Ошибка волхва

Они шли, пока не наткнулись на небольшую поляну с росшим на ней могучим приземистым дубом и густо заросшую папоротником, который Добродея узнала по листьям, похожим на перья гигантской птицы. Растения были на вид такие древние, словно они росли здесь с сотворения мира. Среди зелёных ветвей каплями крови алели небольшие цветки. Добродея вспомнила, что распустившийся цветок папоротника считается оберегом, защищающим от сглаза и болезней, и невольно потянулась к одному из них, чтобы сорвать. Но отец остановил её.

- Не смей, - сказал Доброжир непривычно суровым тоном. – Он принадлежит Перуну. Сорвав цветок, ты оскорбишь самого бога-громовержца.

Добродея отдёрнула руку, словно обжёгшись о крапиву. Однако спросила, недоумевая:

- Но почему, тятенька?

- По древним преданиям, тот, кто в Перунов день сорвёт цветок папоротника, обретёт сверхъестественные способности, - неохотно пояснил Доброжир. - Он сможет понимать язык зверей и птиц, видеть скрытые клады, повелевать стихиями, и даже становиться невидимым или принимать любое обличие. Этот человек по могуществу своему почти сравняется с богом. Посуди сама, дщерь моя неразумная, какому богу это понравится?

- А разве сегодня Перунов день? – поинтересовалась Добродея.

- Именно, двадесяти червеня, - кивнул Доброжир. – Нам повезло.

- Это почему же? – недоумённо спросила Добродея, недовольная запретом и потому распространявшая свою досаду на его первопричину. Отец крайне редко ей что-то запрещал, обычно потакая во всём.

- Потому что в этот день можно обратиться к Перуну с любой просьбой, и тот не откажет, - ответил купец с тяжким вздохом, свидетельствующим о том, что его это не радует. – Воину подарит заговорённый меч, который не сломается в самой жестокой битве, или щит, который не пробьют ни стрела, ни копьё. Девице - амулет, уберегающий от бесчестия и наветов. Старцу – оберег от преждевременной смерти.

- Так, значит, и нам Перун не откажет? – спросила Добродея с затаённым чаянием.

Но Доброжир замешкался с ответом, не желая внушать дочери напрасную надежду. Сам он рассчитывал на то, что Добродея, предприняв попытку спасти своего суженого, убедится, что это невозможно, и поневоле смирится с потерей. А смирившись, перестанет думать о своём переселении из мира живых в загробный мир, из Яви в Навь…

Не дождавшись подтверждения от отца, Добродея нетерпеливо поторопила его:

- Тогда чего мы стоим? Идём же скорее!

Но Доброжир покачал головой и сказал:

- А мы уже пришли.

И, к вящему удивлению дочери, он обратился к крупному чёрному ворону, который всё это время сидел на верхушке дуба и, наклонив голову, казалось, прислушивался к их разговору.

- Приветствую тебя, Гавран! Будь так добр, сообщи Гориславу, что известный ему и почитающий его купец Доброжир хочет свидеться с ним и обратиться с нижайшей просьбой.

Ворон громко каркнул, будто отвечая, и тут же улетел.

- Он испугался звуков твоего голоса, или ты умеешь разговаривать с птицами? – поинтересовалась Добродея, недоверчиво глядя на отца.

- Только с этой, - невольно улыбнулся тот, видя искреннее изумление дочери. – Но это не простая птица. Гавран издавна служит Гориславу, жрецу Перуна. И если и не говорит, как человек, то, во всяком случае, хорошо понимает наш язык. Я имел возможность не раз в этом убедиться.

- Так ты уже бывал здесь и знаком с жрецом Перуна? – живо спросила Добродея.- Почему же ты мне сразу этого не сказал, тятенька? И не говорил раньше?

- Мало ли с кем я знаком, - неопределённо произнёс Доброжир. – На то я и купец.

- И какие же у тебя торговые дела с жрецом Перуна? – продолжала настойчиво расспрашивать Добродея, поражаясь всё сильнее.

- Разные, - так же уклончиво сказал купец. – В основном он поставляет мне лесной мёд, а я ему – мечи, копья и разную воинскую утварь.

- А зачем Гориславу воинская утварь? – не унималась Добродея. – Я всегда думала, что жрецы – самые мирные люди на свете.

- Но ведь он жрец Перуна. Ты не находишь, что было бы странно, если бы служитель бога войны был равнодушен к оружию?

- А что жрец с ним делает? Развешивает по стенам своей пещеры и любуется?

- А вот этого я не знаю, - покачал головой Доброжир. – Да и знать не хочу, по правде говоря. Если тебе интересно, спроси сама.

И, заметив, как сверкнули глаза дочери, предупредил её:

- Но будь готова к тому, что он не ответит, а то и прогонит тебя. И ты ещё дёшево отделаешься. На Востоке, где у меня также есть торговые партнёры, за излишнее любопытство человека побивают камнями. А тем, кто много болтает, отрезают языки.

Добродея ничего не успела сказать на это. Ей помешал Гавран. Ворон вернулся и начал кружить над ними, громко каркая, словно что-то говоря. А потом заросли папоротника раздвинулись, и из кущей показался человек, одетый и выглядевший крайне непривычно для Добродеи. Это был мужчина средних лет с чёрными, как смоль, волосами, перехваченными на лбу сыромятным ремешком и густым потоком спадавшими на плечи. Из одежды на нём была только просторная рубаха до пят, опоясанная простой верёвкой. Он был бос, но, по всей видимости, это не причиняло ему ни малейшего неудобства. В руках у него был не посох, как ожидала Добродея, имевшая своё представление о жрецах, а боевая секира. Его спину прикрывал большой щит каплевидной формы. Подойдя к ним, он опустил секиру древком на землю и стоял, опираясь на неё, с таким видом, будто был готов незамедлительно воспользоваться ею при малейшей угрозе или опасности. Несмотря на почти нищенское одеяние на груди у него на золотой цепи висел амулет из того же металла в виде большого овального диска, на котором был отчеканен старинный меч с украшенной драгоценными камнями рукояткой, пересекаемый шестью искрящимися лучами.

Добродея в своей короткой жизни, ограниченной стенами её светлицы, никогда не видела монахов-воинов, и вид жреца бога войны до крайности поразил её. Но Доброжир, уже не раз встречавшийся с ним, остался невозмутим и, несмотря на обуревавшую его тревогу, произнёс настолько приветливо, насколько мог в своём почти лихорадочном состоянии:

- Будь здрав, Горислав! Надеюсь, в твоей жизни не случилось ничего плохого за тот срок, что мы не виделись.

Горислав испытывающе взглянул на него и сказал:

- У меня всё ладно. Но ты ведь пришёл в неурочное время не за тем, чтобы узнать о моих заботах, а для того, чтобы поделиться своими. Поэтому не веди себя, как лиса, запутывающая следы, а говори прямо, что тебе нужно от меня.

Он перевёл взгляд на Добродею, стеснительно прячущуюся за спину отца, и потребовал:

- И начни с того, кто эта девица, которую ты привёл с собой, открыв ей, где находится моё жилище. И это вопреки своему обещанию хранить эту тайну от всех.

Добродея была потрясена. Она впервые слышала, чтобы кто-то говорил с её отцом таким повелительным тоном. Обычно все старались ему угодить, чтобы добиться его благоволения. Однако сам Доброжир ничуть не обиделся и почти заискивающе ответил:

- Прости меня, жрец Перуна! Но это единственная дщерь моя, Добродея, кость от костей моих и плоть от плоти моей. Я и подумать не мог, что нарушаю клятву, приводя её сюда.

- Ты говоришь как приверженец христианской веры, - презрительно произнёс Горислав. – Отец Неждан был бы рад, услышав тебя. Видимо, яд его льстивых речей проник в твою кровь и отравил её. Предвижу, что недалёк тот день, когда ты отречёшься от язычества и примешь христианство. – Его голос приобрёл угрожающий тон. - Но ты подумал, как отнесётся к этому князь Всеслав, истинный и надёжный оплот нашей веры? Не перевесит ли, купец, твой убыток выгоду, которую ты рассчитываешь получить, сменив веру?

- Это облыжные речи, жрец! - запротестовал Доброжир. – Я скорее умру, чем изменю князю Всеславу Полоцкому и нашей языческой вере. И пусть Перун покарает меня своими разящими молниями на этом самом месте, если я лукавлю, говоря это!

Искреннее возмущение купца, по всей видимости, произвело благоприятное впечатление на жреца, и тот смягчился.

- Я верю тебе, Доброжир, - сказал Горислав уже другим тоном. – И на этот раз прощаю тебя. Тем паче что дщерь твоя обликом своим напоминает мне деву-воительницу Перуницу, дочь владыки нашего Перуна. Ты ведал о их внешнем сходстве, купец?

- Ни сном, ни духом, - заверил его заметно польщённый Доброжир. – Мне казалось, что она очень похожа на свою мать. Ну, и немного на меня…

- На тебя? – с сомнением посмотрел на него Горислав. – Если только ты будешь настаивать на своём внешнем сходстве с Перуном. А это вряд ли.

Он поманил к себе пальцем Добродею, и когда та вышла из-за спины отца, спросил её:

- А что ты сама об этом думаешь, девица? Ты что-нибудь знаешь о Перунице?

Щеки Добродеи заалели от смущения. Не решаясь поднять глаз на грозного жреца и потому глядя на его амулет, она, запинаясь, произнесла:

- Во время грозы Перун мечет молнии, а Перуница посылает дождь, чтобы оросить поля и подарить земле плодородие.

- Верно, - благосклонно кивнул Горислав. – А ещё Перуница, когда родная земля подвергается вражескому нашествию, сама берёт в руки оружие и вступает в смертельный бой с захватчиками. Если ты готова последовать за ней, то я могу провести обряд твоего посвящения в воевницы.

Не ожидавшая такого предложения Добродея растерянно оглянулась на отца, и тот поспешил ей на помощь.

- Это великая честь для моей дщери, жрец Перуна! – сказал Доброжир, делая шаг вперёд и снова заслоняя дочь своей могучей спиной. – И мы обязательно поговорим об этом, но чуть позже. А сейчас я прошу тебя выслушать нашу просьбу о помощи и донести её до Перуна. Только на его милость и уповаем.

- Владыка наш Перун-громовержец милостив, но не всякую просьбу исполняет, - несколько разочарованно произнёс Горислав. – Да и я не всякую доношу до него. Мало ли кто и что попросит… - И он наставительно заметил: - И предки наши знали, что не всё сбывается, чего желается, однако веру не теряли.

- Но ведь сегодня Перунов день, - напомнил Доброжир, понаторевший в торговых сделках и хорошо знавший, как вести переговоры, чтобы не упустить свою выгоду и получить желаемое. – Как говорится, желанный кус не мимо уст.

Горислав недовольно хмыкнул, не зная, что на это возразить. И неохотно буркнул:

- Ты излагай, а там поглядим.

Добившись своего, Доброжир потихоньку облегчённо вздохнул. Ему был хорошо ведом неуступчивый характер Горислава, и то, что жрец согласился его выслушать, было уже хорошо. Оставалось только так изложить свою просьбу, чтобы Горислав заинтересовался сам и захотел обратиться с ней к Перуну. Но убеждать Доброжир умел, в ораторском искусстве ему было мало равных от Константинополя до Газневидского государства, и своё несметное богатство он нажил во многом благодаря хорошо подвешенному языку. А потому он почти не сомневался, что дальше будет проще.

И, подобно тому, как талантливый полководец приступает к осаде считающейся неприступной крепости, полагаясь не только на общеизвестные законы военного дела, но и на собственные уловки, он начал свой рассказ так:

- Призываю в свидетели самого Перуна-Громовержца, что нет и не было более преданного ему воина, чем княжеский ратник Ратибор…

Глава 3. Перун снисходит к мольбе

Когда Доброжир закончил, Добродея рыдала в голос, жалея своего суженого и саму себя, а лицо жреца Перуна выражало недоумение.

- Так, значит, его звали Ратибор, - задумчиво произнёс Горислав после долгой паузы, во время которой купец пытался понять, какое впечатление произвёл он своим повествованием на жреца, но так и не понял. – Гавран говорил мне, что какой-то ратник вошёл в пещеру как раз перед тем, как обрушился её свод, но кто это был, он не знал…

Ворон, давно уже снова опустившийся на дуб, откуда ему было всё слышно и видно, хрипло каркнул, будто подтверждая слова жреца.

- Скажи на милость, купец, что понадобилось суженому твоей дщери в той пещере? – продолжал Горислав. - Как он вообще оказался в месте, которое все жители городища обходят стороной?

- Ратибор выполнял приказ княжеского воеводы, - слегка приврал Доброжир, чтобы непонятный ему самому поступок ратника произвёл благоприятное впечатление на жреца Перуна. - Он преследовал беглецов, которые едва не убили старого привратника Тишилу, мешавшего им открыть ночью ворота городища. Те скрылись в пещере, и Ратибор последовал за ними. Кто же мог знать, что Чернобог разгневается и сотрясёт гору?

Это прозвучало убедительно, и Горислав кивнул, соглашаясь.

- Если я тебя верно понял, ты хочешь попросить Перуна развеять в пыль завалившие вход каменные глыбы, чтобы Ратибор смог выйти?

Доброжир также кивнул в ответ, но уточнил:

- Этого желает Добродея. Она готова сама переселиться в Новь, если её заточенный в каменный поруб суженый покинет Явь. Несчастная вбила себе в голову, что коли им нельзя будет воссоединиться в мире живых, то ей остаётся уповать на мир мёртвых.

Горислав перевёл взгляд на девушку и сурово спросил:

- Истинно так?

Продолжая всхлипывать, Добродея часто закивала, не найдя в себе силы и мужества ответить вслух. Неумолимые глаза жреца пугали её, а жёсткое выражение его лица не предвещало ей ничего доброго. Однако неожиданно для неё голос Горислава прозвучал мягко, почти по-отечески.

- Будущая воительница войска Перуницы имеет право воззвать к самому Перуну. Тем паче когда речь идёт о спасении доблестного воина, не жалеющего своей жизни на поле брани к вящей славе бога-громовержца.

Это было сказано так, будто Горислав обращался к самому себе. А потом он произнёс уже для Добродеи:

- Не плачь, девица, утри горшие слёзы. Я проведу обряд и передам богу-громовержцу твою просьбу. И даже присоединюсь к ней. А там пусть будет как будет. Не нам указывать владыке нашему Перуну, как ему поступать. Поэтому ты примешь с благодарностью любое его решение и смиришься. Ты обещаешь мне это?

Доброжир даже затаил дыхание в ожидании ответа дочери. Ждать ему пришлось долго, по ощущениям – вечность, боль в груди становилась всё сильнее, а биение сердца громче. И когда купец уже почти отчаялся, в сумраке, окружавшем их, прозвучало тихое «обещаю», подарившее ему радость, равной которой он не испытывал никогда в своей жизни.

«Если забыть тот день, когда Добродея появилась на свет», - подумал Доброжир, незаметно утирая невольные слёзы. – «А сегодняшний день я буду считать её вторым рождением».

И, повинуясь велению своей души, он громогласно произнёс:

- Славься, Перун!

Словно испугавшись его голоса, с дуба взлетел ворон. Он начал кружить над головами людей, истошно каркая, будто что-то крича. Но только Горислав понимал его. Однако жрец Перуна отмахнулся от птицы.

- Я помню, Гавран, помню, - произнёс он с досадой. – Но это может подождать. Лучше проведи нас кратчайшим путём к пещере, о которой ты мне говорил намедни. Той самой, где томится в заточении ратник Ратибор. И не говори, что это не настолько важно, как принести в жертву быка и его заговорённой кровью отметить каждого юношу, который хочет стать воином. А затем смотреть постановочную битву Перуна со Скипер-Змеем, пить медовуху, водить с девками хороводы и гулять до утра. На этот раз я не соглашусь с тобой. И сам Перун со своей дщерью Перуницей будут на моей стороне, поверь.

«Кхр-р», - недовольно ответил ворон, но спорить не стал и умолк. А затем он скрылся в чаще, но вскоре прилетел обратно – и снова улетел, будто приглашая людей идти за ним.

- Поспешим, - сказал Горислав купцу и его дочери. – Перунов день не вечен. Да и у меня действительно ещё много дел, Гавран прав.

Те не стали возражать. И они последовали за вороном, с той разницей, что тот летел, а им приходилось идти по земле, преодолевая множество препятствий, которые подстерегают путника в ночном лесу. К удовольствию Доброжира, идти пришлось недолго. Тучный купец, не привыкший передвигаться пешком, только начал уставать, когда перед ними – и неожиданно для них, будто появилась, соткавшись из окружающего их мрака, - возникла каменная громада, вонзающая свою заострённую вершину в небо, испещрённое точками звёзд. Даже Добродея, никогда не видевшая её прежде, поняла, что это и есть гора Перст Чернобога.

Горислав, глядя на груду камней, загромождающую им путь к подножию горы, спросил у ворона:

- Это то самое место?

Ворон утвердительно каркнул. Потом ещё раз, уже вопросительно. Горислав махнул рукой и сказал:

- Нет, ты мне больше не нужен, Гавран. Лети по своим делам!

Ворон улетел, на прощание коротко каркнув. Горислав повернулся к своим спутникам и сказал:

- Для совершения обряда мне нужен дуб, никакое другое дерево не подойдёт. Пока я буду искать его поблизости, ты, девица, собери сухие ветви для костра, а ты, купец, добудь огонь. У тебя есть огниво?

- Зачем оно мне? – растерялся Доброжир. – Я живу в городище, а не в дремучем лесу.

Даже Добродея поняла, что жрец мог обидеться на такие слова, указывающие на пропасть, разделяющую богатого купца и нищего отшельника, и сделала предостерегающий знак отцу. Однако Горислав будто не понял скрытого в них смысла и спокойно сказал:

- Тогда возьми моё. Надеюсь, ты умеешь им пользоваться.

Из холщового мешочка, прикреплённого к опоясывавшей его верёвке, он достал кремень, кресало и трут и протянул их купцу. А сам направился в заросли, почти вплотную подступавшие к горе. Дуб он нашёл почти сразу. Могучее древо, раскинув сучья, возвышалось над другими деревьями, будто взяв их под свою защиту. Удовлетворённо кивнув, Горислав вернулся к своим спутникам и увидел, что Добродея уже насобирала целую охапку сухих веток, а Доброжир пытается поджечь их, усердно чиркая кремнем о кресало. При каждом ударе камня о стальной брусок возникал сноп искр, разлетающихся во все стороны и частично попадающих на трут из высушенного мха, который, однако, не начинал тлеть, словно в отместку за пренебрежительное отношение купца к огниву. Доброжир уже вспотел, и пот крупными каплями падал с его мясистого лица на землю, обильно орошая её. Ничего не говоря, Горислав взял из его рук огниво и легонько ударил кремнем о кресало. Искры попали на трут, и тот, к изумлению и стыду Доброжира, сразу задымился. Вскоре огонь уже облизывал сухие ветки и траву, которые поднесла Добродея.

Однако Доброжира ждало ещё одно испытание. Подавая ему секиру, жрец велел:

- Сруби дерево, поруби на чурки и сложи их под дубом. Да выбирай дерево побольше. Нам нужен большой костёр.

- А ты не мог бы сам…, - робко произнёс купец, с опаской глядя на секиру, которую до этого он никогда даже не брал в руки.

- Мне нужно время, чтобы подготовиться к обряду, - сухо сказал Горислав. – Или ты проведёшь его сам, а мне поручишь развести костёр?

- Что ты, что ты! – испуганно замахал руками Доброжир. – Это я так сказал, не подумав…

Срубить дерево секирой для купца оказалось не проще, чем добыть огонь с помощью огнива. Однако с этим делом он справился лучше, на этот раз вмешательство жреца не понадобилось. Когда выбранная им берёза превратилась в дрова, а те, благодаря Добродее, которая перенесла добытый ранее огонь на ветке, в пылающий костёр, Доброжир даже испытал чувство гордости из-за того, что смог справиться с порученным ему делом. Это было совсем не то же самое, что стоять за прилавком, продавая штучный товар, с чего он начинал, или проворачивать оптовые торговые операции с другими купцами, получая немалый барыш, однако по-своему ничуть не хуже. В нём словно проснулось атавистическое чувство, казалось, давно угасшее, переданное с кровью воспоминание о далёких предках, ходивших в звериных шкурах, добывающих пропитание охотой, а огонь – трением палки о палку. Это было волнительное ощущение, с лихвой искупающее боль от мозолей, натёртых рукояткой секиры. Доброжир чувствовал себя так, будто неожиданно провернул заведомо убыточную сделку с нежданной выгодой для себя. У него даже прибавилось сил. И он охотно и без возражений срубил бы ещё одно дерево для костра, если бы жрец велел ему это.

Однако Горислав довольствовался тем, что было. Яростные языки пламени возносились высоко в небо, частично освещая ночной мрак, лес и громаду горы. Перед тем, как Горислав вошёл в круг света, он велел купцу и его дочери зайти за дуб и, затаившись, не выходить, пока он сам не окликнет их.

- Что бы вы не услышали и не увидели – ничему не удивляйтесь и не пугайтесь, вам ничто не грозит, пока вы находитесь под защитой священного древа Перуна, - сказал он тоном, не допускающим возражений. – Но если только попытаетесь ослушаться – пеняйте на себя. Я медного гроша не дам за твою жизнь, купец! А ты, девица, никогда не встретишь своего суженого – ни в Яви, ни в Нави. И Правь отвергнет тебя как нарушительницу божественных законов, истины и порядка.

Струсивший Доброжир и встревоженная угрозой Добродея скрылись за дубом, даже не подумав протестовать. А Горислав, взяв в одну руку секиру, а в другую – щит, который он снял со своей спины, начал медленно обходить кругом костра. При этом он стучал секирой о щит и выкрикивал слова, обращённые к языческому богу, жрецом которого он был.

- Перун-Громовержец, владыка всего сущего, услышь тихий глас мой, к тебе взывающий! И снизойди к моей мольбе, невысказанной, но тебе ведомой!

Глухой звон металла сливался со звуками человеческого голоса, и, дополняемый потрескиванием сгорающих в огне поленьев, образовывал своеобразную мелодию, вместе с огненными искрами возносящуюся в небо и с порывами ветра разлетающуюся по окрестностям.

- Как уберегаешь ты свое священное древо, могучий дуб, от разящих молний огненных, так защити и меня мощью твоей небесной от зла ведомого и неведомого! – взывал жрец Перуна, с каждой произнесённой фразой возвышая голос и убыстряя движение.

- Как орёл, твой верный спутник и вестник, поднимается к солнцу, так подними дух мой к вершине силы! Очисти поступки мои, мысли и помыслы от путей кривды и позволь мне пройти день грядущий без усталости и уныния! И да защитит меня рассекающий тьму меч твой от врагов моих!

Если это и была молитва, то произносил её жрец бога войны, и оттого она звучала не жалобно, а воинственно, не умоляюще, а требовательно. И, словно негодуя, небо начало хмуриться. Одна за другой пропали звёзды, резкий холодный ветер пригнал мрачную тучу. Где-то вдали раздался гром и блеснула молния, за ней ещё одна, а потом молнии стали вспыхивать попарно и чаще. Громыхало всё сильнее. Гроза явно приближалась. В лесу стихли перепуганные ночные птицы, едва начавшие петь. Звери, собиравшиеся поохотиться, в страхе снова забились в норы. Редкие крупные капли дождя падали на листву, не утоляя жажды деревьев и высыхая прежде, чем упасть на землю. Всё предвещало бурю. И только жрец Перуна радовался ей.

- Будь благословенен ты во Прави, Нави и Яви! – уже не говорил, а кричал он во весь голос, стуча изо всех сил секирой о щит. - Славься, Перуне всевидящий, всевластный и велемудрый, во веки веков!

Из грозовой тучи, тяжко нависшей над горой, ударило несколько молний разом, осветив мертвенным блеском окрестности. Огненные стрелы вонзились в каменные глыбы, усеивающие подножие горы, и раздробили их на мелкие куски, которые подхватил внезапный порыв ветра и разбросал по сторонам, калеча деревья. Горислав спасся тем, что прикрылся щитом, о который ударился обломок скалы, оставив в нём внушительную вмятину. Сам Горислав, покачнувшись, едва устоял на ногах. Но даже после этого он не стал прятаться за деревьями, а продолжал славить Перуна.

Жрец умолк лишь тогда, когда молнии перестали сверкать, а гром стих. И так же внезапно затих ураганный ветер, словно он выполнил порученную ему тяжёлую работу и, утомлённый, удалился на покой. В наступившей тишине прозвучал слабый человеческий возглас:

- Благодарю тебя, Перун!

Голос был изнемогающий, но, несмотря на это, ликующий.

Произнеся эти слова, обессилевший Горислав упал, выронив из рук секиру и щит, подобно воину на поле брани, сражённому не вражеским мечом или стрелой, а смертельной усталостью. Догорающий костёр то почти затухал, то неожиданно разгорался опять, и тогда он щедро, будто золотыми монетами, осыпал искрами неподвижное тело. А те, попадая на рубаху, почему-то не прожигали её, а превращались в пепел, тёплый и мягкий, как меховое одеяло, под которым так уютно спать…

Когда жрец очнулся, над кромкой леса уже алел краешек солнца. Рядом с ним прямо на земле сидела Добродея, положив его голову на свои колени. Увидев, что Горислав открыл глаза, она застыдилась, и её щеки окрасились в цвет восходящего светила. Не менее смущённый Горислав поднялся и огляделся. Не увидев нигде Доброжира, он недоумённо спросил:

- А где твой тятя, девица?

- Там, где ты приказал ему быть – за дубом, - ответила Добродея, тоже вставая и отряхивая пепел с платья. – Ждёт, пока ты разрешишь ему выйти. Или ты забыл, как грозил ему?