Первокурсник их будущего. Том 3

Ярослав Северцев

Первокурсник их будущего. Том 3

ТОМ 3. ГЛАВА 1. Каротидный реверс

Запах стерильного озона, подогретого физиологического раствора и свежего пластика коаксиальных кабелей окутывал седьмой операционный блок Международного Института Нейропластичности в Сколково. Декабрьское солнце 2026 года едва пробивалось сквозь матовые стеклоблоки вентиляционного шлюза, оставляя на кафельном полу длинные блеклые полосы. На операционном столе под бестеневыми лампами «Chromophare» лежал пациент — сорокапятилетний мужчина с гигантской мешотчатой аневризмой супраклиноидного отдела левой внутренней сонной артерии. Стенка аневризмы, истонченная многолетней артериальной гипертензией, в месте выпячивания истончилась до предела, напоминая полупрозрачный пергамент. Любой скачок системного давления вверх — и кровь под давлением разорвет этот барьер, устроив тотальное субарахноидальное кровоизлияние с последующим дислокационным синдромом и смертью на столе.

Марк Саламонович Вознесенский сидел на высоком винтовом стуле в трех метрах от стола, скрытый за прозрачной поликарбонатной ширмой. На девятнадцатилетнем теле Евгения Климова идеально сидел хирургический костюм глубокого синего цвета. Внешне — главный директор Института, неприкасаемый кавалер ордена Мужества, гений, перевернувший представление о российской нейрохирургии. Но внутри биологического сосуда шла изнурительная, глухая катастрофа.

«Синусовый ритм — девяносто два. Артериальное давление — сто сорок на navigate девяносто пять», — мысленно зафиксировал Вознесенский, пытаясь прижать подушечки пальцев правой руки к лучевой артерии на левом запястье. Левая рука не слушалась. Пальцы Климова согнулись в едва заметный, неподвижный замок, напоминающий «птичью лапу», а по тыльной стороне кисти пробегала мелкоразмашистая фасцикуляция — первый вегетативный признак гибели клеток моторной коры.

В левом ухе больше не зуммерило. Там стояла глухая, плотная, ватная тишина, периодически прерываемая короткими вспышками пульсирующего шума в такт сокращениям миокарда. Левое полушарие стремительно склерозировалось. Плотность 70-летнего когнитивного потока великого академика буквально выжигала незрелую кору вчерашнего мажора. Нейроны гибли миллиардами, не выдерживая синаптической перегрузки.

У операционного стола, прильнув к окулярам нового центрального микроскопа «Olympus Kinevo 900», стоял Никита Соколов. Парень из Ижевска изменился до неузнаваемости: движения стали скупыми, прецизионными, взгляд через защитные очки — ледяным. Рядом, на первом микроретракторе, вспотев под маской, дежурил сам академик Шестаков, послушно выполняющий функции рядового ассистента. Старик полностью капитулировал перед гением Вознесенского и теперь хватал каждое слово девятнадцатилетнего парня как истину в последней инстанции.

В правом ухе Никиты тускло поблескивал микронаушник прямой связи с Вознесенским.

— Никита, — тихо, но с уничтожающей профессорской хладнокровностью произнес Женя в микрофон. Его прокуренный юношеский баритон на долю секунды прервался — язык едва заметно запнулся на звуке «л», выдав субклинический признак нарастающего пареза подъязычного нерва. — Выходи в латеральную щель. Работать строго по сильвиевой линии. Рассекай арахноидальную оболочку микроножницами только после визуализации поверхностной средней мозговой вены. Не смей коагулировать мостиковые вены, иначе получим венозный инфаркт височной доли еще до клипирования. Нам не нужны отеки в послеоперационном периоде.

— Вижу вену, Евгений Владимирович, — негромко ответил Соколов, и его правая рука совершила ювелирное микронное движение швейцарским биполярным пинцетом. — Провожу гидропрепаровку. Ввожу три кубика физиологического раствора в субарахноидальное пространство для расслоения цистерн основания. Очищаю операционное поле от ликвора.

— Хорошо. Не торопись, контролируй подачу раствора, — чеканил Женя, сжимая правой рукой титановый пинцет в кармане халата. — Теперь выходи на передний наклоненный отросток. Нам нужен доступ к проксимальному контролю внутренней сонной артерии. Шестаков, держите аспиратор строго под углом тридцать градусов к зрительному нерву. Не качать наконечником! Если вы заденете перекрест — хиазму, пациент ослепнет на оба глаза до того, как очнется от наркоза. Это вам не общая хирургия, здесь миллиметр в сторону — и человек инвалид.

Академик Шестаков под лампами вздрогнул, его седые усы под маской дернулись, но он беспрекословно зафиксировал руку с отсосом в указанной точке.

В окулярах микроскопа, транслирующего картинку на огромный 4K-монитор над столом, показалась пульсирующая стенка внутренней сонной артерии. Она была неестественно раздута, истончена и напоминала багровый, готовый лопнуть полупрозрачный пузырь. Гигантская аневризма. Сквозь её стенку отчетливо просвечивал турбулентный ток крови, завихрения которого создавали критическое напряжение на адвентицию сосуда.

И в этот самый момент внутри черепной коробки Жени Климова произошло то, чего Марк Вознесенский панически боялся.

Яркая, ослепительно-белая вспышка фотопсии разрезала сетчатку левого глаза, оставив после себя темное, слепое пятно скотомы. Пространство операционной мгновенно перекосилось, левая нога полностью потеряла чувствительность, став тяжелой, словно налитой жидким чугуном. Вознесенский качнулся на стуле, едва не соскользнув на кафельный пол. Сила тяжести будто увеличилась втрое. Но самым страшным было другое: он попытался открыть рот, чтобы скомандовать Никите «Стоп», но из его горла вырвалось лишь нечленораздельное, глухое мычание. Мысли были четкими, кристальными, структура операции стояла перед глазами в виде трехмерной схемы, но моторный центр речи — зона Брока в левой лобной доле — полностью отключился под ударом ишемического апоптоза. Тотальная моторная афазия. Он стал заложником в собственном засыпающем теле.

«Нет... Прекратить вегетативную бурю! Активировать коллатерали правого полушария через глубокие анастомозы!» — мысленно закричал Вознесенский, впиваясь ногтями правой руки в собственное бедро через ткань брюк, чтобы через болевой шок пробить синаптический блок. Но кора не реагировала на соматосенсорные стимулы. Левая половина тела стремительно каменела.

На мониторе над столом Никита Соколов уже заносил окончатый клипс «Yasargil» над шейкой аневризмы. Его бранши были открыты. Одно неверное движение — и жесткий подпружиненный металл перекусит истонченную адвентицию артерии, устраивая в ране такой профузный фонтан под давлением в сто сорок миллиметров ртутного столба, который смоет всю мануальную репутацию Сколково за пять секунд. Поднявшийся уровень крови мгновенно зальет линзы микроскопа, и спасти пациента будет физически невозможно.

Никита в наушнике слышал только тяжелое, прерывистое, хриплое дыхание Жени, сменяющееся свистом.

— Евгений Владимирович? — Соколов на секунду замер, его пинцет завис в миллиметре от блуждающего нерва. — Накладывать клипс? Угол правильный? Я не вижу проксимальный край шейки из-за нависания зрительного тракта. Евгений Владимирович, ответьте! Ситуация критическая, стенка истончена!

Женя сидел каменный, капли холодного пота градом катились по его бледному лицу. Юношеское лицо Климова сейчас выглядело на все семьдесят лет Вознесенского — осунувшееся, с сероватым оттенком кожи. Он понимал: если Никита нажмет на рукоятку клипса прямо сейчас, вслепую, он неизбежно захватит в замок перфорирующие артерии задней соединительной ветви. Пациент получит тотальный ишемический инсульт ствола мозга прямо на столе и превратится в «овощ».

Нужно было сказать одно слово. «Реверс». Повернуть ось микроскопа латерально на десять градусов, чтобы открыть слепую зону. Но речевой центр был мертв, заблокирован склеротическими бляшками и апоптозными тельцами.

Тогда Марк Саламонович Вознесенский сделал то, чего не делал ни один нейрохирург в истории медицины. Используя уцелевшую правую руку, преодолевая дикое сопротивление собственного засыпающего подкоркового центра, он выхватил из кармана халата свой смартфон, соединенный через локальный выделенный Wi-Fi-канал с операционной системой микроскопа «Kinevo». Экран телефона двоился перед глазами, левый глаз видел лишь размытые контуры. Но пальцы правой руки Климова, подчиняясь глубоким мануальным рефлексам академика, за секунду открыли инженерный терминал софта. Скользящий удар по сенсору, ввод резервного кода администратора.

В ту же секунду массивный металлический штатив робот-микроскопа над головой Шестакова плавно, с тихим гидравлическим свистом сместил оптическую ось ровно на двенадцать градусов латерально и на четыре градуса кзади. Автоматика отработала безупречно.

Картинка на мониторе сместилась. В тусклом коаксиальном свете обнажился скрытый до этого слепой карман артерии. Никита Соколов невольно ахнул, отшатнувшись от окуляров микроскопа, но тут же снова прильнул к ним. Прямо под браншами его титанового клипса лежала крошечная, тонкая как волосок передняя ворсинчатая артерия, уходящая к внутренней капсуле мозга. Если бы он нажал на поршень рукоятки секундой раньше — сосуд был бы перебит, и пациент остался бы парализованным на всю жизнь с глубокой гемиплегией.

— Боже... — прошептал Никита, вытирая плечом пот со лба. — Извините, Евгений Владимирович. Я понял. Вижу перфорант. Выделяю шейку аневризмы субмиллиметровым диссектором. Увожу ворсинчатую артерию из зоны зажима.

Соколов точным, выверенным движением отвел микроскопический сосуд в сторону, завел клипс строго на истинную горловину пузыря и плавно разжал бранши. Металл защелкнулся с тихим, сухим звуком. Пульсация аневризмы мгновенно прекратилась. Багровый пузырь опал, посинел и превратился в пустой, безжизненный кожный лоскут. Стенка внутренней сонной артерии восстановила свою естественную анатомическую форму. Перфузия левого полушария пациента осталась идеальной, кровь пошла по прямому руслу.

— Давление сто <двадцать на восемьдесят! Ритм синусовый, стабильный! — восторженный голос врача-анестезиолога за ширмой разорвал гробовую тишину операционного блока. — Кровопотеря ноль! Вы невероятные, коллеги! Это чистая победа!

Женя Климов в своем кресле сделал глубокий, судорожный выдох. Блок в лобной доле медленно, со скрипом начал поддаваться под напором пробивающегося кровотока по анастомозам правого полушария. Чувствительность в губах возвращалась со вкусом меди, игольчатого покалывания и холода. Мышечный спазм в горле ослаб.

— Никита... — хрипло, едва разжимая сведенную легким парезом челюсть, произнес Женя в микрофон. — Проведи контрольную допплерографию по ходу средней мозговой артерии. Убедись, что индекс пульсации не ниже нуля целых шести десятых. Мы должны быть уверены в отсутствии микротромбов. Шестаков, зашивайте твердую мозговую оболочку непрерывным швом нитью пролен четыре нуля. Без натяжения. И не забудьте про герметизацию, используйте тахокомб на стыках, чтобы избежать ликвореи.

Шестаков послушно кивнул, беря в руки иглодержатель и послушно склоняясь над раной. Старый академик даже не посмотрел в сторону директора — он был слишком увлечен ювелирным финалом операции.

Женя медленно поднялся с винтового стула, опираясь правой рукой на спинку. Левая нога по-прежнему волочилась, превращая его некогда легкую, разболтанную походку девятнадцатилетнего мажора в тяжелый, асимметричный шаг хромого инвалида. Он подошел к выходу из операционной, толкнув локтем герметичную дверь шлюза.

В предоперационном блоке он сорвал с себя маску. Лицо в зеркале над раковиной пугало: бледное, с глубокими тенями под глазами. Времени не было. Операция была выиграна, но Марк Вознесенский знал: его личный хронометр запустил обратный отсчет. Четыре месяца сузились до нескольких недель. Тело Климова выгорало с геометрической прогрессией. Плотность взрослого разума уничтожала юный мозг, и если в ближайшие дни они не развернут подпольные контуры проекта «Второй сосуд», Третий том его жизни завершится в патологоанатомическом отделении его собственного Института.

Выйдя в панорамный коридор административного крыла Сколково, Женя направился к своему кабинету. Каждый шаг давался с трудом, левая туфля неприятно шаркала по дорогому матовому керамограниту. Возле дверей его кабинета уже ждала Кристина Шестакова. В строгом черном брючном костюме, с папкой документов в руках, она выглядела сосредоточенной и встревоженной. Теперь, когда она возглавляла международный юридический департамент фонда, её аналитический ум работал на полную мощность.

— Евгений Владимирович, у нас проблемы, — тихо сказала она, оглядываясь по сторонам. — Из Мэрии пришел неофициальный запрос. Шахов-старший инициировал внутреннюю проверку целевого использования бюджетных средств нашего Института. Он поднимает архивы по закупкам криогенного оборудования и квантовых инжекторов. Напрямую закрыть нас из-за президентского иммунитета он не может, но он бьет по логистике. Поставки жидкого азота для блока Б-3 заблокированы на таможенном терминале под предлогом проверки безопасности после... после инцидента с его сыном Денисом.

Женя остановился, тяжело опершись здоровой правой рукой на дверной косяк. Взгляд его сузился, превратившись в две ледяные щелочки. Шахов-старший пошел ва-банк, используя смерть сына как таран. Без жидкого азота и криогенных контуров запуск проекта «Второй сосуд» станет невозможным — квантовая матрица переноса сознания просто сгорит от теплового взрыва в первые три секунды работы.

— Кристина, зайди, — хрипло выговорил Женя, открывая дверь электронным ключом-картой. — Запри дверь. Нам нужно скорректировать планы. Хроно-контроль ослеп, но внутренние враги времени не теряют.

Он сел в глубокое кожаное кресло, стараясь спрятать неподвижную левую руку под стол. Паутина интриг вокруг Сколково начинала затягиваться, а его собственный мозг медленно превращался в соединительную ткань. Игра наперегонки со смертью официально началась.

ТОМ 3. ГЛАВА 2. Номенклатурный щит

Кабинет директора Международного Института Нейропластичности в Сколково проектировался по канонам современной скандинавской архитектуры: панорамное остекление в пол, матовый серый керамогранит с подогревом, мебель из мореного дуба и полное отсутствие прямых углов. Никакого советского или неоклассического ампира, который так любили чиновники из министерств. Этот кабинет должен был транслировать одну-единственную мысль: здесь находится будущее.

Но сейчас это будущее сидело в глубоком кожаном кресле и с трудом удерживало равновесие.

Марк Саламонович Вознесенский, запертый в девятнадцатилетнем теле Евгения Климова, смотрел на свои руки. Правая ладонь была теплой, сухой и послушной. Левая — бледной, прохладной, с едва заметным синюшным оттенком у основания ногтевых лож. Большой палец левой руки периодически совершал короткие, непроизвольные приведения к ладони — субклинический тремор, признак того, что пирамидный тракт в области внутренней капсулы правого полушария начинает испытывать вторичную ишемическую декомпрессию.

— Евгений Владимирович, машина Владимира Сергеевича прошла первый пост охраны, — тихий голос Кристины Шестаковой, раздавшийся из селектора интеркома, заставил Женю вздрогнуть. — Генерал Полуянов выделил три машины сопровождения. Отец едет к нам напрямую из Белого дома. Без прессы и помощников.

— Принял, Кристина... — выговорил Женя. Звуки давались ему легче, чем полчаса назад в операционной, но он чувствовал, как внутри черепной коробки, за левой височной костью, медленно раздувается тупая, пульсирующая боль. — Проводи... его... сразу ко мне.

Он отключил связь. Сказать «проводи его» удалось только со второй попытки — речевой аппарат Климова буксовал, словно шестеренки, в которые насыпали мелкого песка. Диффузный склероз коры не давал поблажек. Апоптозные тельца блокировали синапсы, и Вознесенскому приходилось буквально силой воли, через лобные доли правого полушария, прокладывать новые обходные нервные пути для каждого слова.

Через семь минут двойные дубовые двери кабинета плавно разошлись.

Владимир Сергеевич Климов, исполняющий обязанности министра здравоохранения Российской Федерации, вошел в кабинет размашистым, тяжелым шагом хозяина жизни. На нем был безупречный темно-серый костюм-тройка от «Brioni», темно-синий галстук, зафиксированный золотым зажимом, а в руке он сжимал тяжелый кожаный портфель с тисненым гербом министерства. За последние недели, прошедшие с момента его чудесного спасения в питерской «Астории», Климов-старший визуально помолодел, развернул плечи и приобрел ту самую номенклатурную монолитность, которая отличает чиновников высшего эшелона власти. Он больше не был запуганным бизнесменом — он стал государственной фигурой.

— Женя, — Владимир Сергеевич с ходу бросил портфель на стол из мореного дуба и, не садясь, внимательно посмотрел на сына. В его глазах смешались гордость, тревога и глубокое, чисто профессиональное чиновничье недоверие. — Ты понимаешь, что устроил твой фонд? Шахов-старший сегодня трижды выходил на трибуну во время закрытого селекторного совещания Правительства. Он орет, что твой институт в Сколково — это бесконтрольная биологическая угроза, прикрытая липовыми указами.

Женя попытался подняться, чтобы поприветствовать отца, но левая нога предательски подогнулась в колене. Ему пришлось резко опереться правой рукой о подлокотник кресла, чтобы не рухнуть обратно. Это движение не укрылось от взгляда министра. Владимир Сергеевич прищурился, его губы сжались в тонкую линию.

— Садись, садись, не вставай, — Климов-старший сам опустился в кресло напротив, положив руки на стол. — Что у тебя с ногой? Кристина сказала, что ты переутомился на демонстрационной операции. Но я вижу асимметрию плечевого пояса. Ты хромаешь, Женя. И цвет лица... Ты сдал назад. Нанофильтры и вакцина выжали из тебя все соки?

— Ерунда, — хрипло бросил Женя, стараясь говорить быстрее, чтобы скрыть парезы. — Обычный... поствакцинальный... астенический синдром. Высокий титр антител к прионам дает перекрестную реакцию на миелиновые оболочки. Пройдет через неделю. Сейчас не об этом. Шахов перекрыл... таможню.

Владимир Сергеевич вздохнул, открыл портфель и достал оттуда плотную распечатку с красным штампом «Для служебного пользования».

— Он действует юридически грамотно, подлец, — тихо произнес министр, пододвигая лист к Жене. — Формально Мэрия Москвы не имеет права вмешиваться в работу Сколково. Но Шахов задействовал Центральную акцизную таможню и Федеральную службу по экологическому, технологическому и атомному надзору. Твой груз — двенадцать тонн сжиженного медицинского азота высокой чистоты марки «ОСЧ» и три комплекта квантовых коаксиальных инжекторов немецкого производства — задержан на СВХ «Гусар» под Одинцово.

— На каком... основании? — спросил Женя, чувствуя, как внутри закипает ярость академика Вознесенского. Ему, человеку, который в 2080-х годах открывал пинком двери в международные консорциумы, приходилось спорить из-за таможенных деклараций.

— На основании статьи 249 Таможенного кодекса ЕАЭС, — жестко отчеканил отец. — Несоответствие кодов ТН ВЭД. Твои логисты заявили инжекторы как гражданское лабораторное оборудование общего профиля. А Ростехнадзор по указке Шахова выдал экспертное заключение, что эти приборы могут быть использованы для создания криогенного оружия или несанкционированных генетических модификаций первого класса опасности. Груз заблокирован до проведения полной государственной экспертизы. А это — от шести месяцев до года.

Женя замер. Полгода. У него не было этих шести месяцев. Диффузный склероз сотрет его личность, его уникальную мануальную память и когнитивные паттерны уже через шесть-восемь недель. Проект «Второй сосуд» должен быть запущен максимум через двадцать дней.

Он попытался сформулировать ответ, построить сложную, многоуровневую юридическую контратаку, задействовать указы Президента об особом статусе Сколково... Но слова вдруг начали рассыпаться прямо в его сознании.

Марк Саламонович с ужасом понял, что видит буквы, видит смыслы, но не может собрать их в синтаксическую цепь. В лобной доле словно лопнула невидимая плотина.

— Шахов... должен... — выговорил Женя, но вместо слова «понимать» из его рта вырвалось нелепое, рваное: — ...по-ни-ма... по-ни-ма-то... соображать. Азот... это... холодный... субстрат для... для...

Он замолчал, судорожно глотая воздух. Правая рука начала мелко подрагивать. Он хотел сказать «для охлаждения квантовой матрицы контура переноса», но вместо этого его мозг выдал пугающую пустоту. Слова «матрица», «контур», «охлаждение» исчезли из его активного лексикона, превратившись в блеклые, недоступные тени. Это была глубокая амнестическая афазия, переходящая в моторный блок.

Владимир Сергеевич Климов медленно подался вперед. Его номенклатурное лицо мгновенно растеряло всю строгость. Как опытный управленец и человек, который сам едва не погиб от инсульта в «Астории», он мгновенно распознал симптоматику. Это не было усталостью. Перед ним сидел человек с классическими признаками острого очагового поражения головного мозга.

— Женя... — тихо, с придыханием произнес министр, всматриваясь в зрачки сына. Левый зрачок Жени был расширен — умеренный мидриаз, признак раздражения глазодвигательного нерва. — Что с тобой происходит? Ну-ка, посмотри на мою руку. Посмотри на палец!

Владимир Сергеевич поднял указательный палец правой руки и медленно повел им из стороны в сторону, проверяя конвергенцию и аккомодацию. Глаза Жени следили за пальцем, но левое яблоко двигалось с явным осциллирующим опозданием — нистагм.

— Ты... ты умираешь? — голос министра дрогнул. В нем сейчас говорил не чиновник, а отец, который совсем недавно обрел своего заново переродившегося, гениального сына. — Это из-за прионов? Из-за той слепой операции, которую ты провел Полуянову? Отвечай мне! Не смей молчать!

Женя зажмурился, до боли сжав зубы. Мысли метались внутри черепа, как пойманные птицы. «Я не твой сын, Владимир. Я — Марк Вознесенский. И мой мозг выгорает, потому что это тело слишком мало для моего разума!» — хотел крикнуть он. Но речевой центр выдал лишь глухой, гортанный хрип.

Тогда Женя резко вытянул правую руку, схватил со стола дорогую перьевую ручку «Montblanc» и перевернул лежащий перед ним лист таможенной декларации чистой стороной вверх. Снайперским, идеально точным мануальным движением, которое не под силу ни одному девятнадцатилетнему мажору, он начал писать на бумаге ровным, каллиграфическим почерком, изобилующим латинскими терминами:

«Диффузный склероз коры левого полушария. Апоптоз нейронов третьей и пятой цитоархитектонических зон. Скорость деструкции — 1,2% клеточного объема в сутки. Моторная афазия Брока субкомпенсированная. Жить в этом теле с сохранением высшей когнитивной деятельности осталось 30–40 дней. Проект "Второй сосуд" — это единственная технологическая возможность сохранить мой разум через повторный нейро-перенос. Мне нужен этот жидкий азот. Без него контур сгорит, и я умру окончательно. Вытащи груз с таможни, отец. Сделай это ради будущего».

Владимир Сергеевич Климов читал текст, и его лицо постепенно становилось бледнее бумаги. Он перечитывал строчки трижды, вглядываясь в жесткий, абсолютно взрослый, профессорский почерк девятнадцатилетнего мальчишки. Текст был написан с такой леденящей душу медицинской точностью и цинизмом, которые могли принадлежать только старому, умудренному опытом хирургу, привыкшему заполнять протоколы вскрытия.

Министр поднял глаза. Перед ним сидел Женя Климов, но взгляд этих глаз был абсолютно чужим. В нем не было ничего от прежнего Женьки — трусливого, глупого прожигателя отцовских денег. На него смотрел древний, холодный, пугающий разум великого хирурга.

— КТО ты? — прошептал Владимир Сергеевич, и его голос сорвался на фальцет. Рука министра, лежащая на столе, заметно задрожала. — Ты... ты не мой сын. Мой сын не знал, что такое апоптоз и миелиновые оболочки. Мой сын не умел писать латынью. Кто сидит в теле моего мальчика?

Женя медленно забрал ручку, опустил глаза и размашисто дописал внизу листа последнюю фразу:

«Я тот, кто спас тебе жизнь на полу в отеле "Астория", удалив тромб из сонной артерии. Я тот, кто вытащил твою фамилию из грязи и сделал тебя министром. Твой настоящий сын погиб от передозировки в первый день моего появления. Но если ты поможешь мне сейчас — фамилия Климовых навсегда войдет в мировую историю медицины. Выбор за тобой, Владимир Сергеевич».

В кабинете повисла удушающая, гробовая тишина. Было слышно лишь, как мерно и тихо гудит приточно-вытяжная вентиляция Сколково. Климов-старший медленно поднялся с кресла, его взгляд был прикован к рукописному тексту. В его голове сейчас рушился весь мир, вся выстроенная за последние месяцы иллюзия семейного счастья и гордости за гениального наследника.