Трава над бетоном

Элиан покачал головой.

— Тогда учись. Смотри. Слушай. И когда придёт время — ты вспомнишь этот день. Вспомнишь, как пахла кровь и как пахнет твой страх. И ты превратишь его в оружие.

Каин поднялся и пошёл дальше, не оборачиваясь. Элиан побежал за ним, и шум Города заполнил его уши — гул машин, шелест шагов, отдалённые голоса, которые пели что-то сладкое, усыпляющее.

— Оставайся красивым, — пел голос из динамика на углу. — Оставайся молодым. Живи ярко, умирай красиво. Это твой выбор.

Элиан сжал зубы. Этот голос был приятным, мягким, но в нём слышалась ложь — такая же сладкая и тягучая, как патока, которую мать иногда добавляла в пироги.

Они вошли в подъезд высокого здания, которое ничем не отличалось от сотен других. Внутри было пусто, только стены, покрытые голографическими панелями, на которых мелькали лица людей, улыбающихся перед смертью. Каин приложил ладонь к сканеру, и дверь бесшумно открылась, пропуская их в небольшую комнату без окон.

— Добро пожаловать, — сказал Каин, закрывая дверь. — Это твой новый дом. Пока он выглядит как тюрьма. Но скоро ты увидишь его по-другому. Здесь мы будем тренироваться. Здесь ты станешь тем, кем должен стать.

Элиан огляделся. Комната была пустой, голой, только голографические тренажёры на стенах и мат для спаррингов в углу. В воздухе витал запах пластика и пота. Никаких цветов, никакой зелени, никакой мяты.

— А где кровать? — спросил Элиан.

— Кровать — это роскошь, — усмехнулся Каин. — Мы спим на полу. Так учит выживанию. Ты научишься засыпать в любой позе, в любом месте, в любых условиях. И просыпаться по первому звуку.

Элиан сел на пол, поджав ноги. Стены давили на него, и воздух казался чужим, неестественным. Он закрыл глаза и попытался вспомнить запах сада — мокрой земли, яблок, шиповника. Но запах не приходил. Оставался только озон и пластик.

— Зачем тебе это? — спросил он, не открывая глаз. — Зачем тебе растить меня, если ты мог просто убить?

Каин сел напротив, скрестив ноги по-турецки. Шрамы на его лице блестели в тусклом свете голо панелей.

— Потому что я тоже был мальчиком, — сказал он. — И у меня тоже были родители. И я тоже смотрел, как их убивают. Только тогда я ничего не сделал. Я испугался. И теперь я живу с этим страхом. С этим стыдом. Я хочу, чтобы ты не повторил моей ошибки.

Элиан открыл глаза. В янтарной глубине его зрачков зажглась искра, которую Каин заметил сразу.

— Я не испугаюсь, — сказал Элиан тихо, но твёрдо.

— Знаю, — ответил Каин, вставая. — Я видел тебя там. В доме. Когда ты лежал в подполе и не плакал. Ты уже воин, Элиан. Ты просто ещё не знаешь об этом.

Каин подошёл к стене, провёл рукой по голографической панели, и она засветилась изображением тренировочной площадки.

— Завтра начнём, — сказал он. — А сегодня — спи. Ты устал. И запомни: в этом Городе нет теней. Потому что свет здесь падает со всех сторон. Но в каждой тени прячется правда. И твоя задача — найти её.

Элиан лёг на холодный пол, положив голову на руки. Снаружи доносился гул Города — монотонный, давящий. Но за этим гулом он пытался услышать другой звук. Шёпот ветра в яблонях. Пение птиц. Голос матери, которая зовёт его завтракать.

Ничего не было. Только гул. И тишина внутри.

Он закрыл глаза и провалился в сон, где по-прежнему пахло хлебом и мятой, а по руке полз чёрный жук с бронзовой спинкой, таща за собой тонкую веточку.

Но когда Элиан проснулся утром, запаха уже не было. Была только комната без окон, запах пластика и взгляд Каина, который смотрел на него, как смотрят на будущее оружие.

Глава 3. Уроки плоти

Голографический экран погас, и в комнате повисла тишина, какая бывает только в стерильных помещениях, где нет ни пыли, ни движения воздуха, ни единого живого звука. Элиан сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на пустую стену, перед которой только что разворачивалась цветная симфония потребительского рая.

Урок назывался «Искусство выбора». Три часа голографической пропаганды, вживлённой в сознание через мерцающие образы. Три часа Элиан смотрел, как дети его возраста в идеально белых комнатах выбирают одежду по цветотипу, учатся различать оттенки помады и правильно подбирать аксессуары к вечернему платью. Три часа он слышал голоса — сладкие, как сироп, которые объясняли, что главное в жизни — это стиль, что образование устарело, а наука — это скучно и некрасиво.

— Запомнил? — спросил Каин, входя в комнату. На плече его висел старый плазменный карабин, и он чистил его, как делал всегда после тренировки — тщательно, медленно, почти любовно.

— Запомнил, — ответил Элиан. Голос звучал ровно, но внутри всё кипело. — Они учат их не думать.

— Именно. Они учат их выбирать, чтобы отбить желание создавать. Умный человек — опасный человек. Умный человек задаёт вопросы. А вопросы приводят к сомнениям. А сомнения — к бунту. Поэтому они делают их красивыми и пустыми. Пустой сосуд легче наполнить тем, что нужно.

Элиан поднял голову. За три дня, проведённых в этой бетонной коробке без окон, он изменился. Пропала детская мягкость в чертах лица, появилась жёсткость, которую не замечаешь, пока не посмотришь в глаза. Янтарные зрачки смотрели на мир теперь по-другому — не с любопытством, а с настороженностью охотника, который учится читать следы.

— Я не хочу быть красивым и пустым, — сказал он.

— Поэтому ты будешь учиться другому. Встань.

Элиан встал. Каин отложил карабин, снял с пояса две короткие дубинки — чёрные, с металлическими набалдашниками на концах. Одну бросил Элиану. Та упала на пол с глухим стуком, отскочила и замерла у ног мальчика.

— Возьми. Покажи, что умеешь.

Элиан поднял дубинку. Она была тяжёлой, с непривычной — взрослой тяжестью, которая давила на кисть. Он сжал пальцы, но рука дрогнула, и дубинка выскользнула, ударив его по колену. Боль была острой, но он не вскрикнул. Только стиснул зубы.

— Слабовато, — сказал Каин, качая головой. — Ты должен чувствовать оружие, как продолжение руки. Когда оно становится частью тебя, ты перестаёшь думать о том, как им бить. Ты просто бьёшь.

— Я не могу. Слишком тяжело.

— Потому что ты пытаешься поднять её рукой. Ты должен поднимать её всем телом. Плечи, спина, ноги. Весь ты — одно оружие. Попробуй снова.

Элиан нагнулся, поднял дубинку, но на этот раз напряг спину, упёрся ногами в пол. Дубинка приподнялась на несколько сантиметров, и он удержал её, чувствуя, как дрожит от напряжения.

— Держи, — сказал Каин. — Теперь ударь меня.

— Но...

— Ударь. Быстро. Без раздумий.

Элиан размахнулся и, собрав все силы, ударил Каина по руке. Дубинка встретилась с предплечьем, но вместтого, чтобы нанести урон, отскочила, словно ударилась о камень. Каин даже не шевельнулся. Только улыбнулся кривой улыбкой.

— Ты не бьёшь. Ты просто дотрагиваешься. Бой — это воля. Ты должен хотеть ударить. Не проверять. Хотеть. Ты понимаешь разницу?

Элиан опустил дубинку. Пот выступил на лбу, ладони горели, но он не чувствовал боли. Только злость. Глухую, горячую злость, которая копилась в груди с того дня, как он увидел кровь на вышитом переднике матери.

— Я понимаю, — сказал он. — Ещё раз.

Каин усмехнулся и поднял вторую дубинку.

— Ещё раз. Только теперь я буду защищаться. Твоя задача — пробить мою защиту. Три удара. Если хоть один достигнет цели — ты выиграл.

Элиан размахнулся. Первый удар ушёл в пустоту — Каин отклонился, даже не пошевелив ногами. Второй Элиан нанёс снизу, пытаясь задеть колено, но Каин перехватил его дубинку своей, и оружие вылетело из рук мальчика, упав в угол. Третий удар Элиан нанёс головой. Просто шагнул вперёд и ударил лбом в солнечное сплетение Каина.

Каин охнул — не от боли, от неожиданности. Отступил на шаг, потирая грудь.

— Хорошо, — сказал он, и в голосе его впервые послышалось уважение. — Грязно, но хорошо. Ты не думал — ты действовал. Это и есть бой.

Элиан стоял, переводя дыхание. Лоб горел, в голове шумело, но он улыбнулся. Первая улыбка за три дня. Кривая, но живая.

— Ещё раз, — сказал он. — Я хочу научиться бить по-настоящему.

Каин посмотрел на него, и в глазах его промелькнуло что-то, похожее на гордость.

— Ты научишься, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня ты должен увидеть, что такое Город. Не изнутри, а снаружи. Одевайся. Мы выходим.

— Куда?

— Туда, где правда. Туда, где никто не хочет смотреть. На Остров.

Элиан замер. Он слышал об Острове от отца, но только в шёпоте, когда стены могли услышать. Говорили, что там живут те, кому больше тридцати пяти. Те, кто отказался умирать. Те, кто не вписался в идеальный мир.

— А разве он существует? — спросил Элиан.

— Существует. Только не так, как ты думаешь. Это не рай. Это лаборатория. И мы должны увидеть её своими глазами.

Каин накинул на плечи чёрный плащ, под которым угадывались очертания оружия, и протянул Элиану такой же, только меньшего размера.

— Выходим через служебный выход. Держись рядом. Не говори ни слова. И если увидишь солдат с голографическими метками на шлемах — отворачивайся. Они сканируют лица.

Они вышли в коридор. Стены были серыми, безликими, с металлическими дверями через каждые десять шагов. За дверями слышались голоса — ровные, безэмоциональные, которые повторяли одни и те же слова: «Улыбнитесь, вы красивы», «Купите это, вы достойны», «Завтра будет лучше, если вы умрёте сегодня».

Элиан шёл за Каином, стараясь не смотреть на двери. Но один из голосов привлёк его внимание — женский, с надрывом, который не вписывался в механические интонации.

— ...я не хочу умирать. Мне только тридцать четыре. Я не хочу...

Голос оборвался. Наступила тишина, а потом — звук, похожий на шипение газа. Элиан остановился.

— Не обращай внимания, — сказал Каин. — Это процедура. Ежедневная. Они всех проверяют на готовность к завершению.

— Она не была готова.

— Никто не готов. Но они заставляют себя быть готовыми. Иначе — изгнание. А изгнание хуже смерти. Поверь мне.

Они прошли через несколько переходов, пока не оказались у небольшой герметичной двери. Каин приложил ладонь к сканеру, и дверь открылась, выпуская их на улицу.

Город предстал перед Элианом во всей своей холодной красе. Вертикальные стены, покрытые голографической рекламой, взмывали ввысь, настолько высоко, что не было видно неба. Вместо неба — сверкающий купол, искусственный, фильтрующий солнечный свет до бледно-голубого оттенка. В этом свете люди выглядели призраками, бестелесными тенями, которые скользили по улицам, не касаясь друг друга.

— Идём, — сказал Каин и свернул в узкий проулок между двумя гигантскими зданиями.

Проулок был тёмным, воняло мокрым пластиком и чем-то сладковатым, похожим на гнилые фрукты. Элиан прижался к стене и пошёл следом, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Они вышли к обрыву. Точнее, к краю платформы, на которой стоял Город. Внизу простиралась водная гладь — океан, серый и холодный, с мелкими белыми барашками волн. А вдалеке, километрах в десяти, виднелся остров. Маленький, зелёный, с белыми зданиями, похожими на храмы.

— Это Остров? — спросил Элиан.

— Да. Там живут старики. Их около тысячи. Учёные, философы, те, кто помнит, как строить, а не покупать. Они думают, что они в безопасности. Что они особенные. Но они ошибаются.

— Почему?

— Потому что их не прячут, — сказал Каин, глядя вдаль. — Их используют. Каждую неделю с Острова привозят новые материалы. Биологические материалы. Органы, ткани, клетки. Они не знают, что их разбирают на запчасти, чтобы молодые и красивые жили ещё дольше. Они думают, что это рай. А это — ферма.

Элиан смотрел на Остров, и в груди его поднималась волна холода. Он вспомнил рассказы отца о том, что стариков отправляют в рай, где они живут в покое и радости. Всё это было ложью. Как и всё остальное в этом Городе.

— Мы должны спасти их, — сказал он.

Каин покачал головой.

— Мы не можем. Пока мы не сильны. Пока у нас нет армии. Пока мы — только двое. Но когда ты вырастешь, Элиан, ты сможешь сделать то, что не могу я. Ты разрушишь эту систему. Ты освободишь их.

— А ты?

— Я буду рядом. Но я стар. Я уже не тот, кем был. Мой срок близится к концу, и даже я не могу избежать... — он осекся, прикусил губу. — Я сделаю всё, чтобы ты стал сильным. А ты запомни этот день. Запомни, как выглядит Остров. Потому что однажды ты поплывёшь туда. И ты принесёшь им свободу или смерть.

Элиан стоял на краю платформы, и ветер трепал его светлые волосы. Вода внизу казалась бездонной, тёмной, скрывающей тайны, о которых никто не говорит вслух.

— Я запомню, — сказал он.

На обратном пути Каин купил еду у уличного автомата — две пластиковые банки с серой массой, пахнущей химией. Элиан проглотил её, не чувствуя вкуса. В голове всё ещё стоял образ Острова — белые храмы, зелёная трава, и тени, которые ходят по этим храмам, не зная, что они уже мертвы.

Ночью Элиан лежал на полу и смотрел в потолок. Голографические панели были выключены, и комната казалась огромным бетонным гробом. Он закрыл глаза и снова попытался вспомнить запах сада. На этот раз получилось — мелькнул слабый аромат мяты, смешанной с пылью.

— Мама, — прошептал он, но губы дрогнули, и звук застрял в горле.

Завтра будет новый день. Новые уроки. Новая боль. Элиан знал, что не сдастся. Он будет бить, пока не научится. Он будет помнить, пока не воскреснет.

Но сегодня, в тишине бетонного гроба, он позволил себе маленькую слабость. Он заплакал. Беззвучно, чтобы Каин не услышал. Слёзы текли по щекам, падали на холодный пол, и Элиан не вытирал их. Он дал им свободу — в последний раз в своей жизни.

Утром он проснётся другим. Утром он начнёт учиться убивать.

Но сегодня он был ребёнком, который потерял всё. И это горе было его первым настоящим оружием.

Глава 4. Зеркало правительства

Голографический экран зажужжал, разгораясь из тускло-серого в пронзительно-белый, и на стене комнаты без окон проявилось лицо. Крупное, с безупречными чертами, с кожей, отполированной до неестественного сияния, с глазами такими ярко-голубыми, что в них можно было смотреться, как в два маленьких зеркала. Губы двигались, произнося слова, но Элиан не сразу услышал их — он рассматривал это лицо, пытаясь найти в нём хоть что-то живое. Ничего не было. Только совершенство. Только пустота.

— Граждане Нуа-Сити, — вещал голос, мягкий и вкрадчивый, как шёлк, касающийся кожи. — Сегодня мы поговорим о главном выборе в жизни каждого из вас. О выборе времени. О том, когда сказать «достаточно».

Элиан сидел на полу, поджав ноги, и смотрел на экран. Каин стоял позади него, прислонившись плечом к стене, и тоже смотрел. В левой руке он держал старую початую бутылку с мутной жидкостью, но не пил — просто держал, будто это был талисман.

На экране появились кадры. Молодые люди улыбались, стоя на фоне заката. В руках у них были красивые бокалы, наполненные чем-то золотистым и шипящим. Они поднимали их, чокались, и каждый смотрел на камеру с выражением полного и абсолютного счастья. А потом кадр сменялся. Те же люди, но старше. Морщины появлялись на их лицах, серые и некрасивые, и молодость уходила, как вода сквозь пальцы.

— Мы дарим вам красоту, — говорил голос. — Мы дарим вам вечную молодость. Но чтобы сохранить её, вы должны сделать выбор. Добровольно. Осознанно. С любовью к себе.

Элиан сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но он не почувствовал боли. Он смотрел на экран и видел, как люди — такие же, как он, только старше — стояли в шеренгу перед белой дверью. Они улыбались, когда их приглашали войти. Они улыбались, когда дверь закрывалась за ними. И они больше не выходили.

— Это эвтаназия, — сказал Каин без эмоций. — Они называют это «Завершением». Красивое слово для смерти.

— Они же улыбаются, — прошептал Элиан.

— Потому что их учили улыбаться. С рождения. Улыбка — это маска. Под ней никто не видит страха. Улыбнись достаточно долго, и ты забудешь, что боялся.

Элиан отвернулся от экрана. Голос продолжал вещать, рассказывая о новых ароматах духов, о коллекциях одежды, о том, как правильно выбрать цвет помады для первой встречи и какую музыку слушать перед «Завершением», чтобы чувствовать себя спокойно.

— Выключи, — сказал Элиан. — Пожалуйста.

Каин махнул рукой, и экран погас. В комнате стало тихо — только снаружи доносился приглушённый гул Города, похожий на дыхание огромного спящего зверя.

— Ты не должен этого бояться, — сказал Каин, подходя ближе и садясь на корточки перед Элианом. — Ты должен это ненавидеть. Бояться — значит признавать их власть. А ненавидеть — значит готовиться к борьбе.

— Я не боюсь, — ответил Элиан, поднимая голову. В глазах его горела искра — та самая, которую Каин заметил в первый день. — Я злюсь. Они заставляют людей умирать улыбаясь. Это неправильно.

— Знаю. Но пока мы не можем ничего изменить. Нам нужно оружие. И не только то, что стреляет. Нам нужны люди. Нам нужны знания. И нам нужен план.

— У тебя есть план?

Каин усмехнулся и отпил из бутылки, наконец, сделав глоток. Жидкость была тёмной, пахла травами и чем-то горьким, отдалённо напоминающим лекарство.

— План есть. Но сначала ты должен кое-что увидеть. То, что прячут за стенами. То, что называется Правдой.

Он встал, подошёл к стене и провёл ладонью по голографической панели. Стена раздвинулась, открывая проход в узкий коридор, которого Элиан раньше не замечал. Коридор вёл вниз, в темноту, освещённую лишь редкими, тусклыми лампами.

— Идём, — сказал Каин. — Ты должен это запомнить.

Элиан пошёл за ним, ступая осторожно, чувствуя, как бетонные ступени скользят под ногами. В коридоре пахло сыростью и металлом, и этот запах был почти родным — он напоминал о подполе, где Элиан прятался в тот страшный день.

Они спустились на несколько этажей и остановились перед массивной стальной дверью с ржавыми петлями. Каин вытащил из кармана старый ключ, который, казалось, существовал ещё до того, как Город построили, и вставил его в замочную скважину. Замок щёлкнул, и дверь открылась, пропуская их в огромное, тёмное помещение.

Элиан шагнул внутрь и замер. Помещение было заполнено стеллажами, на которых лежали тысячи, десятки тысяч книг. Старых, с потрескавшимися корешками, с пожелтевшими страницами, с запахом бумаги и времени. Книги стояли ровными рядами, как солдаты, готовые к битве. Там были тома по физике, математике, философии, истории — всё то, чему больше не учили в Городе.

— Что это? — шёпотом спросил Элиан, протягивая руку и касаясь корешка ближайшей книги. Кожа на его пальцах ощутила холодную гладкость переплёта.

— Это всё, что осталось от мира, — сказал Каин. — До того, как его переписали. До того, как правду заменили красивыми картинками. Здесь — знание. Настоящее знание. Там, — он махнул рукой в сторону потолка, — учат выбирать помаду. А здесь учат думать. Понимаешь разницу?

Элиан медленно пошёл вдоль стеллажей, водя пальцами по корешкам, читая названия. «Физика. Том 1», «Квантовая механика», «История человечества», «Философия нового времени». Он не понимал большинства слов, но чувствовал их важность. Они были тяжёлыми, как камни, и в то же время лёгкими, как воздух.

— Я хочу прочитать их все, — сказал он.

— Прочитаешь, — ответил Каин. — Но не все сразу. Ты будешь читать по одной книге в неделю. И запоминать. Наизусть. Потому что у нас нет времени на повторение. Ты должен усвоить знания, как губка впитывает воду.

— А зачем мне это? Если я хочу только воевать?

Каин подошёл к нему, положил руку на плечо. Ладонь была тяжёлой, тёплой.

— Потому что война без ума — это просто резня. Если ты хочешь изменить мир, ты должен знать, как он работает. Как работает материя. Как работают люди. Как работают их слабости. Знание — это самое мощное оружие. Сильнее любой плазмы.

Элиан остановился у одной из полок и вытащил книгу. Обложка была тёмно-синей, с вытисненными золотыми буквами: «О природе вещей». Он открыл её, и запах бумаги ударил в нос, вызывая странное ощущение — словно он вернулся в прошлое, к отцу, который читал ему вслух по вечерам.

— Эту я возьму, — сказал он.

Каин кивнул.

— Хороший выбор. Автор говорил о том, что мир состоит из атомов. И что между ними есть пустота. Это важно понять. Потому что между людьми тоже есть пустота. И те, кто умеет заполнять её правильно, правят миром.

Они вышли из книгохранилища, и дверь за ними закрылась, пряча сокровища от чужих глаз. Элиан прижимал к груди тёмно-синюю книгу и чувствовал, как её тяжесть согревает ладони.

На обратном пути в подземелье они прошли мимо комнаты, из которой доносился странный звук — не похожий на гул Города. Это было пение. Старое, заунывное, с переливами, которые нельзя было воспроизвести синтезатором. Голос был женским, глубоким, с хрипотцой, как у человека, который провёл много лет в одиночестве.

Элиан остановился.

— Кто это?

Каин помедлил, потом открыл дверь. За ней оказалась маленькая комната, вся заваленная бумагами. За столом сидела женщина — седая, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но глаза её были молодыми, живыми, как у птицы. Она не обернулась, продолжая петь.

— Это Лира, — сказал Каин. — Единственный настоящий историк в Городе. Ей семьдесят два года. Она должна была умереть в тридцать пять, но она сбежала. Теперь она живёт здесь, в подвале, и пишет книгу. Книгу, которую никто никогда не прочитает.

Элиан подошёл ближе. Женщина не обернулась, но её рука остановилась, касаясь пера, и она замерла, прислушиваясь.

— Кто пришёл? — спросила она, не оборачиваясь.

— Мальчик, — ответил Каин. — Тот, о котором я говорил.

Женщина наконец повернулась. Глаза её, бледно-зелёные, с жёлтыми крапинками вокруг зрачков, впились в Элиана, как ножи.

— Ты тот самый, — сказала она. — Рождённый. Настоящий.

— Да, — ответил Элиан, не зная, что ещё сказать.

— Ты не должен был родиться. Ты — ошибка природы. И это делает тебя самым опасным человеком в мире. Иди сюда. Я покажу тебе что-то.

Она протянула руку и взяла Элиана за запястье, притянув к столу. На столе лежали листы бумаги, исписанные мелким, почти нечитаемым почерком. Лира указала пальцем на один из них.

— Ты знаешь, что такое Великий Договор?

— Нет.

— Это документ, подписанный двести лет назад. В нём говорится, что человечество добровольно отказывается от естественного размножения. Что с этого момента все дети рождаются в пробирках. Что наука уступает место потреблению. Что старость объявляется вне закона. И все согласились. По доброй воле. Под гипнозом. Или от страха. Теперь никто не помнит, как было раньше. Но я помню.

Элиан не понимал всех слов, но чувствовал, что они важные. Как кирпичи, из которых строят стены.

— Ты можешь это доказать? — спросил он.

— Я могу показать тебе это. Но ты должен обещать, что никому не скажешь. Никому. Потому что, если они узнают, что у меня есть доказательства — меня убьют. И тебя тоже.

— Обещаю.

Лира улыбнулась, и улыбка её была древней, как скалы. Она достала из-под стола старый металлический ящик, открыла его, и внутри блеснул тусклый золотистый свет.

— Смотри, — сказала она. — Смотри и запоминай.

Элиан наклонился, заглянул в ящик, и увидел то, что изменит его навсегда.

Глава 5. Предательство за пайки

В ящике лежала голограмма. Не та, что транслировалась на городских экранах — яркая, цветная, с улыбающимися лицами и сладкими голосами. Эта голограмма была старой, потрескавшейся, с помехами, которые белыми нитями пересекали изображение, как паутина. Но сквозь эти помехи проступало лицо — мужское, с глубокими глазами и седой бородой, какой Элиан никогда не видел в Городе. Здесь никто не носил бород. Здесь все были гладкими, как стекло.

— Это запись последнего заседания Совета Старых Миров, — сказала Лира, и голос её дрогнул. — До того, как всё изменилось. Смотри.

Голограмма ожила. Мужчина с бородой говорил, и слова его были тяжёлыми, как камни, которые бросают в воду.

— ...мы не можем продолжать в том же духе. Рождаемость падает. Ресурсы истощаются. Но самое страшное — люди перестают думать. Им не нужны знания. Им нужны игрушки. Мы теряем контроль над собственной природой.

Другой голос, женский, холодный, ответил ему:

— Тогда мы дадим им игрушки. Мы дадим им всё, что они хотят. Еду. Одежду. Развлечения. И взамен они отдадут нам свои жизни. Срок. Мы установим срок. Тридцать пять лет. Достаточно, чтобы наслаждаться, но недостаточно, чтобы стареть.

— Это геноцид, — сказал первый голос.

— Это спасение. Если мы не сделаем этого — они уничтожат себя сами. Мы просто дадим им красивую смерть. И они будут благодарны.

Голограмма моргнула и погасла. Элиан стоял, не дыша, глядя на пустой ящик, в котором только что разворачивалась история, изменившая мир.