, а?!

— ...какие вы... громкие, — раздалось откуда-то из коридора.

В дверях комнаты стояла Ивка. Смотрела на них... Нет. Не на них. Куда-то сквозь.

— Ива! Как ты?

Вит шагнул к ней, но она отшатнулась, прижимая руку к виску.

— Не... не могу!.. Слишком... вы как... кипяток, жжётся!.. Больно!..

Дзенек вздохнул.

— Пойдём, Ив. Здесь больше нечего ловить. Пойдём... на воздух.

Приобнял её за плечи и аккуратно, грациозно даже развернул к выходу. Она будто обмякла, на мгновение привалившись к Дзенеку; шла, запинаясь, будто усиленно контролировала каждое своё движение. Они медленно шли по коридору к выходу. Андраш, так и не сказавший ни слова, пожал плечами, закинул чехол с басом на плечи и, махнув рукой, последовал за ними.

Хлопнула, закрываясь, дверь базы; Март глянул на Вита.

— Что? — буркнул Вит. — Не договорил?

— Ничего, — пожал Мартон плечами. — Поздравляю... с окончанием цирка.

И начал собираться сам. Гитара не хотела укладываться в чехол, упиралась грифом, цеплялась колками за молнию; Мартон с силой рванул застёжку, почти вырвал её из ткани.

— Йорга ждёт, не забудь, — не удержался Вит.

Мартон поднял голову. Дёрнул углом рта, закидывая гитару за спину, смерил Вита взглядом. Чуть не плюнул под ноги, но удержался. Резко развернулся на пятках и быстро вышел.

Вит посмотрел на опустевшую комнату. На синт, так и оставшийся в чехле. На белые углы распечаток, торчавших из внешнего кармана.

Карандашные пометки на одном из листов сейчас выглядели форменным издевательством.

Воскресенье, 12 лиственя 200... г., 10:21

Римевец, трамвайная остановка

«Переулок Трёх Углов»

Тяжёлая рука Дзенека лежала на плече; Ивка вцепилась в барабанщика как в единственное, что ещё держало в сознании. Без него упала бы в обморок прямо на пороге или взорвалась и высказала бы этим двум идиотам всё, что...

Записали бы в сумасшедшие? Да и наплевать.

Куда хуже — видеть, как «Акцент», ради которого ночей не спали, куда вкладывали все силы, рассыпается... вот так.

Ивка шмыгнула носом. Глянула на Дзенека:

— Дзен, почему... Как мы теперь?

Барабанщик пожал плечами.

— Не знаю, Ив. Вот хоть режь ты меня — не знаю. Может, наладится всё. Может, нет... Устал я от них очень. Один язва, второй порох — и я между ними, как... как...

Дзенек вздохнул и только рукой махнул.

— Ты-то как сама?

Ивка помолчала. Прислушалась к себе.

Внутри, казалось, всё было выжжено дотла. Пепел и пыль — и больше ничего.

— Никак, Дзен. После сегодняшнего... никак.

— Извини, — снова вздохнул он.

— Ты-то за что извиняешься?

До Ивки донеслась чистая, кристальная печаль, отозвалась холодком на языке.

— Может, смог бы как-то... затормозить их. Не знаю. — Дзенек поднял голову, глянул на уличные часы. — Ив... слушай, мне на работу пора... ты точно, ну...

— Справлюсь, — растянула она губы в улыбке. — Обещаю.

Дзенек опять виновато вздохнул. Обнял её, просопел в ухо что-то вроде «ну ты там держись» и медленно ушёл, иногда косясь через плечо. Будто Ивка в расстроенных чувствах сиганёт под трамвай, стоит только оставить её без присмотра!.. Но зачем прыгать, если и так будто переехало острыми колёсами, разбило на части, на крошечные осколки — не соберёшь.

Ивка опустилась на лавку на остановке.

Рядом затормозил трамвай, лязгнули двери, выпуская людей. До Ивки глухо, как сквозь вату, донеслись спутанные в клубок вязкая задумчивость, тихая сосредоточенность; вспыхнула чья-то радость, но тут же пропала в остальном — тяжёлом, сером, монотонном. Вагон звякнул, трогаясь; заискрил, проезжая мимо Ивки — как будто всё, что назрело внутри, вырвалось наружу, зацепилось за провода и наконец взорвалось.

...никогда больше. Никакого «Акцента», никаких прогулок с Витом, никаких репетиций, беготни по клубам, переписок с фотографами, журналами, менеджерами, никаких посиделок в гримёрке перед концертом...

Никогда.

Ивка бы зарыдала опять, если бы могла — но глаза отказывались плакать.

— ...да, да, уже бегу!..

— ...а я знаю, что с такими делать?.. Ты тут медик, ты и...

— ...ну да, а я и говорю, ты что, совсем...

— ...и так на улице срань, какой холод...

Ивка привалилась к опоре навеса, прижалась виском к холодному металлу. Голоса города звучали какофонией, разрывали барабанные перепонки; жизнь вокруг продолжалась — кипящая и равнодушная.

Но что-то из этого равнодушия всё же выбивалось. Один внимательный взгляд, какой-то... знакомый, будто совсем недавно Ивка уже чувствовала его, ловила в ночном воздухе.

Она снова опустилась на лавку остановки; обхватила себя руками. Сырость, висящая в воздухе, начинала мало-помалу пробираться под плотную ткань кофты. Надо куда-то... хоть в трамвай, хоть куда, только бы убраться с улицы. Но куда?.. Домой?.. на работу?.. куда?..

Зачем?

После сегодняшнего утра — зачем?

Ивка опустила голову, вперилась взглядом в асфальт.

...опять. Опять это же внимание, но ближе. Звенящее, сосредоточенное ощущение, и почему-то эхом — усмешка, словно притаившаяся в углах губ.

Лавка дрогнула, принимая на себя ещё чей-то вес.

...запах. Влажный, горячий хлеб, горьковатый сыр. И... кто-то протянул ей половину лепёшки.

Неровно оторванная кромка. Кусочек корки болтается, вот-вот упадёт. Нитка расплавленного сыра.

Рука, сжимающая кусок лепёшки: золотистый, как южный, загар, крепкие пальцы, на одном — длинная царапина. Кольцо на среднем пальце — массивное, серебряное, с чернёным узором.

Ивка подняла голову. Встретилась взглядом с тёмными, почти чёрными глазами.

Дядька. Черноволосый, полуседой, растрёпанный, небритый. Очки — странные, непривычные, то ли защитные, то ли спортивные. Усмешка — но не злая, какая-то... понимающая, что ли?..

Чёрная кожаная жилетка, серый свитер, тёмные штаны. Во второй руке — бумажный пакет в масляных пятнах.

— Ешь, говорю, — хмыкнул дядька. — Денёк так себе начался, да?

Запах сводил с ума.

Дядька фыркнул. Достал из пакета вторую половину лепёшки, откусил.

— Не отравлено, не бойся.

— Спасибо, — прошептала Ивка, принимая хлеб.

Кончики пальцев закололо теплом; Ивка несколько секунд просто смотрела на кусок лепёшки в своих руках, а потом жадно в него вгрызлась.

Дядька уже прикончил свою половину, но не уходил — сидел рядом, иногда косился на Ивку. Вертел в пальцах блестящую зажигалку, щёлкал крышкой.

Чего-то ждал — и явно не трамвая.

— Я вас знаю, — наконец сказала Ивка. — Я вас чувствовала. Ночью.

— Чувствовала, значит, — протянул дядька. — Вот как.

— Вы... Зачем вы за мной следите?! Я... Я позвоню в Патруль!

Дядька вздохнул, поскрёб щетину.

Усталость словно поменяла цвет — из звенящей, стальной стала просто... серой. Тяжёлой. Но под ней — твёрдое, уверенное спокойствие. И сосредоточенность — острая, острее иглы.

— Пять минут. Мне нужно пять минут твоего времени. Потом делай что хочешь. Хочешь — в Патруль звони, хочешь — встань и уходи. — Он помедлил. Поморщился, будто почуял какой-то гнилой запах. — Я сейчас буду говорить странные вещи. Выслушай, потом решай. Договор?

Ивка отодвинулась от него чуть дальше, но... кивнула.