Объект №503. Об истории строительства железной дороги Салехард-Игарка

Для Павла Сергеевича это был неоценимый опыт строительства на мерзлоте. Хачатурян рассказывал о том, что он был свидетелем того, что от Лабытнанги до Чума ходили поезда. Сначала это были «овечки», их же называли «кукушки» — небольшие паровозы серии Ов, а в конце 1948 г., по его словам, уже ходили большие паровозы. Новый 1949 г., как рассказал Павел Сергеевич, ознаменовался тем, что «пошёл по этому отрезку пассажирский состав с тремя вагонами, а паровоз во главе состава назвали тогда красным». Руководил Северным управлением ГУЛЖДС и строительством 501 полковник В. А. Барабанов. Павел Сергеевич не рассказывал, как оказался в поле зрения Барабанова, почему тот обратил внимание на заключённого-строителя. Но стало понятно, что начальник стройки оценил проворность и трудолюбие Хачатуряна.

Павел Сергеевич приводил такой пример, вызвавший в дальнейшем вопросы у некоторых заключённых, читавших музейные книги: «Для тех, кто работал на мосту, на болоте (а это были самые трудные участки) выдавали „барабановский“ паёк: хлеб, колбасу, сыр. В цистерне завозился спирт — каждому давали по 50 грамм. Прибывал также вагон с махоркой, его называли „барабановским“ вагоном (махорку давали заключённым, работавшим на тяжёлых работах)».

Я помню, например, реакцию бывшего заключённого Стройки 503 А. А. Сновского на эти слова Хачатуряна. Он никогда не сталкивался с подобными фактами. И отнёсся к ним скептически. Но согласитесь, говорить о том, что такого не бывало на Стройке 501, где работал Хачатурян, категорично нельзя. У каждого «начальника», даже в военных ведомствах, в определённых ситуациях был свой метод управления, свои наклонности.

О В. А. Барабанове, который возглавлял Стройку 501, потом и 503, рассказывали разное. В том числе, были и положительные отзывы, диву давались даже заключённые. Видимо, и впрямь, всякое бывало…

По словам, Хачатуряна, который порой общался с Барабановым напрямую, это был человек деловой. Свободно ходил среди заключённых (известно, что сам когда-то хлебнул неволи). Хачатурян рассказал: «Каждый четверг по трассе ездил начальник стройки Василий Арсентьевич Барабанов. У него была танкетка, на ней — рама, чтобы подниматься. Охрана — 2 человека». Павел Сергеевич не объяснил, по какой причине Барабанов называл его «армянский бог», но основания, возможно, были. Во всяком случае на совещание по обсуждению проекта моста через Обь он пригласил и Хачатуряна. Павел Сергеевич рассказал мне при той беседе с ним: «Московские и ленинградские проектировщики предложили проект, по которому мост через Обь нужно было строить лет пять. По другому варианту должны были использовать паром. Это летом. А зимой? Как перевозить стройматериалы, оборудование? Собрали совещание. Заходят ко мне в барак два чекиста, посадили в танкетку и повезли в Абезь (а я жил в 17 км от неё). Барабанов спросил на этом совещании и меня: «Что делать?» Я ответил: «Зимой — ледяную переправу делать и пускать одноколейку по временной схеме. Он спросил: «А сам поедешь по такой переправе?» Я сказал, что поеду». Так Хачатурян стал строителем той самой переправы. Но, по его словам, он поставил условие — чтобы освободили тех заключённых, которые поведут первый паровоз. Условие Барабанов принял. «Стали строить, рассказывал Хачатурян. — Качали воду помпами, мороз «поднял» ледяную эстакаду на 1,5 метра высотой, ширина переправы — 7 метров. Строили мы в течение января, февраля 1949 г., а в марте закончили и пустили первый состав. Я ехал на самом паровозе. Присутствовали Барабанов, Чхеидзе. До мая составы ходили через Обь, перевозили строительные материалы, нужное оборудование». Рельсы при этом укладывались по временным, облегчённым нормам, такую дорогу эксплуатировать было сложно. В отчётах ГУЛАГа я видела документы по этой ледовой переправе.

Кстати, ледовая переправа на Севере теперь не такое уж редкое явление. В Игарке, например, прямо на замёрзшей протоке, между островом и берегом, где находится город, наращивается уже многие десятилетия ледовая переправа, и по ней ходят грузовые машины, автобусы с пассажирами.

Вот и на Оби стало возможным соорудить временную ледовую переправу. Как рассказал Хачатурян, Барабанов сдержал слово, освободил при этом досрочно не только экипаж из числа заключённых.

Ну а в 1949 г. В. А. Барабанова перевели в Игарку. Он приказал и Хачатуряна туда отправить. Павел Сергеевич вспоминал: «4 августа 1949 г. я уже был в Игарке. А добирался туда своим ходом — с экспедицией Татаринцева: где лошадью, где пешком, где плотом. В Игарку шли груз за грузом. Здесь, когда я приехал, не было ещё и 20-ти двухэтажных деревянных домов. В первую очередь мы строили ПГС — посёлок постоянного гражданского строительства (в районе магазина „Арктика“). Кроме того, управление строило временные бараки по улице Ворошилова, где в одном из домов жил я. Так, в удостоверении, которое мне дали в Игарке, говорилось, что я спецпереселенец и живу по адресу: Ворошилова, 17».

Как строитель, непосредственный участник событий, Павел Сергеевич помнил и рассказывал, что управление Объекта 503 возвело в городе электростанцию. По его словам, «её строили заключённые, которые располагались на месте складов по пути в пионерлагерь — здесь была зона», потом построили ДОЦ, пилораму, клуб «Строитель» (там у Барабанова был свой кабинет). Интересные детали сообщил Павел Сергеевич. Такое мог рассказать только специалист: «Кроме того, на „графитке“ (бывшей графитовой фабрике — Автор) ставили ледяной причал: делали опалубки размером 100х50 метров, вокруг — слой опилок полметра шириной, внутрь конструкции каждый день воду заливали. Нарастили так, чтобы по большой воде удобно было подходить пароходу». Наработки по строительству моста на Оби, по всей вероятности, очень пригодились.

Павел Сергеевич Хачатурян. Из личного архива

Основное строительство насыпи от Игарки до Ермаково тоже не обошлось без участия Павла Сергеевича. Он помнил точное расположение зон для заключённых и даже количество «жильцов» в них, начальников колонн. Насыпь необходимо было обустроить на всем протяжении от Игарки до Ермаково. Занимались этим в течение 1950—1952 гг. Ну а далее П. С. Хачатурян рассказал о том, что было мне уже известно от Л. А. Барановского: «В районе профилактория лесопильно-перевалочного комбината должен был разместиться вокзал — станция „Игарская“. Депо должно было находиться в конце литовского кладбища (улица Таймырская). От 1-й до 7-й колонны ходили „кукушки“, возили гравий. Колонн сейчас нет, например, на месте 4-й колонны — теперь только остатки бараков».

Многие детали, подмеченные П. С. Хачатуряном, пригодились в дальнейших историях. Например, не однажды было замечено, что у заключённых в Игарке были японские «трофеи», так их называли: тёплая одежда на зиму и даже ушанки на лицо с вырезом для глаз. О ликвидации стройки Павел Сергеевич рассказывал с горечью. Он стал свидетелем уничтожения оборудования, большую часть выбрасывали в воду. Населению ничего не передавалось.

Мне было интересно, как складывалась жизнь самого Павла Сергеевича. Он сообщил мне: «В 1956 г. закончилась моя высылка. Паспорт я получил в 1958 г., восстановили звание лейтенанта, стали отдавать ордена и медали. Работал на Игарском лесопильно-перевалочном комбинате, 18 лет — в „Игарстрое“, 12 лет — в аэропорту. И всё — по строительной части». Я часто ещё встречала Павла Сергеевича на улицах города, на торжественных манифестациях 9 Мая. Запомнила его убелённым сединой, но очень сильным, волевым человеком, свидетелем эпохальных событий, умеющим о них рассказать и вовремя пошутить, улыбнуться.

Глава 4. Вспоминает А. П. Салангин

В феврале 1993 г. я нашла и встретилась с Алексеем Павловичем Салангиным. Подсказали социальные службы, что есть такой человек. Это был совершенно неприметный пенсионер, проживавший одиноко в квартире.

Его история далека от политики. Но она свидетельствует о жестокости наказания за кражу, которая так и не была доказана в отношении конкретно Салангина. Во всяком случае он говорил, что осудили сразу несколько человек, его вина не была прямо доказана. Практически на всю жизнь получил молодой человек клеймо вора. Вся жизнь пошла кувырком с того момента, как на судне, где Салангин, выпускник Красноярского речного техникума, проходил практику на пароходе «Пушкин», была обнаружена недостача продуктов. Были осуждены сразу несколько человек, кто был вором, так и осталось неясно. Салангина осудили на 13 лет. Был направлен в колонию Краслага, работал полтора года на мелькомбинате. Затем перевели в Ладейские лагеря, что были на правом берегу реки в Красноярске.

В 1949 г. отбирали молодых заключённых на строительство железной дороги. Салангин рассказывал мне: «Везли нас на двух баржах, приспособленных как раз для перевозки людей. Колёсный пароход „Котовский“ тащил нашу баржу, мы находились в трюмах. Прибыли в посёлок Ермаково на совершенно пустое место. Зона была огорожена проволокой. Кругом болота, заросли, в воздухе — комарьё. Жили сначала в палатках длиной 20 метров, сплошные нары в два яруса. Мох нарубили как кирпич, обложили им палатки. По концам — печки, посередине — стол. 200 человек на нарах, по 40 см на каждого. В морозные дни утром волосы примерзали к стенке».

Первую зиму провели в палатках, постепенно строили для себя бараки. Называли их заключённые иронично «стахановскими», имея ввиду то, что для себя старались всё делать на совесть, качественно, но раньше так строили по указанию начальства только для охраны. Здесь уже не было сплошных нар. Отдельно стоящие двухъярусные.

Содержался Салангин в лагпункте №1, самом крупном в посёлке Ермаково. Алексей Павлович помнил фамилию начальника лагеря — Шерман.

Заключённые имели разные сроки. Здесь были и «бытовики», и политические, и уголовники. А. П. Салангин добавляет: «Были в бараке свои „блатные“, жил с нами и староста. А охрана в зоне не жила, её казармы стояли отдельно. Кормили поначалу в палатках плохо, мало давали даже каши, а позже питание стало хорошим. Были ларьки, нам первое время 100% зарплаты отдавали, потом 50%, потом и вовсе ограничили до 200—300 руб. Но наша зарплата зависела от того, сколько „сунет“ наш бригадир десятнику и выше, то есть как „отчитается“. После освобождения, кстати, многие уехали со стройки с тысячами (кто смог бумажные афёры провернуть), а я увёз 900 рублей».

Салангин рассказал и о том, как охранялся лагерь. Зона была обнесена по всему периметру колючей проволокой, поэтому решёток не было на окнах. В этом я убедилась не раз, побывав в разных лагерях. Колючая проволока, вышки в каждом углу, отсутствие решёток на бараках. Только в бараке усиленного режима (БУР) была решётка. Здесь отбывали наказание штрафники — за прогулы, не вышел на развод и др. Рассказал Алексей Павлович и том, каким был режим дня: «Подъём в 6 утра, в рельсу били утром. Отбой в 22 часа». Я потом сравнила с «Правилами внутреннего распорядка для заключённых», которые нашёл в лагерях бывший коллега моего супруга А. Тощева Владимир Кумов, работник Игарской геофизической экспедиции. В левом верхнем углу написано: «Утверждено Министерством внутренних дел Союза ССР», в правом верхнем углу — «Вывешивается в жилых помещениях для заключённых». Правилами устанавливался 9-часовой рабочий день с предоставлением 4-х дней отдыха в месяц. На самом же деле рабочий день на строительстве дороги был продолжительнее. Только в сильные морозы могли отменить рабочий день. Зимняя одежда не всегда была подходящей. Обычно это были ватные телогрейки, брюки, маска, чтобы лицо не обморозить, валенки. Но не всегда можно было найти свой размер. По описаниям Салангина, «на нарах — матрац, набитый сеном, одеяло суконное, серое, подушки ватные».

Правилами распорядка разрешалось иметь «кроме носильных вещей, полотенце, мыло, зубную щётку, зубной порошок-пасту, спички, табак, кружку, миску, ложку, шахматы, шашки, книги, журналы, письменные принадлежности и починочный материал». В права заключённых, которые были прописаны в отдельной главе, входило также разрешение «на встречи с родственниками, но при систематическом выполнении производственных заданий и соблюдении правил внутреннего распорядка». Никогда не слышала о том, что к заключённым этой стройки приезжали родственники, по-моему, это было совсем нереально. Заключённые могли получать письма, даже посылки, но уже вскрытые. Отправлять письма можно было только два раза в месяц, конверты нужно было бросать в специальные ящики в незапечатанном виде. Запретов было намного больше. Нельзя было разглашать сведения о лагере. Но кому и как разглашать, если даже почту проверяли?! Конечно, запрещалось выходить за пределы зоны лагпункта (колонны). Ну и главное — запрещалось «подходить вплотную к изгороди в жилых зонах и к запретным ограждениям и знакам на объектах работ, приближаться ближе, чем на 7 метров к конвоирам и часовым», именно этих пунктов касалось Примечание: «Нарушение пунктов влечёт за собой со стороны служебного наряда применение оружия». К чему это могло приводить, понятно. Охрана часто занималась беспределом. Салангин рассказал о таких фактах: «Самоохранники были так называемые, из числа зэков, они при сведении счётов привязывали к дереву и потом пристреливали „шестёрок“, других неугодных». Факты введения самоохраны были распространены, хотя в правилах внутреннего распорядка о них нет ни слова. По словам Салангина, «на „голубятнях“ (вышках) сидели самоохранники. Разные были. Как-то один сунул руку в запретку за ковшом с водой — его застрелили. А ему до срока осталось 2—3 месяца…»

Кстати. Интересный факт. Заключённым, оказывается, разрешалось подавать личную жалобу — в запечатанном конверте с указанием адреса и лица, которому она написана. Но в главе о запретах чётко было написано: запрещается «подавать коллективные жалобы и заявления».

Положение большого лагеря — колонны №1 — значительно отличалось от лагпунктов на трассе. Такой вывод я сделала, изучив показания самих заключённых и отчёты по лагерям. В Ермаково всё было на виду у начальства, рядом работали вольнонаёмные, Салангин утверждал, что они могли порой общаться с ними. Было рядом с этим лагерем и кладбище. А это редкость на трассе. Салангин рассказал: «Хоронили из морга, обычно к ноге бирка привязывалась. А на могилах ничего не писали — кто там захоронен. И хоронили не всех. Бывало, в лес идём, сколотим брус и тащим на себе. В лесу, когда идёшь, то убитый, то застреленный лежит. Побеги были, но редко. Был у нас нарядчик (тот, кто разводит на работы), его фамилия Алимов. Штурманом дальнего плавания был. Хорошо ориентировался. Убежал вместе с блатным. Вернулся блатной один. Где, говорят, второй? Я его съел. За людоедство расстреляли». В отчётах по лагерям подобных фактов я не встречала. Но о побегах из лагерей трассы было известно. Каннибализм в ГУЛАГе бывал, хотя официально об этом пишут только сами заключённые. В справочнике Ж. Росси есть слово «корова», и дано разъяснение: человек, предназначенный на съедение. То же «багаж», «баран» и т. д.

Алексей Павлович поделился и воспоминаниями о самой работе. Он стал неплохим строителем. Постепенно научился у опытных мастеров.

В гражданском посёлке Ермаково строили ПГС — посёлок гражданского строительства, водонапорные башни, пожарку, больницу, ресторан. Салангин рассказал: «Звено, где я работал, было из пяти человек. Строили, например, школу, большая была, я оставил даже на ней след — свои отметки (гвоздями выбил имя и фамилию). А позже — строили железнодорожную станцию, перрон, депо».

Все в лагере знали о КВЧ — культурно-воспитательной части. Её открывали в лагерях с огромной верой в то, что любого заключённого можно перевоспитать, сделать другим. Содержались не только КВЧ, но и КВО (культурно-воспитательные отделы). Подбирались специалисты, которые обязаны были в лагерях вести пропаганду главных ценностей советского общества; применительно к лагерной жизни это были — образцовый труд, укрепление дисциплины, прежде всего трудовой, подъём общекультурного уровня заключённых и организация их досуга. Средства при этом использовались самые разные. Соцсоревнование, система зачётов, доски почёта, лозунги, фильмы. В сфере деятельности КВО и КВЧ были не только агитация «за выполнение и перевыполнение норм», но и курирование культбригад, художественной самодеятельности и даже театров. Всё это было и на Стройке 503. Но не на каждого заключённого воздействовала эта система «перековки» гражданина успешно. Да и формы использования порой были уродливые и ненормальные. Такой пример мне привёл Алексей Павлович: «У меня был китель речника со стеклянными пуговицами, меня зачислили в разряд блатных. И однажды охрана загнала меня в холодную воду и держала там, скандируя: „КВЧ, КВЧ…“ Вызволил меня лейтенант, повезло, одним словом…» Заключённым разрешалось передвигаться по всей лагерной зоне. Салангин помнит, как водили заключённых из лагеря на фильм «Кавалер золотой звезды», где рассказывалось о Герое Советского Союза, который после войны вернулся в родную станицу и, став её председателем, с большими препятствиями восстановил её. Позже сеансы в кино стали платными. Но ходить на них можно было 2—3 раза в неделю.

Очень обстоятельно мы беседовали с Алексеем Павловичем о зачётной системе. Он сразу пояснил, что система в лагерной зоне, где в каждом лагпункте была своя «элита», где верховодили уголовники, была фикцией. Обо всём нужно было договариваться. Будь ты хоть супертрудягой, если у тебя нет контактов с десятником, не получишь желаемые проценты нормы выработки. Оказалось, что Салангин сохранил свою зачётную книжку. Она была передана в Игарский краеведческий комплекс «Музей вечной мерзлоты». В ней по годам занесены все главные сведения. В основных графах: месяц, квартал; % выполнения плана месяца; количество отработанных дней за месяц; зачтено рабочих дней за квартал; новый конец срока наказания. Итог выведен на страницах «Поощрения и взыскания»: «1-й квартал 1952 г. — 28 дней, за 2-й квартал — 46 дней, за 3-й квартал — 48 дней, 4-й — 100 дней. Конец срока наказания — 31 августа 1958 г.». На самом же деле всё сложилось куда более успешно — была объявлена амнистия после смерти Сталина.

Фотографирование заключённым было запрещено. Но каким-то образом у некоторых из них появлялись снимки, вот и у А. П. Салангина тоже сохранилась фотография, она тоже передана в музей.

«В 1953 г., когда узнали о смерти Сталина, — рассказал Салангин, — работа пошла медленнее, чувствовалась растерянность, мы стали потихоньку самодельничать: мастерили чемоданы, к ним замки. Многие пили, находили спирт. Вскоре стало известно, что с навигацией начнут всех вывозить. Сначала тех, у кого сроки большие, потом нас — амнистированных. Некоторые дали согласие ехать на Новую Землю строить атомный полигон. Там обещали большие деньги. В Ермаково при нас дома стали разбирать и вывозить в Туруханск, Игарку».

А. П. Салангин вместе с партией амнистированных приехал в Красноярск: «На пароходе „Серго Орджоникидзе“ был знакомый капитан, и я ехал в 1-м классе. Так началась жизнь на воле. Снова работал речником — плоты таскали по Ангаре, затем в нефтегазразведке работал, в 1959 г. был снова в Ермаково. Здесь и женился на Анне Александровне Похан, работавшей поваром в столовой. Переехали в Игарку. Жена умерла недавно, остался один». С горечью рассказал Салангин о своём одиночестве: «Работал в детском саду, помогал, чем мог. Пенсия 4 тысячи рублей, сейчас на неё много не купишь. Вспоминаю последние годы в Ермаково в лагерях: мы жили лучше, чем сейчас пенсионеры».

Последняя фраза Салангина довольно часто цитируется разными СМИ. Нужно только учитывать, что сказал эти слова Алексей Павлович в тяжёлое время кризиса 90-х гг., когда даже пенсионеры в Игарке получали пенсию с задержками и не наличными, а талонами, а по ним купить можно было далеко не все продукты.

Столкнулась и с таким фактом. Высказывания Салангина сравнивают с рассказом Марии Васильевны Еремеевой о жизни в Ермаково. Рассказ этой женщины тоже записывала я. Она из числа вольнонаёмных, приехала в Ермаково из Игарки по доброй воле. Расскажу о судьбе Марии Васильевны и её семьи, чтобы было до конца понятно, что это совсем другая история.

Семья натерпелась голода и лишений в годы Великой Отечественной войны. Мария Васильевна рассказала: «Жили в станке Карасино, работали в колхозе, ловили рыбу. Постоянный холод, нас загоняли в воду и заставляли петь песни, чтобы не думать о холоде. Тянем невод, а зубы стучат, слов не разобрать. А кормили нас за это — 200 грамм рыбы на одного человека. Мы сами возили бочки с рыбой в Игарку, а оттуда брус привозили, прораб расскажет, что и как делать, а мы сами строим дом. Голод был настолько сильный, что мы часто видели трупы замёрзших людей».

В 1952 г. семья Еремеевых решила переехать в Ермаково, прослышали, что там пайки хорошие и условия лучше. Из рассказа М. В. Еремеевой: «В Ермаково жили семьёй в отдельном доме, имели свой огород, выращивали картофель, овощи. В семье воспитывалось четверо детей. После военных лишений, голода, жизнь в Ермаково была куда благополучней. Посёлок рос буквально на глазах, строили аккуратно. Идёшь утром, заключённые пилят руками чурки, назавтра проходишь — уже на этом месте дом готов. И мы всегда удивлялись, когда они спали?»

Мария Васильевна рассказывала мне и о том, что в самом посёлке жили наряду с вольнонаёмными люди, отбывавшие небольшие сроки. Одна женщина поведала Еремеевой, что осудили её за украденный на работе клубок шерсти, другая — за початок кукурузы. Мария Васильевна добавила к этому: «Эти люди не выделялись среди нас ничем. И не могу сказать, что были они голодными. Зачастую нам, вольнонаёмным, доводилось покупать у осуждённых излишки продуктов. Поэтому ни я, ни мой муж Александр Иванович Еремеев (он работал вахтёром на проходной) не верили в то, что рассказывают о голоде или недоедании в Ермаково в 1952 г. Но мы, конечно, не видели заключённых из зоны, которые имели большие сроки».

Сам посёлок в 1952 г. был уже большим. Это запомнила вся семья Еремеевых. И рассказывали об этом с некоей гордостью и в то же время сожалением: «Кроме жилых домов — деревянных — было около шести магазинов, поликлиника, гостиница (была оформлена резными фигурами, особенно запоминались медведи), школа-десятилетка, несколько корпусов занимал Дом младенцев, куда сдавали детей заключённых матерей, был в посёлке даже ресторан».

В Ермаково был свой сангород, а в нём — несколько корпусов для больных, лечили здесь как вольнонаёмных, так и заключённых. И все в один голос говорили: «Врачи были собраны именитые, например, профессор Богданов, хирург. Его слава шла далеко за Ермаково».

Мария Васильевна с горечью рассказывала о том, как семья покидала Ермаково: «В 1953 г. заключённых стали вывозить рекой и самолётами, всё в посёлке стали разбирать, рушить. Много тогда порубили одежды, валенок. У нас на глазах кромсали швейные машины (швейных мастерских было много в Ермаково). Многие дома — сборные — перевезли в Игарку.

Люди оставляли всё в квартирах и уезжали, хотя не хотелось. Жили здесь сытно, добром обзавелись. Выехала наша семья в 1964 г., потом оставались три семьи, но и их вскоре вывезли».

Дочь Еремеевых — Любовь Александровна Шевчук — тогда же рассказала мне о школе №15 имени Николая Гастелло в Ермаково. Её ведь тоже строил Салангин. Просторная, светлая, с огромными окнами. Таких больших школ в Игарке не было. С вместительным спортзалом и мастерскими. Остались самые добрые воспоминания о счастливой школьной поре в Ермаково.

Школа в Ермаково. 50-е гг. Автор неизвестен. Из личного архива

ГЛАВА 5. Общение с А. С. Добровольским

Сейчас уже и не помню, кто подсказал найти публикации в газете «Московский комсомолец» Александра Сергеевича Добровольского. Раньше сделать это было непросто. В наше время легко в интернете обнаружить, что «А. С. Добровольский — корреспондент отдела репортёра и светской жизни. Публиковаться в „Московском комсомольце“ начал ещё в 1986 г., будучи преподавателем вуза. С 1998 г. зачислен в штат редакции. Основное направление работы — архивные и исторические расследования, краеведение. Для поиска информации часто совершает поездки по малоизвестным местам России… За свои публикации был неоднократно удостоен звания лауреата журналистских конкурсов, а также награждён дипломами МЖД, Российского военно-исторического общества».

Вот и в январе 2026 г. увидела сообщение о том, что журналист «Московского комсомольца» А. С. Добровольский удостоен премии за многолетнюю работу и создание цикла исторических материалов.