История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 3

Его алчность к приобретению всевозможными средствами земель и владений от этого нисколько не была менее пылкой. Совсем недавно он снова выиграл, благодаря влиянию, кое имел на парламент, процесс, исход коего вызвал всеобщий ропот. Дочь сира де Куси вышла замуж за мессира Анри де Бара, который умер в крестовом походе; оставшись вдовой, она, как говорили, подобно многим другим женщинам, уступила желаниям герцога Орлеанского. Он воспользовался этим, чтобы заставить продать себе землю Куси за умеренную пожизненную пенсию. Дама де Бар вскоре умерла, и её семья, согласно закону о фьефах, захотела осуществить право выкупа на землю Куси; это то самое дело, в котором, вопреки ожиданию ученейших людей, герцог Орлеанский одержал верх. Наконец, последняя попытка, казалось, увенчала столь многие злоупотребления властью. Пока король был болен, герцог Орлеанский присвоил себе самому управление Нормандией и отправился в провинцию, дабы вступить во владение этой великой должностью. Коменданты крепостей отказались признавать его и передавать их ему; горожане Руана, коим он приказал доставить своё оружие в замок, ответили, что оно нужно им для защиты своего города и для охраны его именем короля.

Герцог Орлеанский тогда вернулся к королю, который обрёл некоторое здоровье, и просил его утвердить его в этом управлении. Король согласился на это, но прежде пожелал поговорить об этом со своим советом. На сей раз притязание герцога Орлеанского было столь чрезмерным, что некоторые из советников имели мужество сказать королю правду: «Монсеньор, — сказали они, — Нормандия есть самая богатая провинция вашего королевства; необходимо, чтобы должностные лица, кои управляют ею, были назначаемы по вашему выбору, смещаемы по вашей воле, а не по воле другого. Если бы король, ваш отец, был ещё жив, мы полагаем, что он не отдал бы её даже вам самому, своему старшему сыну и преемнику: это против блага королевства». Это сопротивление придало смелости некоторым из главных сеньоров; они изобразили королю состояние дел и, сверх крайнего расстройства финансов королевства, сообщили ему, что нет средств для удовлетворения его собственных нужд, ни для повседневных расходов его дома. Он узнал, что его дети пребывают в ещё большем забвении; он призвал дофина, ребёнок признался, что это правда, но что королева своими ласками взяла с него обещание скрывать это от короля. Гувернантка также подтвердила то, что сказал дофин; король, тронутый тем, что эта женщина с таким рвением и верностью восполнила небрежение матери, сердечно поблагодарил её и подарил ей золотой кубок, из которого имел обыкновение пить [16].

Король, будучи таким образом просвещён относительно печального состояния королевства и дурного правления, выказал некоторую волю и решился собрать торжественный совет, дабы принять в нём меры; он пожелал, чтобы все принцы его крови присутствовали на нём; герцог Бургундский был призван. Он решил прибыть в Париж, дабы быть Господином. Он отбыл из Арраса 16 августа с примерно восемьюстами рыцарей Бургундии и Фландрии и сделал распоряжения, чтобы более значительные силы присоединились к нему. Он поспешил, и вскоре узнали, что он находится в Лувре, неподалёку от Парижа.

Герцог Орлеанский никак не ожидал этого события. Военные приготовления герцога Бургундского не обеспокоили его. Он мог полагать, что они предназначены против англичан. Ему недоставало денег и вооружённых людей. Город Париж был объят яростью против него и против королевы. В народе считали достоверным, что люди Меца, задержав повозки, которые эта принцесса отправляла в Германию, обнаружили их нагруженными деньгами: и что, таким образом, поступления от этого жестокого налога, под которым стонал народ, достались чужеземцам. В этой крайности герцог Орлеанский и королева сочли, что у них нет иного выхода, кроме бегства. Ничего никому не говоря, они отправились в замок Пуйи-ле-Фор близ Мелена, оставив лишь приказ герцогу Людовику Баварскому и маршалу Бусико отвезти на следующий день дофина и его братьев; герцог Беррийский, герцог Бурбонский, король Сицилийский, король Наваррский не были ни о чём спрошены, всё делалось без их ведома. Король за несколько дней до того снова впал в болезнь.

Герцог Бургундский узнал в Лувре об этом отъезде королевы и герцога Орлеанского. Он тотчас сел на коня, надеясь ещё успеть помешать тому, чтобы дофин был увезён. Прибыв в Париж, он узнал, что герцог Баварский, несмотря на сопротивление слуг дофина, похитил его, переправил через Сену на лодке и направился по дороге на Вильжюиф. Не сходя с коня, не останавливаясь ни на мгновение, герцог Бургундский крупной рысью пересек Париж со своей свитой и настиг дофина в Жювизи между Вильжюифом и Корбеем. Он предстал перед ним, весь покрытый пылью; почтительно приветствуя его, он спросил, куда он едет и не предпочёл ли бы он вернуться в Париж: ребёнок ответил, что да. Он был в носилках с юной дочерью сира де Монтегю, ребёнком его возраста. Рядом с ним верхом были его дядя герцог Баварский, маркиз дю Пон, сын герцога Барского, сир де Даммартен и сир де Монтегю. Герцог Баварский выступил вперёд: «Господин герцог Бургундский, — сказал он, — позвольте монсеньору Аквитанскому, моему племяннику, проследовать к королеве, его матери, и к его дяде, монсеньору Орлеанскому. Его ведут туда с согласия короля, его отца». И он запретил кому бы то ни было останавливать носилки, в которых находился дофин. После кратких слов герцог Бургундский воскликнул: «Однако его вернут, и в бороду всякому, кто захотел бы этому воспротивиться». Он приказал своим людям повернуть лошадей, и юный принц снова направился в Париж в сопровождении бургундцев, в то время как его свита быстро бежала, дабы принести эту весть королеве и герцогу Орлеанскому. Они обедали в замке Пуйи и, опасаясь увидеть прибытие вооружённых людей герцога Бургундского с часу на час, поспешно спаслись в Мелен [17].

Тем временем герцоги Беррийский и Бурбонский, короли Наваррский и Сицилийский приняли сторону герцога Бургундского. Как только они узнали, что дофин возвращается, они вышли ему навстречу в большом убранстве. Юный принц проследовал через Париж среди приветствий горожан и был доставлен в Лувр, всегда в сопровождении герцога Баварского. Герцог Бургундский сперва разместился в Лувре в комнате Святого Людовика и выставил сильную стражу вокруг замка.

Уже на следующий день, 26 августа, он велел созвать большое собрание из принцев, прелатов, советников короля, университета и главных представителей буржуазии. Он поручил председательствовать на нём дофину; и, испросив у него на то позволение, велел прочесть одним из своих секретарей своего рода увещевание, составленное примерно в следующих выражениях:

«Жан, герцог Бургундский, Антуан Бургундский, герцог Лимбургский, и Филипп Бургундский, граф Неверский, ваши нижайшие и послушнейшие подданные, признавая верноподданно, как то и подобает, что каждый в вашем королевстве обязан служить вам, любить и обязываться перед вами после Бога, и что недостаточно воздерживаться от причинения вам вреда, но что надлежит и должно доводить до вашего сведения то, что делается или замышляется против вашей чести и выгоды; зная, что те, кто связан с вами близостью родства, брачными союзами или крупными сеньориями, обязаны к этому более особо: посему, наш всемилостивейший и верховный государь, мы, кто по сим основаниям чувствуем себя связанными с вами, кто являются вашими подданными, рождёнными в вашем королевстве, и, милостью Божьей, рождёнными от вашего рода и вашими кузенами; а именно я, Жан, вашей милостью герцог Бургундский, пэр Франции, декан пэров, граф Фландрии и Артуа; я, Антуан, граф Ретельский, кастелян Лилля; и я, Филипп, граф Неверский, барон Донзи. Кроме того, по вашей милости и вашей снисходительности, а также и нашей всемилостивейшей и верховной госпожи королевы, вы заключили брак моего дражайшего и высокочтимого господина, монсеньора герцога Гиеньского, дофина Вьеннского, вашего старшего сына, с вашей нижайшей подданной, дочерью меня, герцога Бургундского, а также брак мадам де Шароле с моим сыном.

«Более того, мы обязаны к этому отцовским заветом; ибо монсеньор наш отец, да упокоит Бог его душу, ваш нижайший и послушнейший подданный, ваш дядя, тот, кто так нежно вас любил и вскармливал во время вашего детства, кто столь благородно вас воспитал, кто столь верно служил до своего конца и вам, и вашему королевству, повелел в свой последний час мне, герцогу Бургундскому, и мне, герцогу Лимбургскому, и взял с нас обещание превыше всего на свете служить вам и повиноваться вам; по сей причине и по тем, кои мы изложили выше, и по чрезвычайно великой привязанности, которую мы имеем к вам, к госпоже королеве, к монсеньору Гиеньскому, ко всей вашей благородной семье, дабы не преступить упомянутые узы и обязательства, притворяясь и скрывая от вас ущерб, который наносят вам и вашему королевству, вероломство и Божье негодование, нам необходимо, как нам кажется, изложить вам и объявить о вещах, кои делаются во вред вам и вашему королевству: кои разделяются, по нашему мнению, на четыре пункта.

«Первый и главный касается вашей особы, о коей, сколь бы необходимо это ни было, не пекутся должным образом с вашего пробуждения до вашего отхода ко сну; часто вас так изнуряют, что нет человека, достаточно крепкого умом и телом, чтобы не быть этим встревоженным. Что касается советов, кои вы часто держите, на них обсуждают то, что должно причинить вам ущерб, и под покровом и притворным видом блага часто без оснований требуют то, что принадлежит вам. Когда вы отказываетесь дать то, что просят, есть такие, кто воспринимает ваш ответ весьма странно, и даже люди вашего совета похищают ваши драгоценности и вашу посуду. Часто также они отдаются в залог по весьма ничтожным поводам, столь малым стало имя короля. В то же время ваши верные служители не имеют от вас ни благодеяний, ни даже аудиенции, разве что с великой опасностью; они не осмеливаются говорить с вами так, как хотели бы и как это было бы весьма необходимо для вашей чести, для вашего блага, для состояния вашей особы и вашей благородной семьи.

«Второй пункт относится к вашему правосудию, коим в прошлые времена ваше королевство славилось превыше всех прочих; оно есть главное основание вашей сеньории; тогда все должностные лица, особенно самые благородные, назначались по великому и зрелому избранию, дабы блюсти ваши права и суверенитет и вершить правосудие малым, как и великим. Ныне же всё обстоит совершенно иначе; ибо обычно ваши должностные лица назначаются по просьбам и подношениям, адресованным не вам, а тем, кто помогает им получить их должность, и они владеют ими не для вас, а против вас, отчего ваши права и доходы много уменьшены.

«Третий пункт — это ваше домениальное владение, которое управляется столь плохо, что многие из ваших замков, домов и строений почти в руинах; ваши леса, реки, пруды, ярмарки и рынки, ренты и доходы весьма часто урезаны.

«Четвёртый пункт относится к церковным людям, кои многими способами обременены и угнетены как обложениями со стороны должностных лиц правосудия, так и постоем вооружённых людей, кои портят им все их припасы и кои, уходя, часто налагают на них выкуп. Им чинят столько, что едва многие из них имеют чем жить или совершать божественную службу. Кроме того, дворяне и благородные господа иногда призываются под предлогом, что вы собираетесь вести войну, и они не получают жалованья. Также часто, дабы исполнить свой долг перед вами, дабы снарядиться и вооружиться, они продают своё движимое имущество и свои земли за бесценок. Ибо они не могут извлечь от своих людей или своих рент достаточно, чтобы покрыть великие расходы, кои на них возлагают. Что до вашего народа, совершенно ясно и очевидно, что он идёт к своей гибели. Добрые люди удручаемы и разоряемы бальи и прево, особенно откупщиками талий, и некими вооружёнными людьми, коих держали и коих держат ещё без причины за счёт народа. Вот что заставляет опасаться, как бы Бог не прогневался за это, если вы не примете мер.

«Все эти вещи делаются под покровом войны, которую вы ведёте против ваших врагов, к коей, однако, не применяют никакого достаточного средства, несмотря на столько зол, кои они причинили вашему королевству и его союзникам во времена ваших предшественников, короля Филиппа и короля Иоанна. С тех пор они злодейски взяли в плен и изгнали из своего королевства короля Ричарда Английского, вашего сына по союзу; они долго удерживали против вашей воли госпожу королеву Английскую, вашу дочь, и до сих пор удерживают часть её имущества, сколько бы на это ни жаловались. Недавно они также убивали и грабили на море, вдоль берегов вашего королевства, многих ваших подданных и союзников и разорили многих богатых людей, купцов или иных. Они опустошили многие земли вашего королевства, предали огню многие места, в Пикардии, во Фландрии, в Бретани и в Гиени, и причинили великие и невосполнимые убытки.

«По этим причинам и многим другим вам надлежит, наш всемилостивейший государь, не начинать войну, а затем бросать её, как то делают, но вести её решительно и поддерживать. Если вы промедлите долее с её ведением, вы потерпите ещё больший ущерб, и это может быть вменено в весьма великую вину вашему совету, ибо в настоящий момент ваши враги разделены между собой и имеют великие дела с валлийцами, шотландцами и другими; если бы случилось, что они пришли к согласию или заключили мир или перемирие со своими врагами, они могли бы причинить гораздо больше зла вашему королевству.

«И кажется вполне, что вы имеете или должны иметь средства вести эту войну; ибо у вас есть весьма красивое домениальное владение, которое стоит достаточно и с избытком; у вас есть субсидии [aides], установленные для ведения войны, и они приносят весьма большой доход; две большие тальи были недавно собраны в вашем королевстве, кои должны были служить для вашей войны, а не для чего иного. Были также произведены крупные займы, из коих, говорят, весьма мало было употреблено на войну; остаток должен был бы по меньшей мере быть направлен на неё, а не брать путь в чужие страны.

«Весьма опасаться надлежит, что из этого произойдут великие беды, учитывая ропот, который стоит среди церковных людей, дворян и других вашего королевства; могло бы воспоследовать великое волнение, которое было бы весьма опасно, и более чем когда-либо. Да сохранит нас от этого Бог, хотя это причиняет великую боль сердцу каждого верного подданного вашего королевства видеть столь крупные финансы, приносящие столь мало действия и пользы. Вот почему мы, кто, как было сказано, имеет столько обязательств перед вами, вашим королевством и вашей благородной семьёй, не можем более с честью скрывать от вас вещи, столь вам противные, как то может ясно явствовать, и кои могли бы стать ещё более таковыми, если бы не было вскоре приложено средство; иначе мы навлекли бы на себя негодование Бога, вас, госпожи королевы, вашей благородной семьи и всех благоразумных людей вашего королевства.

«И мы не желаем при этом оскорблять, унижать, вредить, преследовать кого бы то ни было, мы не просим иметь какую-либо власть в управлении, мы желаем лишь верноподданно исполнить наш долг перед вами, и мы смиренно умоляем вас, дабы вы соблаговолили вскоре устранить упомянутые неудобства, и дабы вам было угодно доставить пред ваше лицо людей хорошо избранных и неподозрительных, кои советовали бы вам законно, дабы затем хорошо и быстро исполнить совет, коий они вам дадут. И для сего мы предлагаем вам наши тела, наши достояния и наших друзей, а также тех, кто пожелает верно служить вам.

«Мы не могли бы ни видеть, ни терпеть, чтобы таковые неудобства и убытки продолжали причиняться вам, вашей благородной семье и вашему королевству, и наше намерение — не отступать, пока не будет этому оказано содействие».

После этого чтения герцог Бургундский взял слово и добавил, что если он пришёл в Париж в сопровождении стольких вооружённых людей, то это с согласия короля: что нужно охранять его от врагов, коих он имеет в королевстве: что нечего опасаться его вооружённых людей: что, напротив, они обеспечат безопасность города Парижа. Впрочем, он ничего не сделал, сказал он, иначе как по воле герцога Аквитанского и других принцев. На это герцог Аквитанский поднялся и сказал, что если герцог Бургундский привёз его обратно в Париж, то это действительно с его согласия и по его свободной воле.

Затем выступил сир де Сен-Жорж из славного дома Вьенн, большой друг герцога Жана. Испросив аудиенции у дофина: «Всепревосходнейший принц, — сказал он, — я узнал, что некоторые обвиняют меня в преступлении за то, что я оказал помощь и совет монсеньору Герцогу в этом предприятии; но я громогласно утверждаю, с надлежащим уважением к вам и присутствующим, что я сохранил свою верность и нет на мне преступления. Если кто-либо желает утверждать противное, я подтвержу это своим телом против его тела». Сказав это, он бросил перчатку к ногам герцога Гиеньского; никто её не поднял. Сир де Шалон и многие другие бургундские рыцари собирались сделать то же самое; Канцлер призвал их к молчанию, сказав им, что не об этом речь.

В это время герцог Орлеанский находился в Мелене, исполненный великого гнева; он говорил во всеуслышание, что умер бы тысячу раз, нежели стерпел бы оскорбление, нанесённое королеве и ему. Он тотчас написал в Парламент, называя покушением на королевское величество действие герцога Бургундского. Он рекомендовал превыше всего не допускать в город чужеземных вооружённых людей [18].

Магистраты и мудрые горожане города Парижа пребывали в великой тревоге. Они видели, что обе партии собираются прибегнуть к оружию, опустошить страну и сделать народ ещё более несчастным. «Да промышлит Бог о том, что произойдёт, — говорили они, — ибо на Него надлежит возлагать надежду и упование, а не на принцев и сынов человеческих, от коих не должно ожидать спасения [19]».

Всё, что они видели, усиливало всеобщий ужас. Герцог Орлеанский призывал именем короля вооружённых людей со всех сторон, в то время как подкрепления, коих ожидал герцог Бургундский, начинали прибывать. Герцог Лимбургский проследовал через город во главе восьмисот вооружённых людей и разместил их в гостиницах вокруг Лувра. Жан Баварский, епископ Льежский, шурин герцога Бургундского, прибыл с шестью тысячами человек и также вошёл в Париж. Две тысячи бойцов, прибывших из Графства и герцогства Бургундского, сперва разграбили Ланьи, затем расположились между Парижем и Понтуазом. Люди герцога Австрийского, графа Вюртембергского, графа Савойского, принца Оранского находились в Провене и в Бри. У моста Сен-Максанс расположились люди Фландрии, Эно, Брабанта, Голландии и Зеландии. Именно они причиняли наибольший ущерб. В то же время герцог Беррийский укреплял свой отель Нель в Париже и окружал его деревянной оградой. Герцог Бургундский велел поставить ворота на улицах, которые примыкали либо к Лувру, либо к его отелю Артуа; по его приказу также сооружались деревянные укрытия для размещения арбалетчиков. Каждую ночь стража составляла пятьсот человек.

Горожане, всё более испуганные, отправили депутацию к герцогу Беррийскому, чтобы узнать, что им надлежит делать. Был проведён совет, и было решено, что герцог Беррийский будет уполномочен охранять герцога Гиеньского и город. Он тотчас велел закрыть все ворота города, кроме ворот Сен-Жак и Сент-Оноре. Он разместил отборную стражу из рыцарей вокруг дофина; ключи от Бастилии были потребованы обратно у сира де Монтегю, и сир де Сен-Жорж получил над ней командование; наконец, горожанам было позволено снабдиться достаточным оружием и иметь цепи для защиты своих улиц. Это было великой радостью для простого народа, который уже был весьма благосклонен к герцогу Бургундскому; знали, что он всегда противился тальям; были известны прекрасные увещевания, кои он только что произнёс и коих он распространил повсюду копии; говорили, что он пришёл, дабы помешать королеве увезти дофина в Германию; он изо дня в день восстанавливал привилегии города. Менее чем за восемь дней было выковано и установлено на улицах более шестисот цепей.

Однако каждый не менее того опасался войны. Хотя герцог Орлеанский не имел сторонников в Париже и все принцы были согласны с герцогом Бургундским, не было никого, кто не желал бы примирения. Даже сам король имел несколько мгновений рассудка и запретил прибегать к оружию. Были совершены публичные молитвы о получении сего благодеяния от божественной благости; герцог Бурбонский был отправлен в Мелен, дабы склонить герцога Орлеанского прекратить свои вооружения и позволить королеве вернуться; он нашёл его непреклонным. На следующий день он снова отправился туда с сиром де Монтегю и графом де Танкарвилем и был принят ещё хуже. Собирались уже прекратить всякие попытки соглашения; благоразумные люди добились, чтобы король Сицилийский попытался ещё привести герцога Орлеанского к благоразумию. Поскольку он был принят лучше, университет счёл, что его могут выслушать, и отправил депутатов. Королева отказалась их принять; но герцог Орлеанский, который никогда не затруднялся беседовать с учёными и красноречивыми людьми, хорошо их выслушав, насмеялся над всеми их доводами, привёл им множество красивых цитат и говорил с ними с удивительной лёгкостью; он спросил их наконец, в какие дела они вмешиваются. «Вы не призывали бы солдат в ваши собрания, — сказал им он, — дабы помочь вам разрешить пункт доктрины, и здесь, в военных делах, в вас нет нужды. Возвращайтесь в ваши школы, оставайтесь в вашем ремесле и знайте, что хотя университет и называют дочерью короля, не ему вмешиваться в управление королевством». Король Сицилийский, не в силах ничего сделать, написал герцогу Беррийскому, дабы тот пришёл к нему на помощь. Итак, он отправился в Мелен около 15 сентября и говорил с герцогом Орлеанским с авторитетом, который давали ему его возраст и его ранг в королевстве. Он сказал ему, что герцог Бургундский, возвращая дофина, не сделал ничего, кроме разумного и сообразного с мнением всех принцев; затем он порицал не только мотивы, но и безрассудство его предприятия, указывая ему на малое количество сил, коими он располагал; наконец, он не побоялся заверить его, что если он будет упорствовать, все принцы будут вынуждены видеть в нём лишь общественного врага. На всё это герцог Орлеанский отвечал: «Тот, у кого доброе право, хорошо его защищает [20]».

Тогда каждый приготовился сражаться; с обеих сторон жили в великом недоверии и постоянно опасались быть преданными. Королева особенно выказала ярость против почти всего своего дома, с бранью прогнала благородных дам и девиц, кои до того были в её милости; она велела заключить в тюрьму сира де Варенна, своего оруженосца. Вся эта вспышка заставила говорить о ней ещё хуже.

Тем временем в Париже говорили, что герцог Орлеанский разграбил сокровища короля во дворце Мелена и что он пользуется ими, чтобы заводить тайные сношения в Париже. Капитан ворот Сен-Мартен был заподозрен, посажен в тюрьму, а ворота были замурованы. Однажды ночью попытались взломать отель герцога Беррийского, что распространило великую тревогу. Река была перекрыта цепями; горожане заделали все отдушины погребов, опасаясь пожара. Среди стольких военных людей, безусловно, был повод страшиться; однако герцог Бургундский содержал в большом порядке и строгом повиновении всех вооружённых людей, коих он ввёл в город; он исправно им платил, и припасы не иссякали. В сельской местности дело обстояло иначе, и там совершались великие бесчинства. Авантюристы, коих король Сицилийский ранее собрал для экспедиции в Италию и коих он присоединил к партии принцев, разоряли и грабили больше всех прочих. Лотарингцы из партии Орлеана были, возможно, ещё более жестоки. Крестьяне бежали в укреплённые города, бросая на милость военных людей свои полные амбары и готовые к сбору виноградники [21].

Герцог Орлеанский, собрав силы, которые привели ему герцог Лотарингский, маркиз дю Пон, граф Клермонский, граф д'Арманьяк, сир де Бомануар, сир де Шательро и некоторые другие сеньоры, двинулся вперёд, перешёл Сену и овладел Шарантоном. Тогда герцог Бургундский выстроил своё войско со стороны Аржантёя и Монфокона. Всё, казалось, предвещало битву; знамёна развевались повсюду. Герцог Орлеанский велел изобразить на своих знамёнах сучковатую палку с девизом: «Je l’envie». Что на языке того времени означало: «Я бросаю вызов». Бургундские знамёна изображали рубанок, дабы убрать сучки с палки; девизом было: «Je le tiens» [22].