Ведьмак в двадцать первом веке. История о любви, магии и человеке, который проснулся не в своём веке

Можно я прокляну маму?

Только после совершеннолетия и с оплатой вперёд.

Мать рассмеялась, девочка задумалась. Меги у двери закрыла лицо ладонью, но плечи у неё дрожали. Кажется, это тоже было хорошим знаком.

Когда обычные туристы ушли, в доме остались трое из совета. Я понял это ещё до представления. Они не смотрели как туристы. Туристы ищут, где красиво, странно или можно сфотографироваться. Совет смотрел, где течёт крыша, сколько стоит пол, и можно ли на мне заработать без скандала.

Председатель миссис Алдер была маленькая, сухая и прямая, как щепка. Её седые волосы лежали шлемом, глаза бегали по углам. Мистер Кроуфорд, архитектор, носил очки с тонкой оправой и трогал стены так нежно, будто дом был больным родственником. Линда оказалась женщиной с короткой стрижкой и папкой, которую она прижимала к себе сильнее, чем некоторые держат младенцев.

Меги представила нас. Это наш консультант по живой истории.

Ведьмак, - поправил я.

Да. Ведьмак.

Миссис Алдер поджала губы. Мы не можем в официальных материалах утверждать существование ведьм.

Тогда утверждайте продажу билетов, - сказал я.

Грег кашлянул в кулак. Меги наступила мне на ногу. Лёгко, но с обещанием будущих объяснений.

Линда открыла папку. Последние две недели посещаемость выросла. Но всплеск интереса после публикаций в социальных сетях может быть кратким. Нам нужны стабильные показатели.

Я не всё понял, но слово стабильные мне не понравилось. Оно часто означает, что живому существу предлагают вести себя как табурет.

Люди придут, - сказал я.

Почему? - спросила Линда.

Хороший вопрос. В старом времени люди приходили ко мне, потому что у них были бородавки, неверные мужья, кашель, соседи, коровы без молока и страх умереть раньше времени. Здесь у людей были аптеки, юристы, психологи, приложения, камеры, страховки, инструкции и огромные магазины. Но они всё равно приходили в маленький дом, где мужчина в смешной шляпе мешал лимонад в котле.

Потому что у них слишком много объяснений, - сказал я. - А здесь можно на полчаса поверить, что мир устроен проще. Вот котёл. Вот шляпа. Вот кот, который презирает всех одинаково. Люди за это платят охотнее, чем признаются.

Мистер Кроуфорд улыбнулся. Миссис Алдер не изменилась лицом. Линда что-то записала.

Нам ещё нужно понимать, где вы будете жить, - сказала председатель. - Дом не оборудован как жилое помещение по современным нормам.

Я огляделся. Кровать есть. Стол есть. Чайник есть. Кот есть. Какие ещё нормы?

Я уже живу.

Юридически нет.

В этом веке многие неприятности начинались словом юридически.

Меги вмешалась. Мы можем оформить программу постоянного смотрителя. Это сохранит дом, снизит расходы на охрану и усилит туры.

Смотритель должен иметь документы, - сказала Линда.

Я выпрямился. У меня есть письмо от мадам Мод, три рецепта от прыщей и расписка мясника за бараний окорок.

Не те документы.

Ваш век привередлив.

Пока они спорили, Бандит спрыгнул с подоконника и подошёл к папке Линды. Он обнюхал её угол, сел сверху и начал вылизывать перевязанную лапу. Линда замерла.

Он всегда так делает?

Нет, - сказал я. - Только когда чувствует главного человека в комнате.

Линда посмотрела на кота. Потом на меня. Потом снова на кота. У меня аллергия.

Бандит поднял голову. Слабая порода.

Он приносит извинения, - перевёл я.

Он мяукнул так, будто оскорбил меня.

У него трудный характер после аварии.

Меги тихо сказала: Бандит, слезь.

Кот не двинулся. В обычный день я бы сделал вид, что так и надо. Но сейчас на кону стоял дом. Я подошёл, взял Бандита под живот и снял с папки. Он позволил это только потому, что вокруг было много свидетелей и ему нравилось выглядеть величественно. На моих руках он прошипел: предательство будет записано.

Записывай на счёт дома.

Линда осторожно стряхнула с папки белую шерсть. В её лице что-то смягчилось. Совсем немного.

Кот может стать частью бренда.

Он уже требует должность, - сказала Меги.

У нас нет бюджета на кота.

У кота есть поклонники, - сказал Грег. - Люди выкладывают фото с ним чаще, чем с котлом.

Я не знал, хорошо это или унизительно. Бандит выглядел так, будто наконец услышал здравый голос.

Совет осмотрел крышу, печь, полки и ванную. В ванной миссис Алдер долго смотрела на террариум.

Почему здесь лягушка?

Экспозиция, - быстро сказала Меги.

Пенни квакнула.

Она интерактивная? - спросил мистер Кроуфорд.

Только если у вас есть сверчки, - ответил я.

Миссис Алдер отступила на шаг. Мы не можем держать в историческом объекте случайную лягушку.

Она не случайная.

А какая?

Честная версия была неудачной: жадная швея, превращённая в лягушку за попытку купить любовное зелье со скидкой. Даже в моём времени это звучало бы спорно.

Символическая, - сказал я.

Меги закрыла глаза.

Символ чего?

Последствий торговли без уважения к мастеру.

Грег отвернулся к полотенцу. Линда записала и это. Я начинал бояться её папки. Слишком много в неё попадало.

После осмотра совет удалился на крыльцо. Да, всего на крыльцо, но вид у них был такой, будто они уходили в тайную комнату решать судьбу королевства. Меги осталась внутри со мной.

Ты держался лучше, чем я боялась, - сказала она.

Это похвала?

Это чудо.

Я налил себе чаю. Руки дрожали совсем немного. Когда приходится защищать дом от людей с факелами, всё проще. Факел можно затушить. Человека можно припугнуть. Но как защищаться от папки, бюджета и норм? В них не кинешь зельем. Вернее, кинуть можно, но Меги просила не начинать век с уголовного дела.

Через окно я видел, как Линда показывает что-то на листе, миссис Алдер качает головой, а мистер Кроуфорд смотрит на крышу. Грег стоял рядом со мной и тоже смотрел.

Они не злые, - сказал он.

Злые редко считают себя злыми. Обычно они считают расходы.

Это правда. Но дом им тоже не безразличен.

Тогда почему они думают его продать?

Грег подбирал слова. Потому что иногда люди устают спасать то, что всё время просит денег.

Я хотел ответить резко, но не нашёл чем. Дом действительно просил денег. Крыша, пол, страховка, электричество, реклама, налоги. В старом времени дом просил меньше: починить ставню, вымести золу, прогнать мышь, заменить доску. Всё можно было сделать руками, если руки ещё слушались. Здесь даже жизнь стала услугой с ежемесячной платой.

А если они откажут? - спросил я.

Меги будет искать другие варианты.

Она не обязана.

Нет. Но она уже решила.

Я посмотрел на Меги. Она стояла у стола и поправляла карточки так, будто от ровного края зависел исход заседания. Вчера она не знала меня. Позавчера считала забавной помехой в музее. Сегодня спорила за мою крышу, мой котёл и моё право не спать под мостом.

В старом времени помощь часто была сделкой. Ты мне зелье, я тебе яйцо. Ты мне совет, я тебе новость. Меги помогала иначе. Не без выгоды для общества, конечно. Она была не святая с кружевным воротником. Но в её заботе было что-то упрямое, почти семейное. Меня это раздражало. И трогало. Одновременно. Неприятная смесь.

Совет вернулся. Миссис Алдер говорила, как человек, который заранее расставил в голове все запятые.

Мы согласны отложить продажу на три месяца.

Меги резко выдохнула.

При условиях, - продолжила председатель. - Первое: туры продолжаются четыре дня в неделю. Второе: посещаемость и выручка фиксируются. Третье: проживание оформляется как временное присутствие смотрителя, пока мы разбираемся с юридическими вопросами. Четвёртое: никаких опасных веществ в доступе для посетителей.

Она посмотрела на мои полки. Я тоже посмотрел. Опасных веществ там почти не осталось. Историческое общество за три века вымело всё полезное, а то, что стояло в бутылках, давно превратилось в цветную грязь.

И пятое, - сказала Линда, - кот может присутствовать только при наличии предупреждения об аллергии.

Бандит, сидевший под столом, фыркнул. Предупреждение о людях тоже пусть повесят.

Он согласен, - сказал я.

Меги улыбнулась. Очень быстро, чтобы совет не заметил.

Три месяца. В моём старом времени за три месяца можно было вырастить рассаду, испортить репутацию, влюбиться, поссориться, собрать травы на зиму и похоронить человека. Здесь за три месяца нужно было доказать дому право быть домом.

Благодарю, - сказал я.

Миссис Алдер кивнула. И ещё. Нам понадобится более ясная история для посетителей. Не просто шутки и лимонад. Дом должен говорить о прошлом.

Я почти сказал, что дом говорил всё время, просто они слушали кассу. Но Меги смотрела на меня так, как смотрят на котёл перед закипанием: осторожно и с надеждой.

Я расскажу, - сказал я.

О чём?

Я провёл рукой по краю стола. На дереве осталась тёмная полоска от старого ожога. Я помнил тот день. Мне было двадцать два. Я пытался сварить настойку от бессонницы и уснул прямо над котлом. Проснулся от дыма, ругани матери и того, что Роза смеялась так громко, что не могла стоять. Этот след пережил её, мать, меня прежнего, лес и три столетия чужих рук.

О том, как люди жили, когда не знали, что их век тоже когда-нибудь станет странным.

Архитектор мистер Кроуфорд посмотрел на стол внимательнее. Вот это хорошая фраза.

Она не для карточки.

Жаль.

Совет ушёл ближе к часу. Меги проводила их до машины и вернулась с таким видом, будто хотела либо плакать, либо ругаться, либо лечь на пол. Она выбрала стул.

Три месяца, - сказала она.

Это мало?

Это шанс.

Грег поставил перед ней чай. Шанс лучше, чем отказ.

Шанс иногда хуже отказа, - сказала Меги. - Отказ хотя бы даёт право злиться. Шанс заставляет работать.

Мне понравилась эта мысль. Не потому, что она была красивой. Потому что точной.

После обеда Меги показывала мне, как записывать расходы. Она открыла на телефоне таблицу. Таблица была похожа на бухгалтерскую книгу, только бесконечную и без запаха пыли. Я скучал уже на третьей строке.

Доходы сюда. Расходы сюда. Количество посетителей сюда.

В старом времени я просто складывал монеты в горшок.

И как ты понимал, прибыльный ли месяц?

Если горшок тяжелее, значит, прибыльный.

Мы будем чуть точнее.

Она дала мне блокнот на случай, если телефон снова покажется коварным. Бумаге я доверял больше. Бумага не звонила, не мигала, не просила обновлений и не показывала чужие танцы без предупреждения.

К вечеру все разъехались. Дом выдохнул. Я тоже.

Снаружи парк шумел иначе, чем лес. Лес шумит, даже когда молчит. В нём есть скрип коры, дальняя птица, ветер в верхушках, осторожный хруст мелких лап. Парк шумел людьми: колёса, шаги, собаки, смех, музыка из маленьких коробок. И всё же, когда солнце опустилось, в этом шуме нашлось место для тишины.

Я вынес на крыльцо кружку чая. Бандит устроился рядом, вытянув больную лапу. Пенни осталась в террариуме. Я проверил крышку дважды.

Телефон лежал у меня на коленях. На экране было приложение знакомств. Меги сказала: попробуй просто написать кому-нибудь одно нормальное сообщение. Легко сказать. Нормальное сообщение требовало понимания нормы, а я всё ещё путал уведомление с угрозой.

Передо мной была анкета женщины по имени Сара. Сорок один год. Учительница. Любит старые дома, чёрный чай и прогулки у реки. Не любит ложь и громкие рестораны. На фотографии она стояла возле книжных полок и улыбалась без демонстрации зубов, спокойно. У неё были усталые глаза человека, который много раз объяснял одно и то же тем, кто не слушал. Это внушало доверие.

Я открыл поле сообщения. Пальцы зависли.

В старом времени я мог бы принести ей пучок розмарина или починить калитку. Здесь нужно было написать. Слова без тела, без запаха, без паузы, без возможности увидеть, отвернулась ли женщина или просто задумалась.

Я набрал: Здравствуйте, Сара. Я тоже люблю старые дома.

Стер.

Слишком сухо.

Набрал: Ваши глаза похожи на чай перед дождём.

Стер быстрее. Даже кот посмотрел с презрением, хотя не видел текста.

Что писать? - спросил я у него.

Напиши, что у тебя есть дом, кот и доступ к тунцу.

Не всем женщинам важен тунец.

Тогда зачем они нужны?

Я вздохнул и написал: Здравствуйте. Я живу в старом доме у реки и пока учусь не ссориться с новым веком. Увидел, что вы любите старые дома и чай. Если захотите, расскажите, какой чай вы пьёте, когда день вышел неудачным.

Я перечитал. Неровно. Длинно. Слишком честно. Но живой человек мог бы так сказать. Я нажал отправить, пока трусость не успела дать совет.

Сообщение исчезло в недрах устройства. Ничего не произошло. Ни грома, ни дыма, ни ответа. В старом времени после важного действия мир часто тоже делал вид, что ему всё равно. Семя лежит в земле. Зелье остывает. Письмо едет. Человек ждёт и изображает достоинство.

Я убрал телефон в карман.

Через минуту он пискнул. Я чуть не пролил чай.

На экране было: Здравствуйте. В неудачный день пью крепкий чёрный с молоком. А что значит учусь не ссориться с новым веком?

Бандит поднял голову. Попалась?

Ответила.

Кот зевнул. Тогда упомяни тунца.

Я не упомянул. Пока.

Я сидел на крыльце, пил чай и смотрел на дом, отражённый в тёмном стекле окна. Три месяца. Одна женщина в телефоне. Один кот с раздутым самомнением. Одна лягушка, которая была человеком и, вероятно, мечтала о мести. Один дом, который пока не продали.

Для начала этого было достаточно.

Потом телефон снова пискнул, в ванной квакнула Пенни, а Бандит попытался украсть мой носок. Двадцать первый век, кажется, собирался жить шумно. Я решил не отставать.

Первое свидание без зелья

Ответ Сары я прочитал семь раз.

Не потому, что он был длинный. Он состоял из двух предложений и одного вопроса. Но в этих двух предложениях было больше опасности, чем в корзине с сушёными скорпионами. Чёрный чай с молоком. Новый век. И вопрос, на который нельзя было ответить правдой полностью, потому что полная правда заставляет людей либо смеяться, либо вызывать полицию.

Я сидел за столом, телефон лежал передо мной, Бандит спал на подоконнике и притворялся раненым сильнее, чем был на самом деле. Пенни квакала из ванной. Дом тихо потрескивал, будто тоже ждал, что я напишу.

Я набрал: «Новый век слишком шумный».

Стер.

Набрал: «Я родился не в том столетии».

Стер ещё быстрее. Такое пишут мужчины, которые носят шляпы в помещении и жалуются, что женщины больше не падают в обморок от комплиментов. Я носил шляпу в помещении, но не хотел сразу раскрывать все недостатки.

Набрал: «Я долго жил один и теперь учусь быть среди людей».

Вот это было почти правдой. Не вся, но без яда.

Я отправил.

Через минуту пришёл ответ: «Это честно. Я тоже иногда устаю от людей, хотя работаю с детьми. Старый дом у реки звучит как хорошее место для тишины».

Я посмотрел на экран и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не зелье. Не приворот. Не тот липкий жар, который я видел на лицах людей, выпивших любовный настой. Другое. Осторожное. Как первый пар над котлом, когда ещё непонятно, получится лекарство или гадость для слива.

Бандит открыл глаз.

Она пишет снова?

- Да.

Попроси её принести рыбу.

- Это не рынок.

Тем более. На рынке рыбу приходится покупать.

Я не стал советоваться с котом дальше. Кот, который считал воровство одной из форм дипломатии, не был лучшим наставником в вопросах ухаживания.

Сара спросила, можно ли увидеть дом. Я почти написал, что дом видят туристы по расписанию, а ночью он становится снова моим. Потом понял, что это звучит как угроза. Пришлось объяснить проще: дом открыт для экскурсий, и я иногда участвую в них как смотритель.

«Значит, вы правда живёте в музее?» - написала она.

Я посмотрел вокруг. Стол, котёл, полки, кровать, шляпа, террариум, старый ожог на дереве, чайник, который кипятил воду быстрее любого ученика ведьмы. Музей. Слово было чужое, но не совсем ложное. Люди приходили сюда смотреть на мою жизнь как на предмет. Однако ночью этот предмет пил чай, ругался с котом и боялся потерять крышу.

«Да», - написал я. - «Но музей иногда ведёт себя как дом».

Ответ пришёл не сразу. Я успел встать, налить чай, пролить часть на стол, вытереть рукавом, вспомнить, что Меги велела пользоваться тряпками, найти тряпку, забыть, зачем вставал, и снова сесть.

«Тогда, может, выпьем чай не в музее? В субботу после обеда. Есть маленькое кафе у моста. Там тихо».

Я уставился на слова.

Свидание.

Не встреча через сваху. Не торг между семьями. Не случайный разговор у колодца, который потом обсуждают три улицы. Настоящее современное свидание, назначенное через стеклянную дощечку женщиной, которая любит чай и старые дома.

Мне стало жарко. Потом холодно. Потом я понял, что не знаю, где мост.

В старом городе был один мост, деревянный, скрипучий и вечный в своей ненадёжности. В новом городе мостов могло быть сколько угодно. Люди этого века строили огромные стеклянные башни, подземные дороги, трубы с горячей водой и приборы, которые сообщали человеку, сколько шагов он сделал. Мост для них наверняка был не один.

Я позвонил Меги.

- Что случилось? - спросила она без приветствия. Она уже привыкла, что мои звонки редко бывают спокойными.

- Меня пригласили пить чай.

Пауза.

- Это хорошо.

- Где мост?

- Какой мост?

- Вот именно.

Через десять минут Меги знала всё. Не потому, что я хотел рассказывать, а потому, что она умела спрашивать так, будто строила лестницу: один вопрос, потом следующий, и ты уже наверху, хотя не собирался подниматься.

- Кафе у моста, тихое, суббота после обеда, - сказала она. - Скорее всего, это «Берег». Оно рядом с пешеходным мостом через парк. Хорошее место. Не слишком дорогое. Не надевай костюм ведьмака.

- А что надеть?

- Нормальную одежду.

- У меня есть десять одинаковых платьев ведьмака.

- Это не платье, и это проблема. Я привезу тебе джинсы и рубашку.

- Джинсы это те синие штаны, которые выглядят так, будто человек полез в дымоход и передумал?

- Да. И ты их наденешь.

- Мужчина в моём возрасте не должен впервые надевать синие штаны перед женщиной.

- Мужчина в твоём возрасте должен не приходить на свидание в шляпе с пряжкой.

Я хотел возразить, что шляпа с пряжкой хотя бы честна. Синие штаны притворяются, что бедность стала модой. Но Меги уже начала говорить о правилах.

Правила современного свидания оказались хуже, чем правила работы с ядовитым грибом. С грибом понятно: не лижи, не нюхай слишком близко, режь чистым ножом, не смешивай с молоком, если не хочешь увидеть предков. Со свиданием всё было зыбко.

Не говорить о браке сразу. Не говорить о душах. Не спрашивать, сколько у женщины осталось плодородных лет. Я и сам не собирался, но Меги сказала это с таким выражением, будто знала человечество лучше меня.

Не приносить подарок слишком дорогой. Не приносить живое животное. Не приносить мёртвое животное. Не приносить зелье.

- Даже если это безобидное? - спросил я.

- Особенно если ты считаешь его безобидным.

- Можно принести травы для чая?

Меги подумала.

- Можно. Если они куплены в магазине.

- У меня свежие.

- Тогда нет.

- Почему?

- Потому что на первом свидании женщина не должна гадать, умрёт она от твоего травяного сбора или нет.

Я записал: «Травы нельзя».

Потом она велела мне показать переписку. Я отказался. Она сказала, что тогда я могу случайно написать что-нибудь вроде «ваша душа подходит для мягкого омоложения кожи». Я показал.

Меги читала с лицом лекаря над раной.

- Неплохо.

- Неплохо значит плохо, но можно спасти?

- Неплохо значит неплохо. Ты звучишь странно, но не опасно.

- В этом веке это комплимент?

- Для тебя да.

В субботу утром я проснулся раньше будильника. Это было плохим знаком. Человек просыпается раньше будильника, когда его ждёт казнь, дальняя дорога или разговор, после которого жизнь может стать лучше. Все три состояния вредят желудку.

Я поставил чайник, потом забыл нажать кнопку. Десять минут ждал холодную воду и смотрел на него с обвинением. Чайник смотрел в ответ молча, но уверенно. В новом веке вещи редко признавали вину.

Бандит лежал на столе рядом с телефоном.

Возьми меня.

- На свидание не берут кота.

Берут, если хотят произвести хорошее впечатление.

- Ты вчера укусил туриста за шнурок.

Он сам болтался.

- Шнурок?

Турист.

Я оставил кота дома под присмотром Пенни. Это звучит нелепо, потому что лягушка не может присматривать за котом, но Пенни хотя бы могла громко квакнуть, если Бандит решит открыть холодильник. Он уже научился тянуть лапой нижнюю полку, и в его глазах появилось то опасное выражение, с которым ведьмы когда-то открывали новые яды.

Меги приехала в десять с одеждой. Джинсы, тёмная рубашка, куртка, ботинки. Я смотрел на всё это как на набор для чужого обряда.

- Где шнурки? - спросил я.

- На ботинках.

- Я их вижу. Зачем их столько?

- Чтобы ботинки держались.

- В моём времени обувь держалась без этой паутины.

- В твоём времени люди умирали от занозы.

Спорить было трудно.

Джинсы оказались не такими ужасными, как выглядели. Они были плотные, жёсткие и слишком уверенные в себе, но ходить в них можно. Рубашка не душила. Куртка имела карманы. Настоящие карманы, не декоративные издевательства, как у некоторых современных женских платьев, о которых Меги рассказывала с яростью. Я начал понимать, что в каждом веке есть своя несправедливость, просто меняются места.

Меги посмотрела на меня и кивнула.

- Хорошо.

- Я похож на современного человека?

- Почти.

- Что выдаёт?

- Ты стоишь так, будто ждёшь нападения с фланга.

- Это полезная привычка.

- В кафе нет флангов.

- Тогда оно плохо спроектировано.

Она заставила меня потренироваться заказывать чай. Это было унизительно, но необходимо. В современном кафе чай не просто чай. У него есть размеры, добавки, сорта, температура, молоко растительное, молоко обычное, молоко, которое, возможно, никогда не видело корову. Я сказал, что хочу горячую воду и листья. Меги сказала, что так можно, но лучше произнести «чёрный чай».

- А если они спросят, какой?

- Выбери английский завтрак.

- Но сейчас будет день.

- Это название.

- Обман начинается уже в меню.

Грег довёз меня до пешеходного моста. По дороге он говорил о погоде, ремонте дороги и бейсболе. Я понимал только погоду, но был благодарен. Мужчины иногда помогают друг другу тем, что говорят о пустяках, пока один из них старается не показать страх.

- Всё будет нормально, - сказал Грег, когда машина остановилась.

- Нормально это хорошо?

- Для первого свидания нормально - очень хорошо.

Я вышел. Машина уехала. Я остался у моста один.

Город был яркий и быстрый. Люди шли мимо, не замечая, что рядом стоит человек, который родился там, где их улицы ещё были лесом. Мне это понравилось. В старом городе на меня смотрели даже тогда, когда делали вид, что не смотрят. Здесь каждый был занят своим маленьким стеклянным миром.

Кафе «Берег» оказалось низким зданием с большими окнами. Внутри пахло кофе, хлебом и корицей. Я вошёл на пятнадцать минут раньше, потому что опоздание на встречу с женщиной в любом веке остаётся дурным знаком.

За стойкой девушка спросила:

- Вам столик?

Я почти ответил, что столик мне не принадлежит, но вовремя остановился.

- Да. Для двух.

- У окна?

- У окна можно видеть подходы.

Она моргнула.

- Значит, у окна.

Я сел. Положил телефон на стол. Потом убрал в карман. Потом снова достал, чтобы проверить время. Потом понял, что выгляжу как человек, который ждёт не женщину, а приговор, и спрятал телефон окончательно.

Сара пришла ровно в два.

Я узнал её сразу. Фотография не соврала, но и не сказала всей правды. На фотографии у неё были усталые глаза. В жизни они были живее. Тёмные волосы собраны небрежно, пальто серое, шарф зелёный. Она вошла, огляделась, увидела меня и улыбнулась. Без восторга, без кокетства, без той натянутой любезности, которую люди надевают, когда уже решили уйти. Просто улыбнулась.

Я встал слишком резко и ударил коленом о ножку стола.

Чайная ложка подпрыгнула.

- Здравствуйте, - сказала она.

- Здравствуйте. Я не всегда бью мебель при встрече.

Она рассмеялась.

- Жаль. Это было бы запоминающейся особенностью.

Мы сели. Подошла официантка. Сара заказала чёрный чай с молоком. Я заказал английский завтрак и почувствовал себя человеком, участвующим в мошенничестве.