Буран — шедевр СССР

А накануне отъезда Тани мы навестили Сашу Дудеева. Он находился в психиатрическом отделении госпиталя, куда его определило командование полигона после ряда дисциплинарных взысканий. Саша сказал, что его, скорее всего, комиссуют по болезни, которой у него разумеется нет. И это, похоже, это единственный способ уволить из армии офицера.

Уже в отпуске, размышляя над словами Саши, придумал способ, как обойти непотопляемого лейтенанта Макарова. Из отпуска вернулся с надеждой.

А в части ждала новость — начало работ с очередным летным изделием. Работы по приемке ракеты уже шли полным ходом. Теперь в нашей команде самым опытным начальником расчета был я. Время в напряженной суете полетело незаметно.

Отшумели пыльные бури осени, похолодало, а ракета все еще была на старте. Проблемы все те же — низкая надежность электроники. И снова со старта уезжал последним. Когда мы с Петей Ивановым добрались в район эвакуации боевого расчета, ракета уже была в полете. Визуально полет прошел нормально. Народ ликовал. И лишь по дороге на старт узнали, что и этот пуск оказался неудачным. Обломки ракеты упали в трехстах пятидесяти километрах от старта.

Наступил очередной период бездействия части. А я с нетерпением ждал реакции на письмо Тани на имя Л. И. Брежнева. Увы. Никаких сведений из ЦК КПСС ей больше не поступало. Случайно узнал, что на запрос ЦК наше командование ответило, что я давно переменил решение, а моя жена просто не в курсе. Я ликовал. Это тот шанс, который нельзя упустить. Если командование поймет, что обман может раскрыться, оно постарается избавиться от меня способом, которым избавилось от Дудеева.

Время шло, а никакой реакции не было. Постепенно снова впал в состояние депрессии. Мучили ночные кошмары, которые не давали отдыха в период между бесконечными круглосуточными дежурствами. Мои нервы были на пределе. Почти месяц спал по два-три часа в сутки. Но, в этот раз рядом со мной не было никого — ни жены, ни друзей. И в пустые вечера и бессонные ночи я умирал от тоски.

И вот стало известно, что на полигон прибыла комиссия ЦК КПСС. Никто не знал цели ее визита. Но, в период работы комиссии командование уже не смогло проигнорировать мой очередной рапорт об увольнении — он был зарегистрирован.

Меня снова попытались пугать всевозможными карами, но быстро поняли, что бесполезно. В итоге я, как и Дудеев, оказался в палате психиатрического отделения госпиталя.

Через два месяца меня комиссовали. В день, когда выписали из госпиталя, мир улыбался мне яркими красками весны. Но прошел месяц томительного ожидания перемен, а ничего не менялось. Я изнывал от неприкаянности и чувствовал, что еще месяц, и мне снова потребуется помощь психиатров. А приказа об увольнении все не было и не было.

И мне нестерпимо захотелось попасть на место падения ракеты — туда, где находилась почти вся наша команда. Захотелось проститься с товарищами по службе и еще — со своей молодостью, которая, я это чувствовал, уходила от меня вместе с армейской службой.

Это путешествие в центр пустыни едва не стоило жизни. Волей случая, поисковый отряд, с которым отправился за обломками ракеты, заблудился. Вертолетчики нашли нас на третьи сутки, когда мы, высушенные беспощадным солнцем пустыни, уже умирали от обезвоживания.

Я сбежал из госпиталя, куда нас доставили вертолетами, и с трудом добрался на свою площадку. На следующий день мне сообщили, что приказ подписан. Я уволен из армии. Я добился цели, к которой стремился более трех лет, а радости, как ни странно, не было. Те три дня в пустыне что-то во мне надломили.

И вот за два дня из раскаленного ада среднеазиатской пустыни я переместился в зеленый рай умеренно теплого московского лета.

Я по ветру пущу Пыль растоптанных дней, Как на крыльях, домой Полечу налегке. Напоенные счастьем Свободы моей, Песни новых стихов Зазвучат по весне. Нежной зеленью встретят Родные края — Я давно уж забыл Цвет зеленых полей — Там, в цветущих садах, Под журчанье ручья Встречу утро грядущих Бесхитростных дней.

Всего год назад, сочиняя эти строки, именно так представлял себе мгновение освобождения из добровольного рабства. Но все прошло как-то буднично, не столь романтично, как в стихах. И лишь когда взял на руки и обнял мою маленькую доченьку, сердцем ощутил, что в моей жизни действительно произошли радикальные перемены. Правда, пока все перемены шли лишь в одну сторону — я стремительно «обнулялся».

И вот он пресловутый ноль достигнут. Из документов, удостоверяющих личность, у меня на руках лишь предписание — прибыть в военкомат города Харькова. Весь пакет документов направлен туда, а не в Москву, где живет моя семья. Все мое имущество в чемодане. Другого у меня нет. Нет у меня и денег — всё, что полагается, мне должны выдать, когда оформлю «гражданские» документы в Харькове. Неясен и вопрос с пропиской. Ведь дома меня ждут, как гостя, а не в качестве лица, претендующего на жилплощадь. А без паспорта с пропиской меня не примут даже на простую работу. И с какой пропиской? С харьковской в Москве не устроиться..

С этого с «ноля» теперь начнется моя новая жизнь. Хотя, какая она новая? У меня хоть и маленькая, но семья. Совсем недавно, во время краткосрочного отпуска, я перевез ее на новую квартиру на окраине Москвы. Эту квартиру получила теща — на себя, дочь и внучку.

Но, за два дня в Москве я все же кое-что сделал, чтобы, наконец, сдвинуться с нулевой точки. Прежде всего, мы с Таней съездили в Подлипки, где мне удалось разыскать людей, с которыми работал на полигоне, и договориться о работе в центральном конструкторском бюро экспериментального машиностроения — ЦКБЭМ.

Посетил институт радиоэлектроники и автоматики — МИРЭА, в котором предполагал получить дополнительное образование.

В родном городе ждали перемены. Родители получили квартиру в отдаленном районе города, мне незнакомом, чужом. Так что мое возвращение домой оказалось мнимым. Впрочем, отныне мой дом должен быть там, где живет моя семья.

В военкомате «обрадовали» тем, что документы придут не ранее, чем через месяц.

Весь второй день в родном городе провел на кладбище у могилы моей любимой Людочки. Я рассказал ей обо всем, что со мной случилось. Я разговаривал с ней так, словно она была рядом и живой. Проговорив сам с собой целый день, внезапно реально ощутил перед собой страшную бездну, которая навсегда разлучила меня с любимой.

Над могилой твоею цветы Выткали яркий узор. А я знаю, что это ты, Смерти наперекор. Это дыханье твое В прозрачных алмазах-росинках, Это твоя красота В утренней свежести листьев. Для меня ты — мгновенье и вечность. Мгновенье наших встреч И вечность разлуки навсегда.

Этим стихотворением я завершил мой первый роман, озаглавленный “Odnoklassniki.ru. Неотправленные ПИСЬМА другу» и посвященный светлой памяти Людочки Кучеренко.

В том романе я рассказал о наших детстве и юности, о первой любви, которая стала для нас обоих большой любовью на всю жизнь. Там подробно рассказал обо всем, что здесь, в предисловии, изложил конспективно.

А сейчас перед Вами роман о моей «гражданской» жизни в удивительной стране под названием СССР на излете ее существования.

Анатолий Зарецкий

Глава 1. На нулевой отметке

Я проснулся оттого, что кто-то топтался в дверях комнаты. С трудом открыл глаза. Так и есть, на пороге улыбающийся отец с небольшим подносом в руках.

— Проснулся сынок? — спросил батя, хотя, конечно же, увидел, что не сплю. Впрочем, в таком полумраке, если специально не приглядываться, действительно не разглядеть, — Может, поправим здоровье, сынок? Вчера в Мерефу съездил, такой первачок привез. Горит. Градусов на семьдесят потянет, — бодро рассказывал он, пристраивая меж тем свой поднос, на котором обнаружил маленький графинчик, пару рюмочек и несколько кусочков черного хлеба с настоящим украинским салом.

— Привет, батя, — поприветствовал отца, — Не откажусь за компанию. А что так темно? Может, откроем окошко? — потянулся я к плотным оконным занавескам.

— Что ты, сынок! Лучше свет включим, если темно, — вдруг всполошился тот.

— Что за маскировка? — не понял я.

— Да этот дурацкий первый этаж. Такой неудобный. На старой квартире проблем не было. А здесь занавески приходится закрывать. Кто не пройдет, обязательно заглянет. И что за привычки у людей, — возмущался отец.

— Чем это вы там занимаетесь? — заглянул к нам Сашка, средний брат, — Привет, Толик. Понятно. Лечишься после вчерашнего, — тут же определился он, закуривая меж тем сигарету.

— Привет, Санька. Ты что курить здесь собрался? — удивился я.

— Да я потихоньку. Ладно, батя, наливай. А то мы что-то много говорим. А Толик страдает.

— С чего ты взял, что страдаю? — возразил ему.

— Да ты вчера пришел на себя не похожий. Одежда, будто где-то валялся. Как пришел, так и лег. Все признаки, — выложил свои наблюдения Сашка.

Я не стал спорить, разубеждать. Пусть лучше думают, что действительно выпил с кем-то из друзей. Вряд ли поймут, если расскажу, что целый день пробыл на кладбище у могилы Людочки. И промок под проливным дождичком, и высох под теплым солнышком. И за весь день ни крошки, ни капельки во рту. А когда домой пришел, тут же лег и уснул. Слишком переволновался в тот нелегкий день, да и не хотелось, чтобы расспрашивали. Никого не видел с утра, никого не хотел видеть и вечером. Весь день посвятил самому дорогому человеку — любимой Людочке.

Едва выпили по первой, заглянул младший брат Володя. От выпивки отказался, но вскоре, к ужасу некурящего, обнаружил, что в небольшой комнатушке курят трое. Какой кошмар! Выставил всех из помещения, открыл занавески и форточку. Не знаю и не хочу знать ваших порядков. Душегубка, а не комната. При ярком свете дня обнаружил, что белые тюлевые занавески пожелтели от никотина. Ну и ну!

Заправив по армейской привычке кровать, пошел умыться. Боже мой! Из двери кухни в коридор валили густые клубы табачного дыма. Оказалось, наша троица уже окуривала маму и, как оказалось, не только ее. И на кухне все занавески тоже пропитаны никотином. Сколько же лошадок накрылось бы от таких доз, а этим все нипочем. Тут же выгнал бестолковую троицу на лестничную клетку. Поворчали, но гостя послушались.

На кухне мама готовила завтрак, а Тамара, жена Сашки, в той жуткой атмосфере кормила годовалого племянника Сережу. Не обращая внимания на всеобщее возмущение, и здесь открыл весь набор занавесок и форточку. Понятно теперь, почему мама постоянно покашливает. Типичный пассивный курильщик. Скоро и Тамара закашляет, а там и Сережа, как и его непутевый отец, лет с семи задымит с нашим мужским коллективом.

Умывшись, прошел в «большую» комнату. Там уже накрывали стол. Ну и квартирка. Называется, улучшили жилищные условия. Старая квартира на втором этаже нашего двухэтажного домика дореволюционной постройки, и та была больше, да и гораздо удобней, хоть и без туалета и ванной.

Собственно, квартиры там, как таковой, не было. Когда нас переселили из лагеря военнопленных, отцу выделили ее как комнату в коммуналке. Просторная, с высокими потолками, она размахнулась на 35 квадратных метров. Ее перегородили деревянной перегородкой, получив две комнатушки. Был еще и чуланчик — типичная девятиметровка, только без окон.

Топили в основном углем. Запасы дров и угля хранили в сарайчике, расположенном во дворе. Во дворе размещались и «удобства» — в большом кирпичном сарае. Там жили большие крысы, которые никого и ничего не боялись. Они копошились в куче бытовых отходов, которые сюда сносили жители близлежащих домов. Поговаривали, что крысы нападали на детей. Так ли это, не знаю, но без палки мы, дети, да и женщины тоже, в туалет не входили. Дежурная палка всегда стояла у входа.

Воду брали все в том же надворном туалете, где была единственная на всю округу раковина с водопроводным краном. Ее носили оттуда, как в деревне — ведрами на коромыслах. Лишь года через два прямо в наш чуланчик провели водопровод.

Когда мне было лет десять, дом газифицировали. Большую печь сломали, а на ее месте появилась компактная газовая. Уголок у печки огородили, а в большой общей прихожей установили газовые плиты, заменившие привычные керосинки и керогазы. Вскоре, по всеобщему согласию, прихожую перегородили, и получились три небольшие кухоньки. Самая удобная оказалась у нас. Она единственная вышла не проходной, как у соседей, и стала только нашей кухней-прихожей. Благодаря этой самодеятельной перестройке, в каких-то документах, составленных комиссией по инвентаризации, это безобразие почему-то обозвали трехкомнатной изолированной квартирой, а потому отца долго не ставили в очередь на улучшение жилищных условий.

И вот их, наконец, «улучшили», как оказалось, всего на один квадратный метр. По проекту новая квартира значилась двухкомнатной, площадью 36 квадратных метров. Но «умельцы» быстренько установили дебильную кирпичную перегородку, разделив большую комнату на две маленькие — восьмиметровку и шестнадцатиметровку. Заодно разделили пополам и единственное окно, выходящее на лоджию, отчего обе комнаты стали темными. Даже днем в них наблюдался устойчивый полумрак, усугубляемый постоянно закрытыми занавесками.

— Батя, как же ты, следователь, допустил, что тебя так бессовестно нагрели? — спросил отца, едва сели за стол.

— Что нагрели, то нагрели. В ордере ее записали трехкомнатной, а общую площадь вписали в графу «Жилая». Когда уличил, начальник тюрьмы сказал по-простому: «Ты, Афанасий, уже пенсионер. Не хочешь, не бери. Желающие найдутся, а ты снова будешь лет десять первым на очереди, пока еще один дом не построим. А там, глядишь, она тебе вообще не понадобится». Так-то. Грубо, но доходчиво. А когда ему сказал, что в ордер почему-то не включили невестку с внуком, рассмеялся. Вот тебе и выход, говорит, думай. Так что неизвестно, сынок, кто кого нагрел. Вот я и подумал. Пусть Сашка с Тамарой и Сережей там остаются. А тут ты появился. На троих нам эту квартиру могут и не оставить, а на четверых обязаны.

— Батя, я в Москве буду жить. Там теперь моя семья. Вот оформлю документы и поеду, — невольно сообщил о своих планах.

— А ты с нами посоветовался, прежде чем принимать такое решение? — тут же взорвалась мама.

— Мама, ты меня удивляешь. Вы сами устроилили меня в военное училище. Оттуда, тоже меня не спросив, направили служить в Казахстан. Если бы остался в армии, все время службы прожил бы в Ленинске. Таких там полно, кто еще с основания города живет. И лишь лет в сорок пять вырвался бы оттуда. Да еще неизвестно, где бы мне предоставили жилье.

— Ты бы все равно в Харьков приехал, как сейчас, — продолжила гнуть свою линию мама.

— Мама, я уволен из армии, и сейчас фактически на нулевой отметке, как у нас в части говорят. Самое время подумать, как жить дальше. Вот я и думаю. В Москве масса предприятий по моему профилю, а в Харькове — всего одно, и то не по моей специальности. Да и моя семья живет в Москве.

— Работать можно, где угодно, — все еще пыталась спорить мать. Отец же, похоже, все понял и теперь сидел, нахмурившись и не ввязываясь в разговор, — А эта твоя семья еще неизвестно, примет ли тебя на свою жилплощадь. Тебе не стыдно примаком быть? Ты еще не знаешь, что такое с тещами и свекровями жить, — продолжала она агитировать и запугивать.

— Мама, я не хочу работать, где угодно. Мне хочется работать в конструкторском бюро и по своей специальности. Мне нравится именно такая работа. В Москве уже договорился обо всем. Меня берут старшим инженером в наше центральное конструкторское бюро. Можно сказать, по блату, потому что знают много лет по работе. Был я и в институте радиоэлектроники. Там готовы принять сразу на четвертый курс на вечернее отделение. Ну а про все остальное и говорить не хочется. Не примут на жилплощадь, буду думать, что делать.

— Ладно, давайте завтракать, а то все стынет, — прервал наш спор отец. Я облегченно вздохнул. Первое сражение, похоже, выиграл. Но, увы, вряд ли оно последнее, и сколько их еще предстоит, пока буду «отдыхать» в Харькове, не знаю. Но, думаю, немало. Мама у нас человек упорный.

После завтрака решил съездить на старую квартиру. Там прошли мои детство и юность. Там всё памятно. А здесь — как в гостях. Лишь изредка на глаза попадется то один, то другой предмет, напоминающий о прошлой жизни. Даже мебель и та другая. Ею мама уже похвалилась еще в день приезда. На нее, оказывается, копили деньги, которые им отсылал.

Едва заявил о своем желании, тут же захотели ехать все, включая Тамару с младенцем. Ехать таким табором не хотелось, но выбора не было.

И вот мы уже громыхаем ступенями открытой железной лестницы, ведущей на второй этаж родного дома. Я не был здесь целых два года. На веранде тепло встретила наша соседка тетя Дуся — интеллигентная женщина, бывшая балерина. Пока мама разговаривала с соседкой, а остальное сопровождение неспешно втягивалось в квартиру, немного постоял на веранде. Как всегда, нахлынули воспоминания.

Как и много лет назад я стою на своем привычном месте. А мимо проходит первая осень моей несчастной любви. Моросит мелкий дождик, и душа плачет из солидарности. Природа тихо умирает вместе с надеждой на счастье быть рядом с любимой. Весь двор усыпан желтыми листьями цвета разлуки. А откуда-то с верхнего этажа дома напротив доносится негромкая душераздирающая песня — чья-то непреходящая боль.

Шпав жувтэ калэндажэ, Жувтэ калэндажэ шпав.

Что ж, только и остается — сжечь желтый календарь ушедшей жизни. А что дальше? «Я никогда тебя не забуду, Людочка», — вдруг как заклинание повторяю про себя фразу, с которой плакал в детстве. А сейчас она всплыла в памяти и, похоже, поселилась там навечно, как и бесконечная любовь к моей миленькой подружке, неожиданно ставшей недоступной, чужой.

А вот и она — моя богиня. Легкой походкой она неслышно проплывает над ковровой дорожкой из осенних листьев. Ее гордо поднятая красивая головка так и не качнется в сторону моего приюта, обрекая на вечное одиночество. Она скользнула как легкий ветерок, не возмутив природу, но всколыхнув океан безнадежно любящей души.

Резкий взмах руки и самодельный кинжал глубоко вонзается в древесину подоконника веранды. Вспышка бессильной ярости, обращенная в молнию разящей стали, поглощена рассеченными волокнами мертвой материи. Смерть поглощает все. Чья смерть?

Людочка — это моя жизнь. Людочка — это подарок судьбы, вечную жизнь сулящий. Людочка — это память о первом, еще неизведанном волнении сердца. Людочка — это моя любовь навсегда. Живи, любимая. Живи радостно и счастливо. А я буду тихо стоять в сторонке, как сейчас, и любоваться твоей неземной красотой, чувствуя каждый твой вздох, каждый удар твоего сердца, словно ты это я — недоступная половинка моей бессмертной души.

«НАВСЕГДА» — это слово я вырезал кинжалом на подоконнике веранды в тот дождливый, но еще теплый осенний вечер.

Два года назад эта надпись, сделанная осенью шестьдесят первого года, еще была. А сейчас от нее осталась лишь буква «Н». И нет на свете моей любимой Людочки. Вот уже больше шести лет. Смерть поглотила все.

Нет больше глаз, отражавших Вселенную. Жизнь твоя — чудо неповторимое — Вмиг промелькнула, неудержимая, В вечную память, в твой образ нетленный.

Так ли это? «Нет! Нет! Нет!» — кричит страдающая душа. Людочка — это моя любовь НАВСЕГДА. Людочка — это моя невеста НАВСЕГДА. Живи, любимая. Живи в моей памяти и в моих мыслях. Живи, пока я жив.

— Ты где застрял, сынок? — отвлек от воспоминаний отец, — Мы тебя заждались.

И я, наконец, прошел через кухню тети Дуси и проходную кухню Абрамовых в нашу кухню-прихожую. Здесь ничего не изменилось за два года. А дальше?

Дальше ощущение жилого помещения исчезало. Нет. Письменный стол отца, сделанный еще немецкими пленными, на месте, но в каком виде. Около него два немецких стула. И это вся обстановка комнаты.

В большой комнате стоит наш разваленный старенький диван. Года три я спал на этом диване, когда он был совсем новым. А вот и никелированная кровать с панцирной сеткой. Сколько же ей лет? Трудно сказать, но я помню ее еще по лагерю. А над кроватью на стене висит все тот же репродуктор военной поры. Как ни странно, еще работает. Оттуда несется бодренькая музыка.

Я подошел к окошку в маленькой комнате и взглянул на вход в общежитие «Гигант». Сердце, как всегда, екнуло. Там все без изменений, лишь деревья подросли, да не стало клумб и лужаек напротив здания. Все пространство безжалостно вытоптано стадами бесконечной череды студентов, снующих туда-сюда, не разбирая дорог.

Больше смотреть не на что. Нужен хороший ремонт. Сказал об этом Саньке с Тамарой. Восприняли без энтузиазма. Похоже, эта квартира больше не интересует никого. Странно.

Мы вышли в наш дворик. Он вроде бы остался тем же, то есть, очерченным теми же зданиями и сооружениями. Увы, это уже не тот двор нашего детства, который снится. Наш каштан стал еще солидней. Но, величавые гигантские тополя, засыпающие пухом весь двор, уже лишены своей мощной кроны. Безжалостно кастрированные, они превратились в уродливых карликов — в приземистые толстые столбы, покрытые небольшими шапочками неправдоподобно крупных листьев.

А собственно двор. Теперь это лишь территория. Нет клумб, нет газонов. Нет столов с лавочками и вечными доминошниками. Все утрамбовано, голо, мертво.

— Азохен вей, Майор, — раздался знакомый голосок бабушки Кукли. Боже мой! Она еще жива! Сколько же ей лет — этой бодренькой старушонке, часто реквизировавшей наш мяч, едва он отлетал в сторону ее палисадника? Мне кажется, не меньше ста.

— Азохен вей, бабушка Кукля. Здравствуйте, дядя Майор, — поприветствовал соседку и ее зятя, удивительное имя которого в детстве принял за звание, и долго думал, что тот служит в армии или, а скорее всего, в милиции, потому что совсем не ходит в военной форме.

— Толик! — мгновенно узнала она, — Как ты вырос! Ты не уехал в Китай? Как там, в Китае? — забросала своими обычными вопросами.

Почему она решила, что я должен был уехать в Китай, не знаю. Но, всякий раз, когда приходил в увольнение из казармы, или позже приезжал в отпуск, непременно расспрашивала меня о моих делах в Китае. Старость не радость. Я обнял ее и утешил: «В Китае хорошо». Она радостно закивала головой.

Вечером во время семейного ужина предложил сделать ремонт квартиры своими силами. Опыт ремонтных работ у меня был. Да и время моего вынужденного безделья пройдет не в пустых разговорах о моем будущем «на гражданке», а в реальной работе с пользой для всех.

Как ни странно, моя инициатива не нашла поддержки семьи. Даже мама высказалась против ремонта старой квартиры.

— Тут в этой квартире дел столько, что за год не переделаешь. Если хочешь, можешь хоть завтра начинать. Прямо с ванной. Там горячая вода течет. Целый бак натекает за час. Не выльешь вовремя — зальет. То же на кухне. Вот тебе и новая квартира, — тут же озадачила мама. Что ж, завтра и начну.

С утра встал рано, когда все еще спали. Дефект оказался сложным. И я отправился в ЖЭК. К моему удивлению, заявку не приняли, хотя были обязаны. Причина отказа рассмешила — на складе нет именно этой детали. Тут же поступило традиционное предложение — договориться с сантехниками.

Аварийную работу сделают вне очереди? Какое счастье! Меня подвели к мастеру, у которого «случайно оказалась своя деталь». Да-а-а. Жизнь на гражданке имеет свои особенности, но, похоже, такая же паскудная, как и в армии.

— Трояк за деталь, пятерка за работу. Идет? — определил цену вопроса мастер.

— Идет, — ответил ему, прекрасно понимая, что по заявке эту работу должны сделать немедленно и бесплатно.

Но, приключения не кончились. Минут через пять снова подошел мастер.

— Знаешь, мы втроем будем работать, а то я не помню, где у вас горячую воду перекрывать.

— Хоть впятером. Мне, какое дело.

— Как какое? Трояк за деталь, да по пятерке на нос. Идет?