Ошибка волхва

Помолчав, она неожиданно резко спросила:

- Кто ты и откуда? Признавайся как на духу!

Но растерявшаяся Добродея молчала. Тогда бабка Ядвига, уже намного мягче, сказала:

- Не для того тебя пытаю, чтобы казнить. Помочь хочу. Не делом, так советом.

- Могла бы помочь, если б ведала о Ратиборе, - надменно произнесла Добродея, снова вспомнив о том, что она дочь богатого купца, а старуха всего лишь простолюдинка. – Тогда бы я тебя щедро вознаградила за твою услугу. А так нет мне в тебе надобности.

- Ну что же, поступай как знаешь, девонька, - не стала настаивать бабка Ядвига,. – Трапезничать-то будешь, али побрезгуешь моими пирогами? – Её голос стал мягким, завораживающим: - С утра будто сердце мне подсказало, что днесь будут гости – тесто замесила, на противень уложила, взбитыми желтками смазала да в печь поставила. Курник получился – пальчики оближешь! С сочной мясной начинкой, хрустящей корочкой...

- Если от чистого сердца потчуешь, то не погнушаюсь, - ответила Добродея, не сумев устоять перед искушением. Запах свежеиспечённых пирогов, стоявший в воздухе, напомнил ей, что со вчерашнего дня она ничего не ела.

– Тогда, прежде чем за стол сесть, иди на двор к колодцу, умой личико и ручки, - всё тем же обволакивающим голосом велела бабка Ядвига. - Не то, коли пожелаешь, баньку растоплю. Берёзовый веничек дам да самодельное мыльце из овсяной муки с добавлением травяных отваров. Будто заново на свет белый народишься! А я так мыслю, что который день паришься, тот день не старишься.

- Спешу я, - почти с сожалением отказалась Добродея. - В баню схожу, когда домой вернусь.

- Оно и ладно, - кивнула бабка Ядвига. – Неволить не буду. А к колодцу-то сходи. Уж больно ты чумазая, девонька!

Добродея обиженно фыркнула, но смолчала. И горделивой походкой, которой её долго учила Яромила, называя это «ходить павой», вышла из комнаты.

Колодец, который она нашла, обойдя дом, был с воротом. Чтобы поднять из его тёмной гулкой глубины на поверхность наполненное водой ведро, прикреплённое цепью к барабану, надо было крутить деревянную ручку, что требовало немалых усилий и ещё большей сноровки. Для Добродеи это стало настоящим испытанием. Ведро то поднималось почти пустым, то, уже стоявшее на срубе, падало обратно в колодец, а то ворот вдруг вырывался из рук и под тяжестью наполненного водой ведра начинал бешено вращаться в обратную сторону, грозя покалечить девушку. Добродея измучилась, прежде чем ей удалось справиться с этой задачей. Зато удовольствие, с которым она черпала ладонями воду, чтобы плеснуть её себе в лицо, было несопоставимо с обычным умыванием из рукомойника, поставленного в её светлице по приказу тятеньки и заботливо наполняемого услужливой чернавкой Яромилой…

Тем временем бабка Ядвига, чувствуя радостное возбуждение, порывисто сновала из комнаты на кухню и обратно. Из печи она достала пышущий жаром курник и, не разрезая, в большом расписном блюде, которое использовалось только по праздникам, выставила его на стол. Окружила пирог снедью, которую в изобилии поставлял ей лес – в многочисленных тарелках и вазочках лежали грибы, ягоды, орехи, мёд в сотах, варенье. Завершал картину самовар на дровах, который она растопила сосновыми шишками, чтобы придать чаю особый смоляной аромат.

Когда всё было готово, бабка Ядвига выглянула в окно. Но она не стала окликать девушку, а, увидев, что та ещё не скоро вернётся в дом, прошла в чулан, находившийся между комнатой и кухней. Это было крошечное помещение, доверху набитое вещами, которые стали не нужны в хозяйстве или пришли в негодность. Среди этой рухляди можно было найти даже древнее веретено, на котором когда-то вручную пряли пряжу. Раскидав гору хлама, бабка Ядвига добралась до расписанного причудливыми фигурками зверей и птиц сундука. Окованный железом, он был так тяжел, что его было невозможно сдвинуть с места. В этом сундуке бабка Ядвига хранила самое ценное и дорогое, что у неё было.

Откинув крышку, старуха достала из недр сундука полотняный мешочек, от которого шёл сильный дурманящий запах. Развязав тесёмку, она высыпала на ладонь несколько семян матово-чёрного цвета. Некоторое время в задумчивости смотрела на них, а потом, по привычке многих одиноко живущих людей, начала говорить сама с собой.

- Сколько же взять? Одно или два мало, не подействует. Пять много, может не проснуться. Ох уж эта одурь-трава! Никогда в ней нельзя быть уверенной…

Наконец она взяла три семени, а остальные высыпала обратно в мешочек и, туго его завязав, положила в сундук. Захлопнув крышку, бабка Ядвига ласково провела по ней рукой, словно лаская, подобно домашним животным, нарисованных зверушек и птичек.

- Стерегите, мои милые, стерегите! Да чужих до моего добра не допускайте. А то я вам ужо задам!

Высказав эту угрозу, бабка Ядвига снова забросала сундук рухлядью и вышла из чулана. Пройдя на кухню, она высыпала семена в чугунную ступку и деревянным пестиком размолола их в порошок. Затем старуха высыпала этот порошок в заварочный чайник и залила его кипятком из самовара. После этого она поставила чайник на конфорку над жаровой трубой, чтобы напиток не остывал. По завершении всего этого бабка Ядвига удовлетворённо вздохнула и, словно подводя итог своим раздумьям, скрипуче заговорила:

- Ни к чему тебе, сиротинушка, по белу свету скитаться, горе мыкать. Не тот суженый, кого за порогом искати, а тот, кого в дому ждати. Будем с тобой вместе дни и ночи коротать, сыночка моего ненаглядного поджидать. Возвратится Михайлушко с поля брани – а я ему уже невестушку подыскала, ласковую жёнушку воспитала. Век оба будут меня благодарить, доброй матушкой величать. А я им в ответ: худо тому, кто добра не делает никому, доброе же дело подобно дождю в засуху…

Старуха ещё долго говорила бы сама с собой, рисуя в своём воображении картины счастливого будущего, но вернулась Добродея и помешала ей. Увидев сияющее чистотой и невинностью юное личико девушки, бабка Ядвига окончательно укрепилась в своём замысле, который возник в её голове, едва она увидела девушку, и созрел, когда та призналась в своём сиротстве. Это озарение было подобно яркой вспышке, ослепившей разум бабки Ядвиги, и теперь она не могла думать ни о чём другом и ничего другого не желала. Навязчивая идея овладела всем её существом, и если бы даже сам бог мудрости Велес и богиня судьбы Макошь сказали ей, что так поступать нельзя, старуха не поверила бы им. Как сумасшедший не верит в то, что он живёт не в реальном мире, а в фантастическом, созданным его собственными фантазиями…

- Проходи, девонька, садись за стол, - сказала старуха. – Вот тебе пирог, кушай на здоровье. А вот чай, настоянный на душистых травах. Выпьешь – весь белый свет обойдёшь и не притомишься, такая в нём чудесная сила.

Ласково приговаривая, бабка Ядвига отрезала от пирога изрядный ломоть и положила его на тарелку перед девушкой. Потом подала чашку с напитком, налитым из заварного чайника и немного разбавленным кипятком из самовара. Добродея откусила кусочек курника и отхлебнула из чашки. На её личике появилась гримаса блаженства.

- Вкусно, - призналась она. – Меня так лакомо и дома не потчевали!

- Кушай на здоровье! – радушно сказала бабка Ядвига. И настойчиво проговорила: – И чайком не забывай запивать. Сама я травы в лесу собирала. Только я места те заповедные знаю, где они растут. Нигде такого чая не найдёшь.

Добродея послушно сделала большой глоток. И неожиданно почувствовала сухость во рту. Удивившись, она выпила чашку до дна, но стало только хуже. И чем больше она пила, тем сильнее становилась жажда. А потом самовар на столе будто раздвоился, и теперь их было два. И каждый начал сиять подобно солнцу. Добродея прикрыла глаза, чтобы не ослепнуть.

- Со мной происходит что-то странное, – растерянно произнесла она, ничего не понимая.

Но когда старуха что-то ответила ей, Добродея услышала не человеческую речь, а звериный рык. Внезапно на лбу бабки Ядвиги появился большой заострённый спиралевидный рог, и она превратилась в единорога. Перепугавшись, девушка хотела встать со стула, чтобы убежать, но её ноги свело судорогой, и она не смогла даже пошевелиться. А потом свет померк в её глазах, и Добродея потеряла сознание.

Девушка упала бы со стула на пол, но бабка Ядвига, внимательно за ней наблюдавшая, вовремя её подхватила. С неожиданной силой старуха подняла её на руки и перенесла на кровать, стоявшую в углу. Сняла с неё сапоги и платье, а саму прикрыла одеялом. Положила под голову подушку. Заботливо отёрла холодный пот, обильно оросивший мертвенно-бледное лицо Добродеи.

С нежной материнской улыбкой глядя на девушку, лежавшую без движения и почти бездыханную, бабка Ядвига ласково произнесла:

- Спи, девонька и забывай прошлое. А когда проснёшься, то будешь счастлива в своей новой жизни. В том мне порукой богиня Рада, являющаяся людям семицветной радугой после летних дождей и гроз.

Взяв в охапку платье, головной убор и сапоги Добродеи, старуха отнесла их в чулан, где спрятала в заветный сундук, наказав нарисованным фантастическим зверушкам и птицам стеречь всё это пуще глаза. После этого бабка Ядвига, прибрав со стола остатки трапезы, самовар и посуду, села на лавку у окна и вернулась к своему обычному занятию, прерванному нежданным появлением девушки. Старуха вязала бесконечную пряжу и привычно ждала, как делала это уже много дней и ночей, счёт которым давно был ею потерян.

Но теперь кое-что изменилось. Бабка Ядвига ждала уже не только возвращения с войны Михайло, но и тот час, когда очнётся от забытья, вызванного одурь-травой, Добродея, которую она избрала в жёны для своего сына.

А за окошком ветер трепал кроны деревьев, будто осерчав на них за что-то. И где-то в отдалении грохотал гром. Но на удивление небо было ясным, без малейшего облачка, и ничто не предвещало грозу.

Глава 6. Гавран приносит тревожную весть

Жрец Велеса Горыня, он же - Олег Витальевич Засекин, в прошлом учитель истории, а ныне хозяин Усадьбы волхва, как его дом называли жители близлежащего посёлка Кулички, вышел из капища, где он только что совершил традиционный обряд в честь языческого бога, и осторожно прикрыл за собой дверь, словно опасаясь пробудить угнездившийся на ней клубок змей.

Но стражи капища, две переплетённые змеи с головами с двух концов, остались неподвижными, как это и полагается вырезанным по дереву изображениям. Они оживали, только если в капище пытался войти чужак, и тогда с их зубов начинала течь ядовитая слюна, от которой не существовало противоядия. Их укус был неотвратим и смертелен. А во всех остальных случаях это был безобидный свитень, издревле считавшийся на Руси оберегом от разных бед и напастей, защищавший людей от хворей, чужого злонамерения и магических заговоров.

Горыня знал это, но вторая ипостась Олега Витальевича Засекина, бывший школьный учитель, каждый раз при виде двухголовых змей невольно вздрагивала, забывая, что при любых обстоятельствах эти ужасные твари для неё безобидны. И скорее те сожрут сами себя, как Уроборос, олицетворяющий в славянской мифологии бесконечность и цикличность бытия, чем причинят вред жрецу Велеса. Поэтому Олег, помня, что «из земли пришли и в землю уйдём», всегда был настороже, когда входил в капище и выходил из него.

Проведя обряд, он чувствовал усталость, но скорее психологического свойства, чем физическую. А потому, переодевшись в своей спальне, где он сменил длиннополую рубаху жреца на обычную домашнюю одежду, Олег решил выпить чаю, чтобы вернуть себе бодрость и остроту ума, необходимую для чтения старинных фолиантов на древнеславянском языке. На досуге ему хотелось почитать «Волховник», в одной из глав которого, «Птичье чаровье», описывалось, как определять судьбу и грядущие события по полету птиц. Не так давно Олег выучил птичий язык и теперь желал продвинуться дальше в своих познаниях мира пернатых, являющихся, по утверждению учёных, потомками тероподовых динозавров, а в славянской мифологии олицетворяющих природные стихии. Больше всего его интересовала птица Гамаюн, которой было ведомо абсолютно всё о происхождении земли и неба, а также о судьбах человеческих, поскольку она являлась посредником между людьми и языческими богами. Но в современном ему мире он, даже став жрецом Велеса, этой вещей птицы не видел, а вот вороны встречались буквально на каждом шагу. И, по здравому размышлению, Олег пришёл к выводу, который был созвучен пословице «синица в руках лучше, чем журавль в небе». Именно по полёту воронов он и надеялся проникать в будущее, изучив главу «Птичье чаровье».

Направляясь на кухню, Олег не сомневался, что там его поджидает пышущий жаром серебряный самовар. А за столом сидит Тимофей и с видимым удовольствием прихлёбывает чай из очередной чашки. Всего же он выпивал за день, а зачастую и по ночам, несчитанное количество чашек. Этот крошечный мужичок, черты лица которого было невозможно рассмотреть из-за водопада волос, ниспадающих с головы на плечи, окладистой бороды и пышных усов, достался ему в наследство от деда. Волхв Ратмир передал его по завещанию вместе со всем нажитым за свою долгую жизнь движимым и недвижимым имуществом.

Согласно посмертной воле деда, Олег должен был позволить Тимофею проживать в Усадьбе волхва до того дня, «пока тот сам не решит покинуть этот дом и переселиться в другой». Но вскоре стало ясно, что это пожизненная привилегия, поскольку Тимофей не собирался никуда уходить из жилища, где он жил с незапамятных времён на правах старого друга хозяина. Сам же Тимофей утверждал, что в этой семье, уходящей корнями генеалогического древа в глубокое прошлое, он живёт со времён князя Всеслава Полоцкого, чьим потомком по прямой линии являлся как дед Олега, Святослав Вячеславович Полоцкий, так и сам Олег, его внучатый племянник, а потому носящий другую фамилию. По мнению Олега, это было весьма спорное утверждение, но он не протестовал, считая Тимофея слегка тронутым умом и снисходя к его слабости приписывать себе если и не вечную жизнь, то сравнимую с долголетием библейских старцев. Как вскоре Олег убедился, вреда от присутствия Тимофея в доме не было никакого, а вот пользы тот приносил немало. Незаметно этот старичок, на лице которого из-за густой растительности были видны только нос и глаза, причём маленький носик чаще всего насмешливо морщился, а глазки лукаво блестели, стал, по сути, членом его семьи. В свободное время Олег любил поболтать с Тимофеем на разные темы, послушать его байки, попить настоянного на травах чая и даже поспорить с ним и выслушать его наставления – правда, уже не так охотно. И неизменный самовар на кухне в любое время дня и ночи входил в этот список.

Однако в этот день Олега поджидало разочарование. Самовар, стоявший на кухонном столе, оказался холодным. Но, что было ещё удивительнее, уже остыла и русская печь, занимавшая значительную часть кухни. Обычно Тимофей протапливал её дровами или соломой уже с утра, даже в летнюю пору, а сам забирался под самый потолок, объясняя это тем, что его старые косточки нуждаются в тепле и не переносят сырости. И его не смущало, что по-настоящему обогревала печь лишь очень небольшое пространство, не превышающее метра от уровня пола. Когда Олег или его жена Марина, изнемогающие от жары, указывали на это обстоятельство, Тимофей делал вид, что не понимает их. Сам он до сих пор пользовался мерами длины, известными на Руси ещё в одиннадцатом веке, и вместо привычных для них сантиметров, метров и километров измерял всё в пядях, локтях, саженях и вёрстах.

Но сейчас в горниле печи, где обычно горели поленья, лежали только остывшие угли. А сам Тимофей сидел, свесив босые мохнатые ноги, на перекрыше и дрожал, как будто его тело превратилось в желе. Сначала Олегу показалось, что старик трясётся от холода, но потом он понял, что это нервная дрожь.

- Тимофей, что с тобой? – с искренней заботливой тревогой воскликнул он.

Старик не сразу ответил. Сначала он поскрёб рукой свою волосатую грудь, видневшуюся в распахнутом вороте длинной, почти до колен, косоворотки из мягкой материи его любимого клюквенного цвета. Потом дрыгнул ногой, словно собирался спрыгнуть с печи, но в последний момент передумал. Грустно вздохнул. И только потом произнёс:

- Ты ничего не слышишь?

Олег прислушался. В доме было тихо. По всей видимости, дочка спала в своей кроватке, вдоволь наигравшись, а рядом с ней прикорнула и жена, пользуясь этой редкой возможностью. У Любаши резался очередной зубик, и Марине приходилось подстраиваться под её график сна.

- Нет, - ответил он. – А должен?

- Если только ты не глухой, - язвительно заметил старик. – Неужто не улавливаешь, как громыхает за окном?

- А, ты об этом, - сообразил Олег. - С каких это пор ты стал бояться грозы, старина? Тем более, что она может обойти нас стороной.

- Не обойдёт, - печальным голосом возразил Тимофей. – Потому что это не гроза.

- А что же тогда? - удивился Олег.

- Не что, а кто, - поправил его Тимофей. - Перун

Олег подумал, что ослышался, и переспросил:

- Кто-кто?

- Ты точно стал глуховат, - укоризненно покачал головой старик. – Может, у тебя серная пробка в ушах образовалась? Надо бы тебе покапать в уши соком варёной свёклы. По три-четыре капли в течение одного-двух месяцев. Известное народное средство. Хорошо помогает.

- Обойдусь, - обиженно хмыкнул Олег. – Скорее всего, это не я глухой, а у кого-то проблемы с дикцией. Так ты сказал Перун или мне послышалось?

- К сожалению, не послышалось, - грустно вздохнул Тимофей. – Это он громыхает, бог-громовержец. Наверное, опять за что-то рассердился на Велеса. А расплачиваться придётся тебе.

- Это ещё почему? – поразился Олег.

- Ты жрец Велеса, - с удивлением посмотрел на него Тимофей. – Или забыл часом?

- В том смысле, что когда паны дерутся - у холопов чубы трещат? – невольно улыбнулся Олег. – Вот уж не думал, что к взаимоотношениям языческих богов можно применить эту пословицу.

- Почему же нет? – серьёзно произнёс старик, явно не желая переводить разговор в шутку. – Ты действительно думаешь, что причина их тысячелетней вражды в том, что Велес похитил скот Перуна, а тот не может простить его за это? Так знай, что это миф для дурачков. На самом деле они сражаются за мир Яви, оспаривают друг у друга власть над людьми. Это настоящая война на истребление, а не простая ссора на бытовой почве, выражаясь куцым современным языком.

- Но зачем из-за этого воевать? - недоумевающе спросил Олег. – Насколько я помню, даже в пантеоне богов, который составил князь Владимир, Перун был назван верховным богом, а Велес - богом нижнего мира. Один отвечал за небеса, порядок, закон и воинскую доблесть, а второй – за земной и подземный мир, богатства, магию, скотоводство и торговлю. Иначе говоря, у каждого бога своя сфера влияния. Им что, мало того, что каждый из них имеет?

- Видимо, так, - со вздохом проговорил старик. – Однако не нам судить богов. Мы можем только молиться и рассчитывать на их милосердие.

-Тогда почему ты не молишься, а сидишь на печи и дрожишь как осиновый лист? – едко спросил Олег. Ему не понравилось то, что он услышал. Но тут же он устыдился своего гнева, направленного не по тому адресу. Старик ни в чём не был виноват. И он извиняющимся тоном проговорил: - И всё-таки я не понимаю, почему я должен бояться грома.

- Подумай сам, - предложил Тимофей. – Если Перун так жестоко преследует Велеса, то что он сотворит с его жрецом? Самое малое - испепелит молнией.

- Только теперь я начинаю понимать, почему в «Повести временных лет» русичи, заключая договора с греками, клялись Перуном, - заметил Олег. – Видимо, фраза «Разрази меня гром!» была для них не пустым звуком, как для нас, их потомков.

- Страшнее клятвы не было, - подтвердил Тимофей. – Как сейчас помню…

Но Олег, испугавшись, что старик снова сядет на своего любимого конька и пустится в воспоминания, которые больше похожи на вымысел, чем насильственная смерть от громового раската, и это затянется надолго, перебил его:

- Так что же ты предлагаешь мне сделать? Отречься от Велеса? И присягнуть на верность Перуну?

Глазки старика в зарослях волос вспыхнули как два маяка в ночи.

- И тем самым предать память твоего деда, волхва Ратмира? – яростно возопил он. – Никогда! По крайней мере, пока я жив. А там поступай как знаешь.

Олегу едва удалось скрыть довольную усмешку. Вызвав праведный гнев в душе старика, он добился того, чего хотел – Тимофей забыл о своём страхе и перестал дрожать. Теперь дело было за малым – вдохнуть в него воинственный дух, который вернёт ему былое мужество. И тогда жизнь в их доме вновь потечёт по старому руслу, тихо, размеренно, с чаепитием и верой в счастливое будущее.

- Тогда предлагаю компромисс, - озвучил он свои условия. – Я не изменяю Велесу, а ты перестаёшь трястись при каждом ударе грома в ожидании испепеляющий молнии. В конце концов, это будет не первая гроза в твоей и даже в моей жизни. И я уверен, что мы её благополучно переживём, как тысячи гроз до этого. По рукам, старина?

Тимофей спрыгнул с печи и протянул ему свою маленькую ручку. Неожиданно она оказалась очень крепкой, учитывая его крошечный рост. Олег с удовольствием пожал её, скрепляя их договор. И, зная Тимофея, он не сомневался, что этот договор будет нерушимым.

«И без всяких там клятв Перуну или Велесу», - подумал при этом Олег. – «Боги богами, а без самоуважения трудно прожить».

- Как насчёт того, чтобы отметить нашу договорённость чашкой чая? – спросил он шутливо.

Однако Тимофей воспринял его слова всерьёз. Старик не только перестал дрожать, но и заметно повеселел. Отказавшись от помощи Олега, он разжёг самовар, добавив к берёзовой щепе для аромата веточку смородины. Водрузил на самовар заварочный чайник, всыпав в него щепоть травки, от которой по кухне распространился лимонно-медовый запах. Поставил на стол чашки и вазочки с мёдом и своими любимыми сушками. Всё это было сделано так быстро и ловко, что Олег только дивился. Он уже хотел было похвалить старика, но внезапно раздался резкий звук, заставивший его вздрогнуть от неожиданности. Олег оглянулся и увидел, что по ту сторону окна сидит большой чёрный ворон с белой подпалиной на шее и настойчиво стучит в стекло клювом, требуя впустить его.

Эта бесцеремонность была так непохожа на обычное подчёркнуто корректное поведение Гаврана, что Олег поразился до глубины души. Предчувствуя, что их с Тимофеем ждёт неприятное известие, он открыл окно и запустил ворона.

Влетев, Гавран захлопал крыльями и взволнованно каркнул:

- Кахр-р!

Тимофей и Олег встревоженно переглянулись. Впервые они видели Гаврана в таком возбуждённом состоянии. И никогда ещё он не призывал их спасаться бегством, как будто то, что им угрожало, являлось непреодолимой силой, противостоять которой было невозможно.

Сколько они помнили, Гавран всегда отличался хладнокровием и мужеством, а в отношении происходящих событий даже фатализмом, если так можно было сказать о птице. Он верил в предопределённость бытия, исключающую возможность выбора. Всё, что происходит, считал ворон, заранее предрешено богиней судьбы Макошь, которая прядёт ткань жизни всех живых существ. А её помощницы, Доля и Недоля, вплетают в это полотно как золотые нити радости, успеха, любви и благополучия, так и смоляные нити испытаний и несчастий. И никто и ничто не может изменить предначертанное небесной пряхой. Поэтому Гавран никогда не волновался, когда происходили какие-то события, даже неприятные. А сейчас он почти паниковал.

Олег вспомнил недавнюю нервную дрожь Тимофея и подумал: «Не эпидемия ли это? А что, если вирусы страха, подобно болезнетворным бактериям, носятся в воздухе и заражают всех, в кого проникают». Но это была антинаучная теория, и он отбросил её.

- Гавран, успокойся и объясни, что ты имеешь в виду, говоря «спасайтесь», - сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и уверенно.

– И не веди себя как неразумный воронёнок, - поддержал его Тимофей. - Тебе это не подобает.

Под их напором Гавран опомнился и явно устыдился своего поведения. Он опустился на печь, сложил крылья и на своём птичьем языке произнёс:

- Прошу простить меня, друзья! Это была минутная слабость, вызванная тревогой не за свою жизнь, а за ваши. Это вам угрожает смертельная опасность. И предотвратить её может только Перун, если только он того пожелает. Но это вряд ли, поскольку речь идёт о войне, а кому, как не Перуну, покровителю воинов, поощрять кровопролитные сражения? Ведь каждая из противоборствующих сторон, желая победы, взывает к нему, тем самым признавая его власть над собой и преклоняясь перед ним. Кто из богов откажется от поклонения? Такого не бывало с сотворения мира. Вот почему я призвал вас спасаться. Ведь вы не воины, а мирные жители, и зачем вам погибать на поле битвы? Вот что я имел в виду, сказав: «Спасайтесь!»

Это была сумбурная и чрезвычайно длинная для Гаврана речь, и она произвела впечатление на его слушателей. Но они мало что из неё поняли. И первым в этом, как ни странно, признался Тимофей.